---------------------------------------------------------------------
     Марк Твен. Собр. соч. в 8 томах. Том 7. - М.: Правда, 1980
     Перевод В.Лимановской
     OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 17 марта 2003 года
     ---------------------------------------------------------------------

     {1} - Так обозначены ссылки на примечания соответствующей страницы.


     Король  (швыряет на  пол  брошюры,  которые  читал.  Возбужденно ерошит
пышную  бороду,  стучит  по  столу  кулаком,  время  от  времени выкрикивает
нецензурные слова;  в промежутках между возгласами опускает голову и,  целуя
крест Людовика XI, висящий у него на груди, покаянно бормочет молитвы; затем
встает,  весь потный,  красный,  и,  жестикулируя, принимается шагать взад и
вперед по комнате). Ох, попадись они мне! (Суетливо целует крест, бормочет.)
Сколько  миллионов я  потратил  за  эти  двадцать  лет,  чтобы  заткнуть рот
борзописцам обоих полушарий,  а  правда нет-нет да  и  просачивается наружу.
Сколько миллионов я потратил на религию и искусство,  а что получил? Ничего.
Никакой благодарности. Газеты умышленно замалчивают мои щедроты. В газетах -
ничего,  кроме клеветы,  оголтелой клеветы,  одной только клеветы. Даже если
все и правда - все равно это клевета, раз направлено против короля!
     Все  до  капли  выбалтывают эти  злодеи:  как  я  обивал пороги Великих
Держав,  со слезами твердя стихи из евангелия, источая благочестие из каждой
поры своего тела,  и  упрашивал их  доверить мне  богатое обширное Свободное
государство Конго с  его  огромным населением,  дабы  я  мог  искоренить там
рабство,  и положить конец работорговле, и вывести этот народ - все двадцать
пять миллионов кротких,  безобидных чернокожих -  из  тьмы на свет,  на свет
нашего благословенного Спасителя,  на свет,  излучаемый его великим учением,
на свет,  озаривший нашу замечательную цивилизацию,  и  осушить их слезы,  и
влить в наболевшую душу радость и чувство благодарности,  внушив им, что они
уже не отверженные,  не угнетенные,  а наши братья во Христе;  и как Америка
вкупе  с  тринадцатью великими  европейскими державами прослезилась и  вняла
моим мольбам; как представители Держав собрались на Берлинскую конференцию и
назначили  меня  главным  распорядителем и  управляющим  государства  Конго,
наделив меня  властью,  но  указав и  ее  границы:  были  детально оговорены
нравственные и  имущественные права местного населения,  от меня потребовали
запретить торговлю  виски  и  оружием,  учредить суды,  обеспечить свободную
торговлю  для  иностранных  купцов  и   коммерсантов,   а   также  свободную
деятельность миссионеров любой  религии и  вероисповедания,  с  гарантией им
личной безопасности. Эти злодеи выбалтывают, как тщательно я подготовил свою
систему  управления и  подобрал  себе  сатрапов  из  числа  своих  "дружков"
бельгийской национальности, и водрузил там свой флаг, и как поймал на удочку
президента Соединенных Штатов, заставив его первым признать и приветствовать
этот флаг.  Ладно, пусть меня чернят по-всякому, я удовлетворен хотя бы тем,
что сумел перехитрить нацию, возомнившую себя самой хитрой. Нечего говорить,
обвел этих янки вокруг пальца!  Пиратский флаг? Ну и что, не отрицаю. Как бы
то ни было, но янки сами же первыми его признали!
     Ох, уж эти мне пронырливые американские миссионеры! И эти разоблачители
- британские консулы!  И  эти ябедники -  предатели-бельгийцы,  состоящие на
официальной службе!  Все они только и знают,  что болтать, как попугаи! Ведь
это они выболтали,  что я  уже двадцать лет правлю государством Конго не как
уполномоченный Великих Держав,  не как их доверенное лицо и  управляющий,  а
как император,  властелин плодородного края,  размеры которого в четыре раза
превышают Германскую империю, как самодержец, ни перед кем не ответственный,
поставивший себя над законом и поправший Берлинскую хартию.  Выболтали,  что
я,  через посредство подставных концессионеров, прибрал к рукам всю торговлю
и не допускаю в Конго ни одного иностранного купца;  что я захватил и крепко
держу это государство,  словно свою собственность, а огромные доходы от него
кладу себе в карман;  что я обратил многомиллионное население в своих слуг и
рабов, присваиваю плоды их труда, зачастую даже не оплаченного, забираю себе
- с  помощью плети и  пули,  голода и пожаров,  увечий и виселицы -  каучук,
слоновую  кость  и  прочие  богатства,  которые  добывают туземцы,  мужчины,
женщины и малые дети.
     Ах,  мерзавцы!  Так и есть,  ничего не утаили! Выболтали и эти и другие
подробности.  Как им только не стыдно?  Ведь они разоблачают короля,  а  это
личность священная и  неприкосновенная,  поскольку она избрана и посажена на
престол самим господом богом,  -  короля,  критиковать которого - кощунство:
ведь  господь  наблюдал  мою  деятельность с  самого  начала  и  не  проявил
немилости,  не  помешал мне,  не  остановил меня!  Естественно,  что  я  это
воспринял  как  его  одобрение,   полное  и  безоговорочное.   Так  мне  ли,
удостоенному великой награды божьей, золотой, бесценной награды, тревожиться
о том,  что жалкие люди бранят меня и осуждают?  (Внезапно вспылив.) Да чтоб
им на том свете...  (Спохватившись,  пылко целует крест и жалобно бормочет.)
Бог меня накажет за такие речи!
     Да,  эти  длинные языки выбалтывают все!  Выбалтывают,  что  я  облагаю
население  непомерными,   прямо-таки  грабительскими  налогами,  и  туземцы,
добывая каучук в невероятно тяжких, с каждым днем все более тяжких условиях,
не могут заработать даже на налоги и должны вдобавок сдавать почти все,  что
они  вырастили  на  собственных  клочках  земли;   а  когда  (длинные  языки
выбалтывают и  это!),  изнемогая от непосильного труда,  голода и  болезней,
отчаявшиеся люди бросают родной кров и бегут в леса,  спасаясь от наказаний,
- мои  чернокожие  солдаты,  завербованные мною  из  враждующих  племен,  по
наущению и  под руководством моих бельгийцев устраивают облавы,  безжалостно
убивают их,  сжигают деревни,  и  если кого еще  щадят,  так только девушек.
Выбалтывается  во  всех  подробностях,  что  я  любыми  способами  истребляю
обездоленный народ ради собственного обогащения.  Но  никто из этих писак не
расскажет, хоть знают прекрасно, сколько трудов я за это же время положил на
внедрение религии,  что  я  посылаю в  Конго миссионеров (выгодной для  меня
масти, как выражаются мои критики!) разъяснять туземцам греховность их жизни
и  повергать их к стопам того,  кто,  всеблагой и всепрощающий,  неизменно и
неусыпно печется о всех страждущих.  Никто из них словечка не замолвит в мою
пользу, все только и знают, что осуждать меня!
     Они  оповестили мир,  что Англия потребовала от  меня создания комиссии
для  расследования жестокостей в  Конго,  и  я,  желая  ублажить  непрошеную
заступницу с ее мерзкой Ассоциацией по проведению реформ в Конго,  состоящей
из графов, епископов, разных там Джонов Морли, университетских знаменитостей
и прочих кривляк,  которым бы только совать нос в чужие дела, назначил такую
комиссию.  Но разве это заткнуло им рты?  Напротив, они кричат, что комиссия
составлена из  моих "палачей Конго",  "из тех самых людей,  чья деятельность
требует расследования".  Они заявляют, что это равносильно тому, как если бы
назначили стаю волков расследовать нападение на овечье стадо. Этим проклятым
англичанам ничем не угодишь*.
     ______________
     * По последним сведениям,  миссионеры,  находящиеся в Конго,  признают,
что комиссия, в общем, по-видимому, склонна рекомендовать проведение реформ.
Один  из  членов комиссии -  известное в  Конго  официальное лицо,  другой -
председатель бельгийского правительства,  третий -  юрист из  Швейцарии.  Но
доклад комиссии будет опубликован лишь  после того,  как  пройдет через руки
короля,  и лишь в том виде, в каком король утвердит его. Пока об этом ничего
не слышно, хотя после окончания работы комиссии прошло уже полгода. Впрочем,
ни  для  кого  не  тайна,  что  обнаружены и  засвидетельствованы чудовищные
злодеяния,   несмотря  на  все  усилия  королевских  приспешников  опорочить
показания  миссионеров.  Человек,  присутствовавший на  одном  из  заседаний
комиссии, пишет: "Эти рассказы, раскрывшие перед комиссией страшную правду о
том,  какими путями добывается каучук,  могли бы тронуть каменное сердце!" В
одном месте,  посещенном комиссией,  приказали кое-что  упорядочить,  но  не
успела комиссия отбыть восвояси,  как положение стало еще более тяжким,  чем
было до  ее посещения.  Что ж,  хорошо,  будем считать,  что король сам себя
обследовал.  Часть дела выполнена. Следующее на повестке дня - расследование
положения в  Конго  державами,  несущими  ответственность за  создание этого
государства.  Одной  из  таких держав являются Соединенные Штаты.  Подобного
расследования добиваются, при помощи петиции на имя конгресса, Лаймен Эббот,
Генри Ван-Дайк,  Дэвид Стар Джорден и другие видные американские граждане. -
Марк Твен.

