РОМАН

------------------------------------------------------------------
     Перевод с французского и вступление ТАТЬЯНЫ ВОРСАНОВОЙ

     В 1985 году привлекла  внимание читателей и вызвала единодушный интерес
критики первая  книга  двадцатидевятилетней писательницы Эмманюэль  Бернхайм
"Нож". В 1988 году вторая -- "Двое"  --  подтвердила неслучайность успеха, а
третья -- "Его  жена",-- получившая  в  1993  году, через месяц после своего
выхода  в  свет, одну  из самых престижных  литературных  премий  --  премию
Медичи, выдвинула Бернхайм в первый ряд современных французских писателей.
     Все три книги переиздаются массовыми тиражами, о них пишут и говорят.
     В  чем же секрет  подобного  успеха? Да  в  том, что Эмманюэль Бернхайм
пишет  для  всех,  и текст  всегда можно  воспринимать  на  разных  уровнях.
Упругий, крепкий  по-мужски стиль, умело  выстроенный сюжет-- все это держит
читателя в  постоянном напряжении, открыв книгу, дочитываешь  ее, не в силах
оторваться,  до  самого  конца.  Так  называемый  массовый  читатель увлечен
историей любви: все  три ее книги -- про "это", читатель же подготовленный и
искушенный,  с   удовольствием  вникая  в  любовные  перипетии,  разгадывает
философскую  подоплеку изощренно выстроенных притч,  ибо  все три  маленьких
романа -- притчи. "Нож" --  это  притча о  всем  надоевшем отчуждении и всем
недостающей  любви,  "Двое"  -  головокружительный  диалог двух подсознаний,
"разговор" двух тел",  изящнейшая иллюстрация к  "эффектам поверхности" Жили
Делеза, одного из отцов постмодернистской культуры, а "Его жена" -- притча о
пустоте бытия-небытия и несущественности вещественности.
     Предлагаемая сегодня читателю "Иностранной литературы" книга  Эмманюэль
Бернхайм, интересного и многообещающего французского  прозаика, -- наглядное
свидетельство активно  идущего и в  кино (кстати сказать,  читатель  обратит
внимание  на кинематографичность прозы Бернхайм, работавшей  в журнале "Кайе
дю  синема"  и пишущей  сценарии  для теле- и кинофильмов), и  в  литературе
процесса сближения массового и элитарного искусств.

     ---------------------------------------------------------------------------------------------

     У  нее украли сумку. Как всегда по утрам,  она  завтракала  за стойкой.
Ела,  как обычно,  тартинки, пила, как обычно, кофе, сумка, как обычно, была
на полу, у ног.  Она держала ее лодыжками. И вот сумка исчезла. У нее украли
ее, а она ничего не почувствовала. И  все  остальные, кто был в кафе, ничего
не заметили, и хозяин кафе - тоже. Никто ничего не видел.
     Клер взяла у консьержки запасной комплект ключей и. не дожидаясь лифта,
поднялась по  лестнице. Прежде всего она заявила о краже кредитной карточки,
потом  позвонила  слесарю,  который  сказал,  что  придет  к  ней  завтра  в
двенадцать и врежет новый замок.
     Повесив  трубку, она тут же  расслабилась. Не так уж все это  серьезно.
Денег в кошельке было мало, и чековую книжку она с собой не брала. А журнал,
в котором она ведет запись больных на прием,-- вот он, лежит на столе, возле
телефона.
     Включив  лампу в  прихожей  --  комнате ожидания, она привела в порядок
кипу журналов. Уже без пяти девять, первый утренний пациент вот-вот войдет.
     Старика  лечили  антибиотиками, из-за этого у  него  развился кандидоз.
Язык был  черным. Пока Клер его рассматривала, в дверь кто-то  позвонил. Она
пошла открывать.  Это  был молодой человек.  Он улыбался. Она попросила  его
подождать  и быстро  вернулась в  кабинет.  По дороге машинально заглянула в
свою тетрадь. И нахмурилась.  Следующей пациенткой должна была быть женщина.
Кто  же   тогда  тот   человек,  которого  она  впустила?  Наверняка  что-то
неотложное. Она  вернулась к  пациенту  и  ощупала его  живот. До  кишечника
кандидоз  еще не добрался. Вдруг  Клер замерла.  Незнакомец  свистел. Громко
свистел. И весело. Он не был болен. Ни один больной не станет так свистеть в
приемной.