     А  как  бесцеремонно эти  критики пишут о  моей личной жизни!  Словно я
какой-то  плебей,  фермер или  рабочий!  Пишут,  например,  что мой дворец с
первых дней был не  то  молельней,  не то публичным домом и  развивал бурную
деятельность в  обоих  качествах;  что  я  изводил свою  супругу и  дочерей,
подвергая их  каждодневно жестокости и  унижениям,  и  когда королева обрела
наконец покой в  гробу,  я  не  позволил дочери,  молившей меня  об  этом на
коленях,  взглянуть в  последний раз на  материнский лик;  что три года тому
назад,  не  ограничившись награбленным у  целой нации,  я  отнял имущество у
дочери и,  с целью оправдать себя и довершить преступление, выступил на суде
в качестве опекуна, покрыв себя стыдом в глазах цивилизованного мира. Говорю
же я:  жулики они,  мошенники! Вытаскивают на свет и распространяют подобные
грязные сплетни,  да и любое,  что может восстановить против меня людей,  но
скрывают те  мои  деяния,  которые расположили бы  людей  в  мою  пользу.  Я
потратил на искусство больше средств, чем любой другой современный монарх, и
они это знают. А рассказал ли кто-нибудь об этом? Нет! Предпочитают сочинять
оскорбительные небылицы для  детей  младшего возраста на  основе "чудовищных
статистических данных",  -  хотят  этим  напугать сентиментальную публику  и
настроить ее  против меня.  Вот  образчик их  творчества:  "Если  бы  кровью
невинных жертв,  пролитой королем Леопольдом в Конго,  наполнить ведра и эти
ведра поставить в  ряд,  то  он  протянулся бы  на две тысячи миль;  если бы
скелеты десяти миллионов убитых им и умерших от голода туземцев могли встать
и двинуться гуськом, то для того, чтобы всем им пройти какую-то определенную
точку,  понадобилось бы семь месяцев и  четыре дня;  если бы все эти скелеты
сложить вместе,  они заняли бы большую площадь, чем город Сент-Луис, включая
и  территорию Всемирной выставки;  если  бы  эти  скелеты  разом  хлопнули в
ладоши,  то леденящий душу треск был бы услышан на расстоянии..." Фу,  черт,
надоело!  И не менее фантастичны их примеры, когда они хотят показать, какие
деньги  я  выручил от  перегонки негритянской крови.  Пирамиды египетские из
монет...  пустыня  Сахара,  устланная  ими...  небо,  заклеенное  банкнотами
настолько густо,  что тень ложится на землю,  погружая ее во мрак.  И слезы,
пролитые из-за  меня...  И  сердца,  разбитые мною...  Нет,  эти  писаки  не
собираются оставить меня в покое! (Погружается в раздумье.)
     Ничего...  Зато  я  все-таки  утер  нос  американцам!  И  то  утешение.
(Насмешливо кривя губы, читает Указ президента о признании от 22 апреля 1884
года.)  "...правительство Соединенных Штатов выражает сочувствие и одобрение
гуманным и  благодетельным целям (имеется в  виду мой план захвата Конго!) и
приказывает офицерам Соединенных Штатов на  суше и  на море салютовать этому
флагу, как флагу дружественного государства".

     Надо полагать,  янки теперь не прочь отказаться от своего решения, но я
ведь тоже недаром держу в  Америке своих агентов!  Да и  вообще я  не боюсь:
никакое  государство  и   никакое  правительство  не  могут  себе  позволить
признаться  в   своей  ошибке!   (Самодовольно  улыбаясь,   начинает  читать
опубликованный доклад его преподобия У.М.Моррисона, американского миссионера
в Свободном государстве Конго.)

     "Привожу несколько примеров многочисленных зверств, свидетельствующих о
том,  что король Леопольд ввел в  систему и практикует по сей день грабежи и
жестокости по  отношению к  этому  несчастному народу.  Подчеркиваю:  король
Леопольд,  ибо он,  он один, несет за это ответственность, будучи абсолютным
монархом. Так он сам себя величает.
     Когда  в  1884  году  наше  правительство  заложило  основы  Свободного
государства Конго,  признав его  флаг,  оно  еще не  ведало,  что эта фирма,
выступающая под маской филантропии,  по  сути дела представляет собой короля
Леопольда Бельгийского - одного из самых хитрых, безжалостных и бессовестных
правителей,  какие когда-либо  занимали престол.  Вдобавок Леопольд известен
аморальностью в  личной жизни,  что  прославило его  и  все его семейство на
обоих континентах.  Наше правительство безусловно не  признало бы  его флаг,
если бы  ему  было известно,  что  Леопольд требует Конго в  качестве своего
личного владения,  если бы оно понимало,  что,  уничтожив ценою моря крови и
колоссальных расходов рабство африканцев у  нас в Америке,  оно способствует
созданию абсолютной монархии и  гораздо более тяжелой формы рабства в  самой
Африке".

     (Со  злым  торжеством.)  Да,  провел я  этих янки!  Теперь им  стыдно и
досадно.  Никак не могут с этим примириться.  Но для них это позор и по иной
причине -  более серьезной:  им теперь не вычеркнуть из своих летописей того
постыдного  факта,  что  их  тщеславная республика,  самозваная защитница  и
поборница свободы,  -  единственная из  всех демократий мира употребила свою
власть и  влияние,  чтобы  создать абсолютную монархию!  (Сердито смотрит на
высокую  стопку  брошюр.)   Черт  бы  их  побрал,   этих  назойливых  мух  -
миссионеров!  Изводят тонны  бумаги!  Вечно  вертятся под  ногами,  шпионят,
подглядывают,  хотят все  увидеть собственными глазами и  поскорее записать.
Вечно  рыскают  по  стране,   и  туземцы  привыкли  уже  считать  их  своими
единственными друзьями,  к  ним идут со  своим горем,  им  показывают раны и
рубцы,  которыми наградили их мои полицейские, им, плача, показывают обрубки
рук,  жалуясь,  что руки у них были отрезаны за то,  что они доставляли мало
каучука. А эти руки приказано сдавать начальству, дабы оно было в курсе, что
туземцы не остались без наказания.  Один миссионер насчитал восемьдесят одну
руку,  подвешенную над огнем для просушки перед отправкой по  назначению,  и
сразу же,  конечно,  записал это,  а потом раззвонил на весь мир. Шляются по
стране,  шляются и все высматривают.  И какой бы пустяк ни заметили,  тут же
спешат  предать  его  гласности.   (Берет  в   руки  брошюру  под  названием
"Путешествие,  совершенное в  течение  июля,  августа и  сентября 1903  года
английским миссионером его преподобием А.Э.Скривенером". Читает.)

     "...Вскоре мы  разговорились,  и,  даже без побуждений с  моей стороны,
туземцы стали рассказывать то, что мне уже приходилось неоднократно слышать.
Они жили тихой и  мирной жизнью,  пока не  появились из-за озера белые и  не
начали требовать от  них  разных услуг.  Поняв,  что  это  означает рабство,
туземцы  сделали  попытку  оградиться от  непрошеных гостей,  но  не  сумели
устоять перед их устрашающими винтовками.  Пришлось смириться и  привыкать к
новому положению.  Сперва им приказали выстроить дома для солдат,  и это они
безропотно выполнили.  Далее от них потребовали обеспечить питанием солдат и
разных прихлебателей мужского и  женского пола.  И  наконец послали собирать
каучук.  Раньше туземцы этим  не  занимались.  Хотя лес  был  недалеко -  за
несколько дней можно было до него дойти,  -  они не знали,  что растущие там
каучуковые  деревья  представляют  какую-нибудь   ценность.   Им   пообещали
небольшую плату,  все  и  ринулись собирать каучук.  "Чудаки  эти  белые,  -
удивлялись они,  -  дают нам  материю и  бусы за  сок  диких деревьев!"  Все
радовались столь неожиданному счастью.  Но весьма скоро плату снизили, а еще
через  некоторое  время  приказали  доставлять  каучук  бесплатно.   Туземцы
пытались протестовать,  тогда солдаты,  к их великому изумлению, пристрелили
нескольких,  а остальных бранью и тумаками заставили тотчас же отправиться в
лес,  пригрозив в  противном случае перестрелять их тоже.  Перепуганные люди
пошли готовить кое-какую еду  себе на  дорогу,  так  как  поход за  каучуком
должен был продлиться две недели. Но тут нагрянули солдаты и обнаружили, что
они еще дома.  "Как,  еще не ушли?" Бах,  бах!  -  и вот падает один, за ним
другой на глазах у жен и товарищей.  Поднимается неистовый плач, люди просят
отпустить  их  похоронить  убитых,  но  им  не  разрешают.  Всем  немедленно
отправляться на работу!  Как,  без пиши?  Да,  вот так! Несчастных угоняют в
лес,  не  дав им  захватить даже огнива.  Многие умерли в  лесах с  голоду и
погибли от  непогоды,  но  еще больше пало жертвами свирепых солдат местного
гарнизона.  Несмотря на все усердие людей,  сбор каучука падал, и многим это
стоило  жизни.  Меня  водили  по  всей  местности,  показывали,  где  прежде
находились деревни их вождя.  По точным подсчетам,  здесь,  в  радиусе около
четверти мили,  жило семь лет тому назад две тысячи человек.  Сейчас едва ли
насчитывается двести, и они так угнетены и подавлены, что быстро вымирают.
     Мы пробыли там до понедельника вечером и успели побеседовать со многими
людьми.  В воскресенье несколько мальчуганов рассказали мне,  что обнаружили
какие-то кости,  и на следующий день я попросил их показать мне эту находку.
Недалеко  от  дома,  где  я  остановился,  прямо  на  траве  валялось  много
человеческих черепов,  костей и  целых  скелетов.  Я  насчитал 36  черепов и
заметил  также  немало  скелетов  без  головы.  Подозвав местного жителя,  я
спросил,  что  это  означает.  Он  объяснил мне:  "Пока  белые вели  с  нами
переговоры насчет  каучука,  солдаты  перестреляли столько народу,  что  нам
надоело  хоронить,  а  очень  часто  нам  это  даже  запрещали;  приходилось
оттаскивать мертвецов в  траву и оставлять там.  Тут их целые сотни,  можете
посмотреть".  Но я  уже повидал более чем достаточно и не в силах был больше
слушать рассказы мужчин и женщин о пережитых ими ужасах.  Болгарская резня -
пустяки  по  сравнению  с  тем,  что  творилось  здесь!  Не  знаю,  как  они
покорились,  -  даже сейчас,  вспоминая,  поражаюсь их терпению! Слава богу,
кое-кому удалось бежать. Я провел там два дня и должен признаться, что сдача
каучука произвела на меня впечатление.  Я наблюдал длиннейшие очереди, как в
Бонго.  Каждый  человек держал  под  мышкой  корзиночку,  каждому насыпали в
ведерко из-под каучука мерку соли,  а старшему в артели швыряли еще два ярда
ситцу.  Я  видел,  как  туземцы дрожат от  страха,  и  это,  вкупе  со  всем
остальным,  дало мне понять, каким террором их окружили и в каком рабстве их
фактически держат".

     Типичная манера:  подглядеть,  подслушать и  сразу  же  бежать печатать
любую дурацкую мелочь!  Такой же точно и  британский консул мистер Кейзмент.
Нашел дневник одного из  моих  государственных служащих,  и,  хоть он  носит
сугубо личный характер и  не рассчитан на посторонних читателей,  у  мистера
Кейзмента хватило бестактности перепечатать из него отрывки. (Читает одну из
записей.)

     "Каждый раз, когда капрал отправляется за каучуком, ему дают патроны, и
все  нестреляные он  обязан  вернуть,  а  за  каждый  стреляный -  доставить
отрубленную правую руку.  Мистер П.  рассказал мне, что, если иногда удается
убить на  охоте зверя,  они,  с  целью отчитаться за израсходованный патрон,
отрубают  руку  у   живого  человека.   Чтобы  я   лучше  понял  объем  этой
деятельности,  он сообщил мне,  что в районе реки Мамбого израсходовано за 6
месяцев 6000 патронов; это означает, что 6000 человек было убито или ранено.
Впрочем,  даже больше,  так как я  не раз слышал,  что солдаты убивают детей
прикладами".