     Может,  это  тот,  кто украл у нее сумку? Да, конечно, это он.  Ведь  в
кошельке у Клер  он обнаружил всего двести франков. Этого оказалось мало. Он
видел ее документы, знает, что она врач,  и пришел за деньгами,  которые она
получает  за  консультации.  И теперь  ждет, когда  она останется одна. Пока
старик  одевался,  Клер  приоткрыла  ящик стола.  И зажала в кулаке холодный
баллончик со слезоточивым газом. Положила его в карман.
     Вдруг незнакомец перестал свистеть.
     Когда Клер, провожая пациента, подошла к двери, человек исчез.
     Она  прислонилась  спиной  к  двери и  глубоко вздохнула.  И только тут
заметила, что на подушке прямо на виду посередине диванчика  лежит сумка, ее
сумка, которую у нее украли. Взяли только деньги и кредитную карточку.
     Клер отменила слесаря. И приготовилась к  приходу следующей  больной, с
отитом.
     Было  восемь часов. Как  всегда  по вечерам, Клер,  проводив последнего
пациента,  задержалась  у себя в  кабинете.  Она разглядывала свою крохотную
смотровую  комнату,  блестящие  стальные  крепления  стола,  инструменты   и
флаконы, аккуратно расставленные и  разложенные в стеклянном шкафу. Она села
в одно из двух кресел для пациентов и огляделась, как это сделал бы больной,
пришедший к ней впервые. Плакаты в рамочках, лампы, книжный шкаф, ковер, все
ей здесь нравилось.
     Клер закрыла глаза. Она была счастлива. Становилось все холоднее. Скоро
гриппов, ангин и бронхитов будет больше и больше.
     Осень и зима были ее любимыми временами года.
     Квартиру  она разделила надвое. Кабинет занимал  большую часть,  а жила
Клер в совсем маленькой комнате.
     Дверь между ними была приоткрыта. Клер вздохнула. Мишель уже пришел.
     Она оставила его два года назад и жила одна, но виделись они чуть ли не
каждый день. И у Мишеля тоже были ключи.
     Она вошла бесшумно. Лежа на кровати, он не читал, не смотрел телевизор,
даже не спал. Он ничего не делал. Он ждал ее.
     Она  кашлянула.  Увидев ее, он  встал и подошел  поцеловать. Потом, как
всегда, внимательно посмотрел на нее. -- У тебя усталый вид.
     И он пошел наполнить ей ванну.
     Клер  жила в одной-единственной комнате  с голыми белыми стенами. Угол,
отведенный для кухни, был скрыт раздвижной ширмой. Стенные шкафы и  гардероб
размещались в ванной комнате.
     Клер легла в теплую воду.
     Она  услышала  позвякивание  льдинок в  стакане.  Мишель  напевал. Клер
знала,  что  он всегда  бывал доволен,  когда она  казалась усталой,  чем-то
озабоченной  или  грустной.  Он думал, что в  такие минуты становится  более
близким ей. Даже по телефону, как только он замечал, что она говорит усталым
голосом, она улавливала его довольные интонации.
     Приняв ванну, она энергично растерлась полотенцем.
     Завтра она снова  позовет  слесаря. Она скажет ему, что, несмотря на то
что  нашла ключи,  все-таки,  хорошенько  все обдумав, предпочитает  сменить
замок, для безопасности.
     У нее будут новые ключи. И на этот раз она их Мишелю не даст.
     Слесарь работал  аккуратно  и  даже  не поцарапал краску  на двери.  Он
оставил три  комплекта ключей. К одному  Клер прицепила свой  брелок, другой
отдала консьержке, а третий положила в ящик письменного стола.
     Вечер она провела в одиночестве.
     Холодильник у нее был полон. Клер скривилась. Оставалось еще  несколько
свиных отбивных.
     Она открыла свой  кабинет два года назад и после первого трудного  года
решила завязать контакты со всеми лавочниками в  квартале.  Хотя денег у нее
было немного, она ходила за покупками каждый  день. Теперь все торговцы и их
покупатели знали ее.  В лавочках, а иногда даже на улице они рассказывали ей
о своих болезнях, и она внимательно выслушивала их. И они приходили к ней на
прием. Так ей удалось обзавестись постоянной клиентурой.
     Продукты, однако, скапливались.  Каждый вечер она ужинала  дома и часто
приглашала друзей, чтобы ничего не испортилось.
     Клер поджарила себе свиную отбивную.
     Спать она,  как  всегда, будет плохо, потому  что в  этой  единственной
комнате кухонные запахи пропитывают все, даже простыни.
     Проснулась она внезапно. Оконные стекла дрожали.  Пол вибрировал. Когда
зазвонил  будильник, она почти  не слышала его,  настолько  было шумно. Клер
встала и  открыла  ставни. Все обитатели улицы в  пижамах и ночных  сорочках
стояли у своих окон.
     Несколько  лет  назад  здесь  сгорел  соседний  дом.  Теперь его начали
восстанавливать.
     Шум не слишком помешает ей. Окна кабинета выходят во  двор. И она купит
себе уши-беруши.
     Как  всегда в  полдень, Клер вышла за покупками. Перед высоким забором,
скрывавшим  строительную  площадку,  разговаривали  трое  мужчин. Двое ушли.
Третий  остался  один. И тогда Клер показалось,  что она  узнала того самого
человека, который принес ей сумку. Он исчез на стройке.
     Она остановилась перед маленькой дверцей в заборе. "Посторонним вход на
стройку воспрещен", "Наличие каски обязательно". На проезжей части красные и
белые  конусы  запрещали  парковку. Клер в нерешительности помедлила.  Затем
открыла дверцу. И затворила ее за собой.
     Все,  что  сгорело внутри дома,  ссыпали в вагонетки.  Оконные  рамы  с
разбитыми  стеклами, обугленные ставни, распотрошенные матрасы, проржавевшие
бытовые приборы  надгробьями  лежали среди строительного мусора.  Грохот был
оглушительный. При каждом неожиданном мощном  ударе невольно щурились глаза.
Пыль  стояла такая, что дышать этим воздухом было невозможно. Вдруг в проеме
фасада   показался  человек.   Он  что-то  прокричал  Клер.  Она  ничего  не
расслышала. Тогда  он стал  отчаянно жестикулировать,  и она поняла,  что он
просит ее уйти.  Она  повернулась к  забору, но  не  смогла  отыскать  вход.
Неожиданно наступила тишина. Клер поднесла руки к ушам -- ей показалось, что
она оглохла. Но тут что-то загрохотало, и она успокоилась.
     Из  дома   вышел  человек.   На  голове   у  него  была  желтая  каска,
хирургическая маска закрывала лицо. Идя  через двор, он  снял каску и открыл
лицо.  Он улыбался. Это конечно же был он. Лоб и брови у него  были серые от
пыли.  Он  взъерошил  волосы,  примятые  каской.  Клер  в  свой  черед  тоже
улыбнулась  ему. Извинилась, что побеспокоила,-- просто хотела поблагодарить
за сумку.
     Он нашел ее здесь, на земле, прямо за забором.
     Он взялся за дверную ручку.  Клер еще раз поблагодарила  его. Он открыл
дверь. Она собиралась уйти. Он  похлопал ее по спине. Клер обернулась. -- На
вашей куртке была пыль.
     Она почувствовала, что краснеет.  Сказала еще раз: "Спасибо"  -- и ушла
со стройки.
     Какое-то мгновение  Клер не понимала, где она  оказалась.  Потом узнала
свою улицу. Ей показалось, что она опаздывает, и она побежала домой. В лифте
посмотрела  на часы. Было самое начало первого.  Она  пробыла по ту  сторону
забора всего лишь несколько минут.
     Клер нажала кнопку первого этажа и отправилась за покупками.
     В аптеке уши-беруши уже кончились.
     Пациенты  шли  один  за другим  до  самого  вечера.  Приняв  последнего
больного, Клер  опустилась  в  кресло.  Разувшись,  заметила пыль  на  своих
туфлях. И  мысленным взором увидела покрытый  пылью лоб человека со стройки.
Она провела пальцами по  запылившейся  коже.  Потом медленно  растерла  пыль
между большим и указательным пальцами. Это было приятно.
     От   раздавшегося   вдруг  звонка  в  дверь  Клер  вздрогнула.  Она  не
предупредила  Мишеля, что сменила замок. Она  скажет ему, что у  нее  только
один комплект ключей. Клер открыла дверь. Мишель  почти  не смотрел  на нее.
Она хотела поговорить с ним, но передумала. Он бы не стал слушать ее. Он уже
знал, что она солжет.