     Иногда этот хитрюга-консул решает,  что  молчание внушительнее слов.  В
данном случае он предоставляет читателям сделать вывод,  что тысяча убитых и
раненых за  один  месяц -  это  очень много для  такой маленькой точки,  как
концессия на реке Мамбого.  На приложенной им географической карте огромного
государства Конго эта речушка даже не обозначена,  что без слов указывает на
ее  размеры.  Кейзмент своим красноречивым молчанием как  бы  хочет сказать:
"Если в  таком маленьком уголке тысяча жертв,  сколько же  их  тогда во всей
колоссальной стране?" Настоящий джентльмен не унизился бы до таких уловок.
     Перехожу к вопросу об увечьях. С критиками дело обстоит так: не успеешь
дать ему сдачи, как он извернется и хвать тебя с другого конца. Верткие они,
просто  акробаты!  Когда  в  Европе  начали кричать,  что  мы  калечим людей
(отрубаем им руки,  половые органы и  т.д.),  мы тут же нашли удачный способ
парировать удар,  надеясь  мгновенно положить противников на  обе  лопатки и
заставить их  навсегда замолчать.  Мы  начали  храбро валить этот  обычай на
туземцев -  это,  мол,  их изобретение,  мы только следовали их примеру.  И,
думаете,  мы выиграли этот раунд, заткнули им рты? Какое там! Они увернулись
и  употребили  против  нас  новый  приемчик:   "Если  король,   исповедующий
христианскую религию, способен найти себе моральное оправдание в том, что не
он изобрел кровавые жестокости,  а лишь подражает дикарям, так пусть он, бог
с ним, тешится этим оправданием!"
     Хитро  орудует  этот  соглядатай  консул!  (Перелистывает  брошюру  под
названием "Обращение с  женщинами и  детьми в  государстве Конго.  Что видел
мистер Кейзмент в 1903 году".) Всего лишь два года назад!  Это он нарочно, с
тонким расчетом сует под  нос читателям дату!  Для того,  чтобы опровергнуть
заверения  моего  газетного синдиката,  что  я  прекратил свои  жестокости в
Конго,  что  все это давным-давно уже кончилось.  С  каким наслаждением этот
Кейзмент роется  в  мелочах,  как  злорадно носится  со  своими  открытиями,
упивается  ими,   обсасывает  каждую  глупость.  Чтобы  понять,  к  чему  он
стремится,  вовсе не  нужно штудировать эту  снотворную книжицу,  достаточно
прочесть начало каждой главы. (Читает.)

     "240 человек -  мужчин,  женщин и  детей -  обязаны еженедельно сдавать
государству тонну  высококачественных пищевых продуктов за  царскую плату 15
шиллингов 10 пенсов, иначе говоря - даром!"

     Неправда, это щедрая плата. Почти пенс в неделю на каждого черномазого!
Консул нарочно преуменьшает,  а ведь знает же отлично,  что я мог бы и вовсе
не  платить -  ни  за  продукты,  ни за труд.  Могу привести тысячу фактов в
доказательство. (Читает.)

     "Карательная экспедиция в деревню,  запоздавшую с поставками.  Убито 16
человек,  в  том числе три женщины и  ребенок пяти лет.  10  человек взяты в
качестве заложников, среди них ребенок, который по дороге умер".

     Мистер Кейзмент обходит молчанием то  обстоятельство,  что мы вынуждены
брать заложников, если люди не могут нам заплатить. Тогда семьи, сбежавшие в
леса,  продают кого-нибудь из  своих  в  рабство и  на  эти  деньги выкупают
заложников.  Кейзмент отлично знает, что я и сам бы рад это прекратить, если
бы  нашел лучший способ выколачивать из  них  долги.  Ух!  Еще один образчик
такта: консул приводит свой разговор с туземцами:
     "Вопрос.  Откуда вам известно, что именно белые приказали расправляться
с  вами столь жестоко?  Скорее можно поверить,  что такие зверства совершали
чернокожие солдаты, без ведома белых.
     Ответ.  Белые говорили солдатам: "Вы убиваете одних женщин, а мужчин не
трогаете. Доставьте доказательства, что убили мужчин". Тогда солдаты, убивая
наших...  (он смущенно замялся,  указывая на...) делали так и несли белым, и
те им говорили: "Теперь мы верим, что вы убили мужчин".
     Вопрос. Вы все это подтверждаете? И со многими убитыми это сделали?
     Тут все закричали: "Нкото! Нкото!" - то есть очень много, очень много.
     Несомненно,  эти люди ничего не сочиняли.  Такое волнение,  такой гнев,
такую ненависть на лицах симулировать было бы невозможно!"
     Конечно, критику было необходимо раззвонить об этом; самоуважения ни на
грош!  Все его единомышленники набросились на меня,  будто не понимая, что я
сам  не  рад  наказывать людей таким образом,  а  делаю это  исключительно в
назидание другим преступникам.  Обычные меры наказания на  глупых дикарей не
действуют, не производят на них впечатления. (Снова принимается за чтение.)

     "Опустевший район: из 40000 жителей осталось 8000".
     Кейзмент не  дает себе труда разъяснить,  как  это  случилось.  Он  все
нарочно окутывает тайной.  Надеется,  что читатели и все эти господа, такие,
как  лорд Абердин,  Hopбери,  Джон Морли и  сэр Гилберт Паркер,  ратующие за
реформы в Конго,  подумают,  что этих людей убили.  А вовсе нет. Подавляющее
большинство их скрылось. Забрали семьи и сбежали в лес, спасаясь от облав, и
там вымерли с голоду. Разве мы могли это предотвратить?
     Один из  жалостливых критиков замечает:  "Другие христианские правители
хоть и  взимают налоги со  своих подданных,  но  зато дают им школы,  органы
правосудия,  дороги,  воду и  свет,  охраняют их  жизнь;  а  король Леопольд
облагает украденную им  страну налогами,  но  ничего не  дает народу,  кроме
голода,  горя,  позора и рабства,  кроме террора,  тюрем, увечий и массового
истребления".  Типичная манера критиков!  Стало быть,  я  ничего не  даю?  А
евангелие,  которое  я  посылаю  оставшимся  в  живых?  Ведь  знают  же  это
пасквилянты прекрасно,  но  скорее позволят вырвать себе  язык,  чем  скажут
правду!  Я  неоднократно повторял наказ,  чтобы  во  время  облав  умирающим
подносили целовать святой крест,  и если это выполнялось,  то я, несомненно,
был смиренным орудием спасения многих душ.  Ни у одного из моих хулителей не
хватит порядочности рассказать об этом, но я прощаю им; всевышнему и так все
известно,  и в этом я черпаю утешение и поддержку". (Кладет на место доклад,
берет брошюру, раскрывает посередине и пробегает глазами страницу.)
     Вот   он   откуда  пошел,   этот  разговор  о   "западне"!   Еще   один
шпион-миссионер,  его  преподобие У.Г.Шепард!  Беседовал с  кем-то  из  моих
чернокожих наемников после облавы и  выманил у него кое-какие сведения.  Вот
что он тут рассказывает:

     "-  Я  потребовал тридцать рабов отсюда и тридцать с другого берега,  -
сказал мне  этот человек,  -  два слоновых клыка,  две тысячи пятьсот комков
каучука,  тринадцать коз,  десять штук  домашней птицы,  шесть  собак и  еще
кое-чего.
     - А по какой причине началось побоище? - спросил я.
     - Я  созвал на  определенный день всех вождей с  их помощниками и  всех
жителей -  мужчин и женщин, пообещав закончить на этот раз переговоры. Когда
они  вошли  через  узенькие ворота (а  забор был  очень высокий,  как  здесь
водится, из жердей, привезенных из других деревень), я потребовал выполнения
моего приказа и  пригрозил,  что в противном случае они будут убиты,  но они
отказались платить,  тогда я велел запереть ворота,  чтобы они не убежали, и
мы их перестреляли.  Но часть забора рухнула,  и  некоторым все-таки удалось
спастись бегством.
     - Сколько же вы убили народу? - поинтересовался я.
     - Да немало. Желаете взглянуть?
     Именно этого мне и хотелось.
     - Думаю,  что мы убили человек восемьдесят -  девяносто;  насчет других
деревень не знаю: сам я туда не ездил, а посылал своих людей.
     Вместе с ним мы вышли в степь,  расстилавшуюся за лагерем. Там на траве
лежали три трупа, зачищенные до костей, начиная от пояса.
     - Кто это их так искромсал? - спросил я.
     - Мои люди съели их,  - ответил он без запинки. Потом добавил: - Только
те,  у  кого  маленькие  дети,  не  едят  человеческого мяса,  остальные  не
отказываются.
     Слева от  нас  лежал труп рослого мужчины без головы,  с  огнестрельной
раной на спине. (Все трупы были голые.)
     - Куда девалась его голова? - спросил я.
     - О, из нее сделали миску, тереть табак и диамбу.
     Продолжая осмотр,  мы  бродили до  вечера и  насчитали сорок один труп.
Остальные были употреблены на еду.
     На  обратном пути мы заметили труп молодой женщины,  убитой выстрелом в
затылок, без одной руки. Я попросил объяснения, и Мулунха Нкуса ответил, что
им велят у всех отрубать правые руки и сдавать государству по возвращении из
экспедиции.
     - А не могли бы вы показать мне эти руки? - спросил я.
     Он  провел меня под  навес,  где тлел костер,  и  там я  увидел все эти
правые руки, висевшие над огнем; я насчитал 81.
     У  них в  заключении томилось не меньше 60 женщин (Бена Пьянга).  Я  их
видел.  Мы  считаем,  что  подвергли  это  преступление  весьма  тщательному
расследованию.  По  нашему  мнению,  оно  было  совершено  в  соответствии с
предварительным планом:  обобрать туземцев до нитки, загнать этих несчастных
в западню и уничтожить".