     Они съели последние свиные отбивные и вскоре расстались.
     Выходя  из  мясной лавки,  она услышала его. С противоположной  стороны
тротуара он звал ее: "Доктор!" Бегом пересек улицу, взял ее под руку и повел
в кафе. Она подчинилась. Ее сумка с продуктами болталась между ними.
     Его звали Томас Ковач. Он был начальником участка. Она расспросила  его
о здании, которое  восстанавливалось. Он положил себе три кусочка  сахара  в
кофе. Ни минуты не сидел спокойно. Клал  локти на стол, потом откидывался на
спинку  стула  и  вытягивал  руки  назад.   Дважды  он  оборачивался,  чтобы
извиниться, потому что  кого-то задевал. Клер наблюдала за ним,  но  слушать
его у нее не получалось. Ему наверняка было сорок  два или сорок  три  года.
Ложечкой он размешал остатки сахара на дне чашки. Вдруг  он схватил  Клер за
левое запястье, чтобы посмотреть, который час. Ему пора было идти. Он кивком
подозвал официанта, расплатился и встал. Потом склонился к ней. Казалось, он
совсем  застыл. Глаза  его блестели. Он смотрел на  нее.  Потом  сказал: "До
завтра" -- и исчез.
     Клер вернулась домой. У нее было ощущение, что шла она не  торопясь.  В
правой руке она сжимала кусочек сахара. Она не выбросила его.
     Это была суббота. На уик-энд работы прекращались. Клер не увидит Томаса
Ковача.
     Она  открыла верхний  ящик  своего письменного  стола  и запустила туда
руку. Достала четыре кусочка сахара. Уложила их рядком и рассматривала.
     Каждый кусочек соответствовал одному свиданию с ним в кафе в полдень.
     До пяти она работала, потом Мишель зашел за ней. Они были приглашены за
город.
     Вечеринка получилась веселой. У Клер было хорошее настроение. Мишель не
сводил с нее глаз. А когда она встречала его взгляд, сразу же отворачивалась
и продолжала  смеяться со  всеми  остальными.  Он первым  пошел  спать.  Она
смотрела, как он медленно поднимался по лестнице.
     Свет у  него был  погашен. Клер на  ощупь прошла  через всю  комнату  и
нырнула  под  одеяло.  Свернулась  калачиком  на  краю   постели,  чтобы  не
чувствовать дыхания Мишеля, не касаться его массивного тела. Он спал. Тяжело
дышал ртом, будто  у  него был  заложен  нос. И  тихонько  сопел.  Тогда  по
подрагиванию матраса она поняла, что  он всхлипывает. Мишель  не спал. Он не
был простужен. Он плакал. Клер не сделала  даже движения в  его сторону.  Не
шелохнулась.
     После завтрака он уехал в Париж.
     Клер  бродила по  лесу  одна.  С хрустом  наступала  на сухие вегки под
ногами и шлепала по грязи. И  вдруг поняла, что громко, во весь голос  поет.
За обедом она много ела.
     Едва оказавшись дома, она выдернула из розетки большую галогенную лампу
-- подарок Мишеля. Спрятала ее в шкаф.
     Клер не любила ее белого света.
     Она прослушала сообщения, записанные автоответчиком: Мишель не звонил.
     Холодильник  был  почти  пуст.  С  тех пор  как  в  полдень  она  стала
встречаться  с Томасом Ковачем, ей  было некогда  ходить по  магазинам. Клер
огляделась. Впервые ей понравилась ее комната.
     Она была у себя дома.
     В понедельник он не пришел на свидание.
     Прождав его некоторое время, Клер подошла к забору перед стройкой. Там
     стояла тишина  -- был обеденный час. Маленькую  дверцу  она  открыть не
решилась.
     Поднялась к себе домой, взяла свою черную сумку и снова  вышла.  Руки у
нее были ледяные. Надо будет согреть их перед тем, как она будет осматривать
пациента. От двух чашек кофе,  выпитых  в ожидании  Томаса,  у  нее  жгло  в
желудке. Она вошла в булочную и увидела себя в зеркале. Ей было тридцать, но
она старалась казаться старше  своих  лет. Молодые врачи не внушают доверия.
Она носила серый  костюм и почти не красилась.  Она была вся серая. И именно
такой ее видел Томас.
     Она вышла из булочной, ничего там не купив.
     Войдя в  комнату, Клер  расслабилась. Здесь  было натоплено, а закрытые
окна  и  ставни приглушали  уличный шум.  Она  подошла к кровати и осмотрела
больного. "Дышите глубже".  "Широко откройте рот". Клер говорила вполголоса,
в комнате было очень тихо. От постельного белья пахло смягчителем для ткани.
     Она бросила шпатель  в  корзину для бумаг и сложила инструменты. Грипп.
Она села выписать рецепт. Писала медленно. Не спешила. Наслаждалась покоем и
теплом этой комнаты.
     Нигде она не чувствовала себя так хорошо, как в комнате больного.
     Наутро Клер нащупала пальцами кусочки  сахара, сложенные в ящике стола.
И тут вспомнила  широкую  улыбку Томаса,  его  шею,  когда  он  запрокидывал
голову, допивая  последние капли своего  сладкого кофе. Она все еще  ощущала
тепло его руки, когда он держал ее  за  запястье, чтобы  посмотреть, который
час.  И  во время последнего свидания в  пятницу его волосы казались седыми,
настолько они запылились.
     Она  взяла кусочки сахара и  выбросила их в  мусорную корзину. Зачем их
хранить? Никогда больше она не увидит Томаса Ковача.
     В полдень она не вышла из дому.
     Вечерело.  Клер измеряла давление у молодого  человека,  когда зазвонил
телефон. Она  сняла  трубку.  И сразу  же  узнала  голос  Томаса.  Он  хотел
увидеться  с  ней,  как  только  она  сможет. Сегодня вечером. Ей надо  было
принять еще двух  пациентов. Он  будет  ждать Клер в  баре, неподалеку от ее
дома.
     Клер открыла гардероб. У нее было мало вещей. Почти все они были серого
цвета, серый ведь ко всему идет. Она тут же закрыла шкаф. Из мешка с грязным
бельем достала джинсы, в которых ездила за город.  Внизу засохла грязь. Клер
скребла и  терла, но коричневые разводы  оставались. И  все-таки она  надела
джинсы,  темно-синий  свитер  и  кроссовки.  Потом,  подкрасившись,   навела
марафет. И посмотрела на себя в зеркало. Она больше не была серой.
     Клер  быстро спустилась по лестнице. Хотела было открыть входную дверь,
как вдруг застыла  на месте. Бегом поднялась  к себе  и бросилась в кабинет.
Порывшись в  корзинке  для  мусора,  извлекла из нее четыре  кусочка сахара.
Положила их  обратно в ящик.  Вечером, чуть  позже,  должна прийти убираться
консьержка.  Она  выбросила  бы весь мусор. И  Клер никогда не нашла бы этих
кусочков сахара.
     Она захлопнула дверь и мигом слетела вниз по лестнице.
     Увидев  ее, Томас не  улыбнулся.  Не встал. И не пошевелился. Клер села
напротив него. На столе -- ни стакана, ни чашки, ни даже картонной подставки
для стакана. Томас ничего не пил.
     Туг  же подошел  бармен. Она заказала  "кровавую мэри", Томас не  хотел
ничего. Он молчал. Она не решалась заговорить первой, потому что никак вдруг
не  могла  вспомнить, на  "вы"  они  или на  "ты".  Бармен мигом  принес  ей
коктейль. Клер  уставилась  на  свой  стакан и  медленно  размешивала желтой
пластмассовой палочкой  его содержимое.  Она придумывала фразу, в которой не
было бы ни "ты", ни "вы".
     Вдруг Томас резко схватил ее за  руку, за правую, чтобы палочка  больше
не двигалась. Он склонился  к  Клер. Ему  надо было сказать ей  что-то очень
важное.
     Он сильно сжал ее запястье.
     Он не пришел на свидание не потому, что не  хотел  ее видеть. Напротив.
Он хотел ее видеть всегда, каждый день. Но не мог. Не должен был.
     -- Почему?
     - Потому что я женат и у меня двое детей. Я никогда их не оставлю. И не
хочу, чтобы ты страдала.
     Клер  не  ответила. Он отпустил  ее  запястье. Она руки  не  отвела. Ее
правая  рука  так  и  лежала  совершенно безвольно на столе. Кожа,  согретая
теплом руки Томаса, становилась прохладной.
     Даже если ей  нечего ждать  от него, она будет продолжать встречаться с
ним.
     Он наконец улыбнулся. Белки его глаз были ярко-белыми.