     Итак, еще одна подробность - людоедство! С оскорбительной назойливостью
теперь  заговорили  о  людоедстве.  Причем  клеветники  не  упускают  случая
подчеркнуть,  что,  поскольку я  самодержец и одного моего слова достаточно,
чтобы любое дело прекратить,  постольку все,  что совершается, совершается с
моего соизволения и  может быть причислено к  моим действиям;  иначе говоря,
это делаю я, а рука моего агента - по сути дела моя рука! Неудивительно, что
меня  изображают  в  королевской  мантии,   с  короной  на  голове,   жующим
человеческое мясо  и  возносящим благодарственную послеобеденную молитву.  О
господи,  когда добрым людям попадается такая писанина,  как  исповедь этого
миссионера,  они просто теряют покой.  Начинают кощунствовать -  сетовать на
бога:  как,  мол,  он  терпит на земле такого дьявола?  То есть меня!  На их
взгляд,  это непорядок.  Их в  дрожь бросает при мысли,  что за двадцать лет
моего  владычества число  жителей Конго сократилось с  25  миллионов до  15.
"Король,  у  которого  на  совести  10  миллионов убийств!  -  шипят  они  и
добавляют: - Рекордсмен!"
     А многие уверяют,  что не 10 миллионов,  а гораздо больше: мол, если бы
не моя деятельность,  то при естественном приросте населения в Конго было бы
в настоящее время 30 миллионов, - значит, на моей совести еще 5 миллионов, а
в  общей сложности 15  миллионов.  При этом вспоминают сказочку о  человеке,
убившем курицу,  которая несла золотые яйца, - сколько бы она еще снесла, не
перережь он ей горло!  Таким-то образом я и вышел в рекордсмены! Вспоминают,
что в  Индии раза два в  тридцать лет Царь-Голод уносит до 2 миллионов из ее
320 миллионов жителей,  и весь мир содрогается от ужаса и проливает слезы; а
потом смеют уверять,  что миру не хватило бы слез, если бы я и Царь-Голод на
20 лет поменялись местами.  Людская фантазия все пуще распаляется, и вот уже
кто-то вообразил такое:  двадцатилетний срок кончился, и Царь-Голод является
ко мне и  падает мне в  ноги со словами:  "Наставляй меня,  о  господин мой,
теперь я  уразумел,  что я  лишь скромный твой ученик!"  Или такая картинка:
приходит Смерть со  своей косой и  песочными часами,  предлагает мне в  жены
свою дочь,  хочет передать мне  все свое дело,  чтобы я  его реорганизовал и
возглавил.  Возглавил всемирную фирму!  Болезненная фантазия  людей  уже  не
знает  удержу:  начинают выискивать аналогии в  мировой  истории,  штудируют
биографии Аттилы,  Торквемады,  Чингисхана, Ивана Грозного и прочей подобной
публики  и,  злорадно торжествуя,  заявляют,  что  нет  мне  равного.  Тогда
принимаются изучать  знаменитые землетрясения,  ураганы и  бури,  извержения
вулканов и другие катастрофы и выносят решение:  всем им далеко до меня!  Но
наконец  они  все-таки  находят  (так  им  по  крайней  мере  кажется)  одно
подходящее сравнение и нехотя признают,  что было такое бедствие,  как я,  -
правда, одно-единственное - всемирный потоп. Ишь куда загнули!
     Но  это они всегда так.  При малейшем упоминании моего имени они уже не
могут оставаться спокойны,  как не может стакан с  водой контролировать свои
чувства, когда в него всыпают зейдлицкий порошок. Какая только чушь не лезет
им  в  голову!  Один англичанин предложил заключить со мной пари -  на какую
угодно сумму,  вплоть до 20 000 гиней,  -  что в  течение двух миллионов лет
никто из  других приезжих не  затмит меня в  аду.  Ослепленный злобой,  этот
человек даже не соображает,  сколь глупа его идея.  Глупа и  лишена делового
расчета:  ни он, ни я фактически не выиграем пари, ибо потерпим колоссальные
убытки на  процентах,  которые за это время нарастут на наши ставки.  Ведь к
моменту истечения срока пари,  при четырех-пяти сложных процентах, скопилось
бы столько денег (мне и суммы-то не назвать!),  что на них вполне можно было
бы купить всю преисподнюю!
     Другой  сумасшедший  рвется  увековечить  мое  имя  памятником  из   15
миллионов черепов и  скелетов и  с  пеной у рта хлопочет о своем невероятном
проекте.   Он   уже  все  рассчитал  и   вычертил  в   масштабе.   Этот  мой
памятник-мавзолей,   сооруженный  из  черепов,  должен  быть  точной  копией
пирамиды Хеопса:  площадь основания -  13 акров, высота - 451 фут. Меня этот
маньяк намерен набальзамировать и установить на вершине пирамиды, в короне и
королевской мантии,  с  "пиратским флагом" в  одной руке  и  ножом мясника и
наручниками  -  в  другой.  Пирамида  должна  быть  воздвигнута в  безлюдной
местности,  среди  замшелых,  заросших сорняком развалин сожженных деревень,
где  в  унылый вой  ветра  вплетаются стоны мертвецов,  замученных голодом и
пытками.  От  пирамиды будут отходить радиально 40 широких подъездных аллей,
каждая длиной в 35 миль,  обсаженных обезглавленными скелетами на расстоянии
полутора ярдов друг от  друга.  Все скелеты,  по плану,  скованы между собой
цепями,  а цепи крепятся к запястьям при помощи старого испытанного средства
- железных наручников, на которых красуется моя торговая марка: нож мясника,
положенный поперек креста,  и девиз:  "Сим богатею". На каждой стороне аллеи
200 000 скелетов,  то  есть всего 400000.  Автор проекта не без удовольствия
отмечает,  что,  если вытянуть все 15 миллионов скелетов в  одну линию,  они
займут 3000-4000 миль,  что равно расстоянию от  Нью-Йорка до Сан-Франциско.
Бодрым  тоном  директора железнодорожной компании,  сообщающего о  блестящих
перспективах строительства новых путей, он приводит такие данные: работая на
полную мощность, я даю ежегодно 500 000 покойников, а значит, если мне будет
отпущено еще  10  лет  жизни,  я  обеспечу нужное количество черепов,  чтобы
добавить  к   пирамиде  еще  175  футов,   превратив  ее  в   самое  высокое
архитектурное сооружение  на  свете,  и  нужное  количество скелетов,  чтобы
продолжить трансконтинентальную линию (на сваях) на  тысячу миль от берега в
Тихий океан. Этот идиот подсчитал, сколько будет стоить добыча материалов из
моих "широко разбросанных по стране неофициальных кладбищ" и перевозка их на
место,  а  также  само  строительство пирамиды и  величественных аллей:  это
обойдется в  миллионы гиней;  и знаете,  что нашему психопату взбрело на ум?
Чтобы я все это финансировал!..  !!.. !! (Несколько раз пылко целует крест.)
Он напоминает,  что Конго приносит мне ежегодно многомиллионные доходы, а на
осуществление его проекта, мол, требуется "только" 5 миллионов! Что ни день,
то какой-нибудь маньяк пытается запустить руку в мой карман,  но,  правда, я
на  это не реагирую,  меня не проймешь!  А  вот этот -  этот беспокоит меня,
действует мне  на  нервы,  -  бог  знает,  что еще взбредет в  голову такому
разболтанному субъекту!..  Еще,  чего доброго, вспомнит Карнеги{330}... Нет,
нет, прочь такие мысли! Они отравляют часы моего бодрствования, мешают спать
по ночам.  Так ведь и  с  ума сойти недолго!  (Пауза.) Хочешь не хочешь,  а,
видимо,  придется  купить  Карнеги.  (Шагает  взад  и  вперед,  взволнованно
бормочет, потом начинает опять читать брошюру консула Кейзмента.)