     Томас расплатился и встал. Ему надо было возвращаться домой.
     Они  вышли  из бара. Томас поцеловал  Клер  в губы,  очень  быстро. Она
смотрела, как он уходит. Он почти бежал. Ей  бы хотелось увидеть его машину,
но он уже исчез за поворотом.
     Клер пошла к друзьям в ресторан. На ходу она что-то насвистывала.
     Желтую пластмассовую палочку для  размешивания  коктейлей  она унесла с
собой.
     Назавтра, выйдя из кафе, они на минуту остановились лицом друг к другу.
Из полуоткрытых губ  Томаса шел  пар и пахло кофе. Наверно, во  рту  у  него
очень  тепло  и там  чувствуется вкус  сладкого  кофе. Они не  поцеловались.
Сквозь стекло за ними наблюдали двое рабочих со стройки, они обедали в баре.
И  с противоположной  стороны  тротуара Клер улыбалась сидевшая на остановке
автобуса старушка. Это была ее пациентка.
     Они отстранились друг от друга.
     И решили встречаться теперь не  в кафе, а  дома  у  Клер, вечером после
приема.
     Томас придет в восемь часов.
     Клер уставилась на настенные часы в кабинете. Было без двадцати восемь,
ее последняя пациентка опаздывала на десять минут.
     Наконец  она пришла. Женщина была  совсем  бледной, похоже, она  сильно
страдала.  Очень  осторожно  она  села  в  одно  из  кресел для  больных  и,
перекосившись от боли, положила руку на подлокотник.
     Клер  стала  задавать  пациентке  вопросы.  Ей было  тридцать  лет, она
работала кассиршей в соседнем супермаркете. Из-за того, что она беспрестанно
делала левой рукой одно и то же движение, а именно подносила каждый  предмет
к кассовому аппарату для считки кода, у нее начались жуткие боли, отдававшие
в шею и  в руку до кисти. И с каждым днем она мучилась все больше и  больше.
Раздеться сама она уже не могла. Клер очень осторожно помогла ей и осмотрела
ее.
     Шейно-плечевая невралгия.  Она  прописала  ей  противовоспалительное  и
обезболивающее лекарства. И отправила на рентгеновский снимок шейного отдела
позвоночника. Дала бюллетень на десять дней.
     Молодая женщина попросила у Клер  разрешения подождать мужа в прихожей,
он заедет, чтобы отвезти ее домой на машине. Они живут далеко.
     Клер усадила ее на диван, подложив под спину подушки.
     Раздался звонок. Это был Томас.
     Клер проводила его в комнату и закрыла за ним  дверь.  Положила журналы
возле пациентки и ушла к Томасу.
     Они  шептались.  Смотрели друг на  друга, улыбались  друг  другу. Но не
целовались. Клер внимательно прислушивалась к звукам в комнате ожидания. Она
не слышала  ничего, даже  легкого шуршания переворачиваемых страниц журнала.
Молодая  женщина не читала.  Она,  должно быть, сидела на диване в той самой
позе, в какой ее оставила Клер, совсем прямо и  неподвижно, не  решаясь даже
пошевелиться, чтобы не причинить себе боли.
     Муж приехал за ней только в половине девятого.
     Через несколько минут Томас ушел.
     Клер осталась одна.
     Она больше не будет принимать пациентов после семи часов.

     Он  ли  лежал,  вытянувшись, на  ней, она  ли  на  нем, губами  они  не
отрывались друг от друга ни на миг.
     Если  его  или ее правая  рука  выскальзывала  из их  тесно сплетенного
объятья, его или ее левая тут же накрывала ее.
     Они  были почти одного  роста.  И потому от кончиков пальцев ног до лба
Томас прижимался к Клер, а Клер прижималась к Томасу.
     Он оделся. Она осталась в постели.
     Он склонился над ней и еще раз поцеловал.
     Потом он исчез.
     Клер  слышала,  как  завелся мотор автомобиля. Она подбежала к окну, но
ничего не увидела.
     Буфера, крылья  и  низ  дверей  машины Томаса,  должно быть,  запачканы
строительной  грязью.  И  автомобиль у него  наверняка четырехдверный, чтобы
было удобно с детьми.
     Вдруг ей показалось,  что в комнате  очень тихо. Убирать было нечего. И
стакан мыть не надо, потому что Томас ничего не пил,  и влажное полотенце не
надо вешать сушиться,  потому  что Томас  не  мылся.  Никаких следов Томаса.