     "Власти  заморили голодом малолетних детей  одной  женщины и  убили  ее
старших сыновей".
     "Безжалостное уничтожение женщин и детей".
     "Лишенные надежд, туземцы окончательно впали в апатию".
     "Солдаты с каучуковых плантаций заковали женщин в железные воротники".
     "Женщины отказываются рожать,  потому что,  имея на руках детей, трудно
убегать и прятаться от солдат".
     "Рассказ ребенка:  "Мы все побежали в лес -  я, мама, бабушка и сестра.
Солдаты убили очень много наших... Вдруг они заметили в кустах мамину голову
и подбежали к нам,  схватили маму,  бабушку, сестру и одного чужого ребенка,
меньше нас.  Все хотели жениться на моей маме и  спорили между собой,  а под
конец решили убить ее.  Выстрелили ей в  живот,  она упала,  и  я так ужасно
заплакал,  когда это увидел,  -  у меня теперь не было ни мамы,  ни бабушки,
один я остался. Их убили у меня на глазах".

     Вообще-то,  жаль, конечно, хоть они были и черномазые! Вспоминаю, когда
мои дети были малы,  они тоже имели привычку прятаться в кусты,  заметив мое
приближение. (Читает.)

     "Вспороли ребенку ножом живот..."
     "Отрубив  руки,  понесли  их  белому  офицеру  и  выложили  в  ряд  для
обозрения".
     "Солдаты оставили пойманных детей умирать в лесу".
     "Друзья пришли выкупать девушку, но караульные прогнали их, сказав, что
белый человек хочет оставить ее для себя, так как она молодая".
     "Из  рассказа девушки-туземки:  "По  пути  солдаты  заметили ребенка  и
направились к  нему  с  намерением убить;  ребенок засмеялся,  тогда  солдат
размахнулся и  ударил его прикладом,  а потом отрубил ему голову.  На другой
день они убили мою сводную сестру,  отрубили ей голову,  и руки,  и ноги, на
которых были браслеты.  Потом поймали другую мою сестру и продали ее племени
у-у. Теперь она стала рабыней".

     Ребенок засмеялся!  (Долгая пауза. Размышляет.) О, невинное дитя! Лучше
бы он не смеялся, мне это как-то неприятно. (Читает.)

     "Искалеченные дети".
     "Власти одобряют работорговлю между племенами".
     "Для  уплаты  громадных  штрафов,  наложенных на  деревни  за  задержку
принудительных поставок,  туземцам приходится продавать в  рабство  детей  и
товарищей".
     "Родители вынуждены продать своего маленького сына".
     "Вдова вынуждена продать свою маленькую дочь".

     Черт побери этого дотошного брюзгу,  что ж, по его мнению, должен был я
делать? Дать поблажку вдове только потому, что она вдова? Будто он не знает,
что нынче там, кроме вдов, почти никого и не осталось! Вдовы как таковые мне
не мешают, я против них ничего не имею, но деловую сторону я должен помнить,
мне тоже надо жить, хоть кое-кому это неугодно! (Читает.)

     "Мужчин запугивают пытками жен  и  дочерей (чтобы  они  быстрее сдавали
каучук  и  пищевые продукты).  Стражник сообщил мне,  что  он  захватил этих
женщин  и  привел сюда  (заковав в  железные воротники и  соединив цепью) по
приказу своего начальника".
     "По  словам агента,  его заставляли ловить главным образом женщин,  так
как тогда мужья спешили уплатить задолженность;  но  он  не  рассказал,  где
достают себе пропитание дети, у которых отняты родители".
     "Партия пленников - 15 женщин".
     "Женщины и дети обречены на голодную смерть в тюрьме".

     Голодная смерть! Страшные, нестерпимые муки, длящиеся много, много дней
и еще много,  много дней. Силы тают постепенно, медленно иссякая... Да, это,
пожалуй,  самая страшная из всех смертей.  Видеть,  как проносят каждый день
мимо тебя еду,  а тебе не дают...  Конечно,  малыши плачут от голода, терзая
этим материнское сердце!..  (Вздыхает.)  Ох,  что же  делать,  иначе нельзя,
обстоятельства вынуждают нас поддерживать дисциплину. (Читает.)

     "60 женщин распяты".

     Вот уж это бестактно и  глупо!  Христианский мир содрогнется,  прочитав
такое сообщение, начнет вопить: "Профанация святой эмблемы!" Да, тут уж наши
христиане загудят!  20  лет меня обвиняли в  том,  что я  совершал по 500000
убийств в  год,  и они молчали,  но профанация Символа -  это для них вопрос
серьезный.  Они сразу встрепенутся и начнут копаться в моем прошлом.  Гудеть
будут?  Еще  как!  Я,  кажется,  уже  слышу нарастающий гул...  Конечно,  не
следовало распинать этих женщин, разумеется, не следовало. Теперь мне самому
это понятно,  и я сожалею,  что так случилось,  искренне сожалею.  Как будто
нельзя было попросту содрать с них кожу? (Вздыхает.) Но никто из нас об этом
не подумал, - разве все предугадаешь? И кто из людей не ошибается?
     Да,  эти казни на  кресте наделают много шуму.  Как уже не  раз бывало,
люди  опять  начнут  спрашивать,  неужто  я  надеюсь  завоевать и  сохранить
уважение человечества, если буду по-прежнему посвящать свою жизнь грабежам и
убийствам. (Презрительно.) Интересно знать, когда они от меня слышали, что я
нуждаюсь в  уважении человечества?  Не  принимают ли  они  меня за  простого
смертного?  Уж  не  забыли ли  они,  что  я  король?  Кто  из  королей ценил
когда-нибудь уважение человечества?  Я имею в виду -  ценил по-настоящему, в
глубине души?  Если бы  эти  люди поразмыслили,  они бы  поняли,  что королю
просто нет смысла ценить чье-то уважение. Он вознесен на недосягаемую высоту
и,  оглядывая лежащий перед ним мир, видит несметные сонмища жалких людишек,
которые поклоняются десятку людей и  терпят их гнет и  эксплуатацию,  а люди
эти ничуть не лучше и не благороднее их и созданы по тому же подобию, вернее
- из  той же  грязи.  Послушать их речи,  так вообразишь,  что они киты,  но
король-то знает,  что они не киты,  а лягушки.  История выдает их с головой.
Если бы люди были людьми,  разве допустили бы они, чтобы существовал русский
царь?  Или я?  А мы существуем, мы в безопасности и с божьей помощью будем и
далее  продолжать свою  деятельность.  И  род  человеческий будет  столь  же
покорно  принимать  наше  существование.  Кое-когда,  может  быть,  состроит
недовольную гримасу,  произнесет зажигательную речь,  но так и  останется на
коленях.
     Вообще зажигательные речи -  одна из специальностей рода человеческого.
Вот он взвинтит себя как следует,  и кажется:  сейчас запустит кирпичом!  Но
все,  на  что он способен,  это...  родить стишки.  Боже мой,  что за племя!
(Читает стихотворение Б.Г.Нэйдела в "Нью-Йорк, таймс".)




                Обломок деспотий, картонный автократ,
                Угрюмый отблеск гаснущих планет,
                Свечи оплывшей тусклый, слабый свет
                В лучах зари, что небо золотит.
                Прогнивший плод, который портит сад,
                Покинут богом, временем забыт.

                Непрочный идол ледяных широт!
                Ему безгласный молится народ,
                Но идол слышит, как земля дрожит.
                И сквозь тяжелый, цепенящий сон
                Донесся гул: то гром загрохотал,
                И, руша скалы, катится обвал,
                И гибель царства льда со страхом чует он.

     Красиво,  внушительно;  надо признать, что сделано яркими мазками. Этот
ублюдок владеет кистью!  Все же попадись он мне в  руки,  я бы его распял...
"Непрочный идол..."  Правильно,  это  точная  характеристика царя:  идол,  и
притом  непрочный,  мягкотелый,  некое  царственное  беспозвоночное;  бедный
молодой человек -  жалостливый,  не  от  мира сего.  "Ему безгласный молится
народ..."  Суровая правда и выражено кратко,  лаконично:  в одной этой фразе
заключены душа и ум человечества. 140 миллионов на коленях. На коленях перед
маленьким жестяным божком.  Поставьте их  на ноги,  соберите вместе,  и  они
заполнят  необъятное пространство,  теряясь  в  безбрежной дали,  -  даже  в
телескоп не  разглядишь,  где  конец этой покорной массы.  Так как же  может
король ценить уважение человечества?  Для этого нет оснований! Между прочим,
занятное изобретение -  род человеческий. Критикует меня и мою деятельность,
забывая,  однако,  что  без  его  санкции  не  было  бы  ни  меня,  ни  моей
деятельности.  Он  -  союзник монархов и  мощный наш  защитник.  Он  -  наша
поддержка,  наш друг,  наш оплот.  За  это он  удостоен нашей благодарности,
глубокой и искренней,  но не уважения, нет! Пусть брюзжит, ворчит, сердится,
- ничего,   нас  это  не  тревожит.   (Листает  альбом,   время  от  времени
останавливается,  чтобы  прочесть газетную вырезку и  высказаться по  поводу
нее.)  Как,  однако,  все  эти  поэты  травят  беднягу царя!  Каждый поэт  -
французский,  немецкий,  английский, американский - готов его облаять. Самые
лучшие и  способные из этой братии,  и притом самые злые,  -  это Свилбурн -
кажется англичанин,  и парочка американцев:  Томас Бейли Элдридж и полковник
Ричард   Уотерсон  Гилдер{334},   которых  печатают  сентиментальные  журнал
"Сенчюри" и газета "Луисвилл курьер джорнел".  Эти вопят громче всех... куда
это я  заложил их  сочинения,  не  нахожу...  Если бы  поэты умели не только
лаять,  но и кусаться,  тогда бы,  о!.. Хорошо, что это не так. Мудрому царю
поэты не страшны,  но поэты этого не знают. Невольно вспоминаешь собачонку и
железнодорожный экспресс.  Когда  царский поезд с  грохотом проносится мимо,
поэт выскакивает и мчится следом несколько минут,  заливаясь бешеным лаем, а
потом  спешит назад в  свою  конуру,  самодовольно оглядываясь по  сторонам,
уверенный, что напугал царя до смерти, а царь и понятия не имеет, что он там
был!  На меня они никогда не лают.  Почему? Вероятно, мой Департамент взяток
подкупает их.  Да,  наверное это так,  иначе кто,  как не  я,  вызывал бы их
яростный лай?  Ведь материал-то первоклассный! А-а, вот, кажется, что-то и в
мой огород! (Читает вполголоса стихотворение.)

                Кто право дал тебе душить надежду
                И темный твой народ топить в крови?
                . . . . . . . . . . . . . . . . . .
                Какою властию тебе дана
                Столь страшная, столь зрелая жестокость?
                . . . . . . . . . . . . . . . . . .
                Ужасно... Боже, ты, кто это видишь,
                Избавь от изверга такого землю!

     Нет,  ошибся,  это тоже адресовано русскому царю*.  Но  иные люди могут
сказать,  что это подходит и ко мне,  и притом довольно точно. "Столь зрелая
жестокость..."  Жестокость русского царя еще  не  созрела,  но  что касается
моей,  то она не только созрела,  а уже и гниет! Никак им рот не заткнешь, -
они воображают,  что это очень остроумно! "Изверг!"... Нет, пусть эта кличка
остается царю,  у  меня ведь уже есть своя.  Меня давно называют чудовищем -
это они очень любят,  -  преступным чудовищем. А теперь еще прибавили перцу:
где-то выкопали доисторического динозавра длиной в  57 и высотой в 16 футов,
выставили его в музее в Нью-Йорке и назвали Леопольд II.  Однако меня это не
трогает,  от республики нечего ждать хороших манер. M-м... Кстати, а ведь на
меня никогда не  рисовали карикатур.  Может быть,  это  потому,  что  злодеи
художники еще не нашли такого оскорбительного и страшного изображения, какое
отвечало бы  моей репутации?  (После размышления.)  Ничего не остается,  как
только купить динозавра.  Купить его и  изъять!  (Опять углубляется в чтение
заголовков.)
     ______________
     * Луиза Морган Силл в "Харперс уикли". (Прим. автора.)

               "НОВЫЕ ФАКТЫ КАЛЕЧЕНИЯ ДЕТЕЙ (ОТСЕЧЕНИЕ РУК)".





     Старая  песня,  нудное  повторение  и  перепевы  затасканных  эпизодов:
калечение,  убийства,  резня и  так далее и тому подобное;  от такого чтения
клонит ко сну!
     А  вот  еще  непрошеное явление:  мистер  Морел  со  своими излияниями,
которые он  мог бы  с  успехом оставить при себе;  вводит,  разумеется,  для
важности курсив - такие, как он, жить не могут без курсива!

     "Это  сплошной  душераздирающий рассказ  о  человеческих страданиях,  и
произошло это совсем недавно".

     Он  имеет в  виду  годы  1904  и  1905.  Мне  непонятно поведение этого
человека.  Ведь Морел -  королевский подданный, и почтение к монархии должно
было бы сдерживать его разоблачительный пыл в отношении меня. Морел хлопочет
о  реформах в Конго.  Это одно уже характеризует его в достаточной мере.  Он
издает в Ливерпуле листок "Вест-Африкен мейл",  существующий на добровольные
пожертвования разных сердобольных олухов, и каждую неделю эта газетка кипит,
дымит  и  извергает  зловоние,  что  должно  означать  последние известия  о
"зверствах в  Конго"  по  образцу  того,  что  стряпается вот  в  этой  куче
книжонок.  Надо прикрыть эту газетку!  Я  изъял книгу о  зверствах в  Конго,
когда она была уже отпечатана, а с газетой разделаться мне и вовсе просто!
     (Разглядывает фотографии изувеченных негров,  потом швыряет их  на пол.
Со  вздохом.)  "Кодак" -  это  просто бич.  Наш самый опасный враг,  честное
слово!  В  былые дни мы просто "разоблачали" в  газетах рассказы об увечьях,
отбрасывая их как клевету, выдумку, ложь назойливых американских миссионеров
и  разных  иностранных коммерсантов,  наивно  поверивших "политике  открытых
дверей в  Конго",  провозглашенной Берлинской хартией,  и нашедших эти двери
плотно закрытыми. С помощью газет мы приучили христианские народы всего мира
относиться к  этим  рассказам с  раздражением и  недоверием и  ругать  самих
рассказчиков. Да, в доброе старое время гармония и лад царили в мире. И меня
считали благодетелем угнетенного, обездоленного народа. Как вдруг появляется
неподкупный "кодак" и вся гармония летит к чертям!  Единственный очевидец за
всю  мою  долголетнюю  практику,  которого  я  не  сумел  подкупить!  Каждый
американский миссионер и  каждый  потерпевший неудачу  коммерсант выписывает
себе аппарат,  и  теперь эти снимки проникли повсюду,  как мы  ни  стараемся
перехватывать их и уничтожать.  С 10000 церковных кафедр,  со страниц 10 000
газет  идет  сплошным  потоком  прославление  меня,  в  категорической форме
опровергаются все сообщения о зверствах.  И вдруг - нате, скромный маленький
"кодак",  который может уместиться даже  в  детском кармане,  встает и  бьет
наотмашь так,  что у всех разом отнимается язык... А это еще откуда отрывок?
(Начинает читать.)
     "Впрочем,  оставим  попытки рассказать о  всех  его  преступлениях!  Их
список бесконечен,  неисчерпаем.  Страшная тень Леопольда лежит на Свободном
государстве Конго,  под этой тенью с невероятной быстротой чахнет и вымирает
кроткий пятнадцатимиллионный народ.  Это  страна  могил,  Свободное кладбище
Конго. Здесь все имеет царственные масштабы: ведь этот кошмарнейший эпизод в
истории  -  дело  рук  одного  человека,  одной-единственной  особы:  короля
бельгийского Леопольда. Он, и только он, несет личную ответственность за все
бесчисленные преступления,  запятнавшие историю  государства Конго.  Он  там
полноправный хозяин,  абсолютный властелин.  Достаточно было  бы  одного его
приказа,  и давным-давно кончились бы все злодеяния, достаточно ему и сейчас
сказать слово,  и все будет прекращено. Но он этого слова не произносит. Для
его кармана это невыгодно.
     Удивительно наблюдать,  как король огнем и мечом уничтожает страну и ее
мирных жителей -  и все во имя денег, исключительно во имя звонкой монеты. В
жажде завоеваний есть  нечто царственное -  короли извечно предавались этому
элегантному пороку;  мы к этому привыкли и по привычке прощаем, усматривая в
этом что-то  благородное;  но жажда денег,  жажда серебра и  медяков,  самых
заурядных грязных денег -  не для того, чтобы обогатить свою страну, а чтобы
набить собственный кошелек, - это ново! Это вызывает у нас гадливое чувство,
презрительное осуждение.  Мы  не можем примириться с  такими действиями,  мы
называем их гнусными,  неприличными,  недостойными короля. Как демократы, мы
должны бы издеваться и  хохотать,  мы должны бы радоваться,  когда пурпурную
мантию марают в грязи;  однако мы почему-то не радуемся. Вот перед нами этот
страшный король,  этот  безжалостный король-кровопийца,  ненасытный в  своей
безумной алчности,  на  высоком,  до неба,  памятнике собственных злодеяний,
изолированный,  оторванный от всего остального человечества,  убийца в целях
наживы,  каких не было даже среди его касты - ни в древности, ни в наши дни,
ни  среди  христиан,  ни  среди  язычников;  естественный,  законный  объект
презрения для всех слоев общества -  и  низших и высших,  человек,  которого
должны бы проклинать все те,  кто не жалует тиранов и трусов; и вот, как это
ни  удивительно,  мы  предпочитаем не  смотреть -  по  той причине,  что это
король,  и  нам  больно  и  неприятно,  наш  древний атавистический инстинкт
страдает, когда монарх падает так низко, и мы не желаем слышать подробностей
о  том,  как  это  произошло.  А  увидев  их  в  газете,  мы  с  содроганием
отворачиваемся".

     Правильно,  вот это меня и  спасает.  И  вы будете продолжать в  том же
духе. Я знаю человеческую породу.



     "Эта "цивилизаторская" деятельность явилась колоссальным,  беспрерывным
истреблением людей"...  "Все  факты,  доложенные нами депутатам этой палаты,
вначале энергично опровергались, но постепенно они подтвердились документами
и   официальными  текстами"...   "Говорят,   что   практика   отрубания  рук
противоречит инструкции,  однако вы просите отнестись к  ней снисходительно,
мотивируя тем, что "мало-помалу" этот дурной обычай будет изжит; более того,
вы утверждаете,  что руки отрубали только у павших врагов, а если отрубали у
тех,  кто  еще  не  умер,  и  эти бессовестные люди,  выжив,  шли показывать
миссионерам свои обрубки,  то  всему виной была ошибка,  допущенная в  самом
начале,  когда  живых  приняли  за  мертвых"...  (Из  дебатов в  бельгийском
парламенте в июле 1903 года.)






                     (King Leopold's Soliloquy), 1905.

     В  американские собрания сочинений Твена  не  вошло.  Перевод сделан  с
брошюры, выпущенной бостонским издательством Уоррен и Кo.
     Бельгийский король  Леопольд II  (1835-1909)  в  1876  году  основал  и
возглавил  "Международное общество  по  изучению  и  цивилизации Центральной
Африки".  В 1884 году правительство США признало суверенитет этого общества,
переименованного в  "Международную компанию Конго".  В  1885 году Берлинская
международная конференция  по  африканским  колониальным вопросам  утвердила
протекторат  Леопольда  над  "Свободным  государством Конго".  В  результате
многочисленных протестов против  зверств бельгийских властей по  отношению к
туземному  населению  Конго  в   Англии  была   создана  (под   руководством
Э.Д.Морела) организация,  ставившая себе  целью  добиваться реформ в  Конго.
Памфлет Твена  был  написан по  просьбе этой  организации и  вышел отдельной
брошюрой сперва в  Америке,  затем в  Англии.  В США "Общество по проведению
реформ в Конго" не имело шансов на успешную деятельность, так как крупнейшие
американские  капиталисты  -  Морган,  Рокфеллер  и  другие  -  заключили  с
Леопольдом  соглашение  о   дележе   прибылей  от   эксплуатации  Конго   и,
следовательно,  не  были  заинтересованы в  том,  чтобы  положение  в  Конго
предавалось огласке.
     В 1908 году бельгийский парламент объявил Конго бельгийской колонией.

     Стр.  330.  Карнеги  Эндрью  (1835-1919)  -  стальной магнат,  один  из
крупнейших капиталистов США.
     Стр.   334.   Свилбурн,   Элдридж,   Гилдер...   -   Твен  подчеркивает
невежественность Леопольда, заставляя его искажать фамилию английского поэта
Суинберна, американского писателя и поэта Олдрича и второе имя американского
поэта Ричарда Уотсона Гилдера.

                                                                     М.Лорие

Популярность: 53, Last-modified: Tue, 25 Mar 2003 05:23:10 GMT