Только покрывало слегка  смято. И  тут Клер увидела возле  кровати маленький
золотой бумажный пакетик, разорванный. Она подобрала его и улыбнулась.
     В ванной она  нажала ногой педаль мусорного  ведерка. Крышка поднялась.
На дне почти пустого  ведра лежал  маленький круглый блестящий предмет. Клер
опустилась на колени и взяла ее в руки. Это был презерватив Томаса.
     Она  вложила  его  в разорванный пакетик. И отнесла в  ящик письменного
стола,  туда, где  уже лежали  кусочки  сахара  и  палочка для  размешивания
коктейлей.
     Она не  будет  ужинать дома. Галогенную лампу Мишеля она никакой другой
не заменила. В комнате было темно.
     Она пошла ужинать в ярко освещенное кафе одна.
     Официанты суетились вокруг нее, и она шутила с ними.
     Жареная  картошка  была  так хороша, что  Клер  заказала  себе еще одну
порцию.
     Проснулась она совершенно разбитой.
     При  ходьбе каждый  мускул  давал о себе знать. И потому она то и  дело
вставала с места.
     Так ей целый день удавалось чувствовать эту свою ломоту.
     Она вслушивалась  в  шум  строительных  работ.  Иногда в  общем грохоте
кто-то старался, чтобы его услышали. Может, это был Томас.
     В полдень  она  купила шампанского, аперитив и соки. Виски и  пиво  уже
стояли в холодильнике, их принес Мишель. Томасу будет что выбрать.
     Пока он не пришел, она взяла одну из  ламп в  кабинете и  включила ее в
комнате. А кабинетную заменила лампой Мишеля.
     Едва Томас вошел, он крепко обнял Клер. Не пили они ничего.
     Он  ушел.  Клер приблизила  лицо  к  подушке, на  которой  он  лежал, и
потянула  носом.  Запаха  Томаса  она  не   почувствовала.   Она  ничего  не
почувствовала.
     Встала, включила телевизор и прибавила звук.
     Тут она заметила, что машинально сжимает бедра. В этом не было никакого
смысла. Из-за того, что Томас пользовался презервативом, его сперма не текла
у нее по ногам.
     Ломота исчезла.
     На какое-то мгновение Клер замерла посреди комнаты.
     Вдруг  она опомнилась.  Взяла свою  записную книжку. Она  позвонит всем
своим друзьям, даже тем, с которыми давно уже не общалась.
     Каждый  вечер  она будет уходить  из дома и не станет больше оставаться
одна после того, как уйдет Томас.
     Клер пролистала записную книжку. На букве "К" остановилась и прочла все
значившиеся  там фамилии.  Прилежным  почерком  вписала:  "Томас  Ковач".  И
легонько отпрянула. Два раза по пять букв. "О" и "а" в имени соответствовали
тем же буквам в фамилии. Томас Ковач. Звучит красиво.
     Клер взяла телефонный  справочник. Нашла  около сорока Ковачей,  но  ни
одного Томаса.
     Может,  они живут в пригороде.  Домик  с садом. Он сам построил его или
просто сделал там ремонт. Выстроил гараж для своей машины и для машины жены,
двухдверной. И там у  них стоят, прислоненные к стене, их четыре велосипеда,
от самого большого до самого маленького.
     Клер  закрыла  телефонный  справочник,  взяла записную книжку  и  сняла
трубку. Нужно только договариваться ужинать не раньше девяти.
     В субботу, закончив прием, Клер решила купить себе духи.
     Переходя от стенда к стенду в большом магазине, она то  и дело узнавала
духи  своих пациенток. Когда у нее началась  мигрень, она  выбрала туалетную
воду с несильным запахом. Еще она купила себе черный свитерок и черную юбку.
Выйдя из магазина, она тут  же пожалела о покупке. Томас не обращал никакого
внимания на  одежду  Клер.  У него на это  не было  времени. Едва перешагнув
порог, он прижимал  ее к себе. Они шли через прихожую --  комнату  ожидания,
целуясь, и так тесно сплетались  в объятии, что наступали друг другу на ноги
и даже спотыкались. Они смеялись над этим, зубы в зубы.
     Наконец, не  переставая  целоваться, пытались  раздеться. Одевалась она
только после ухода Томаса.
     Так когда же и каким образом он мог заметить, во что она одета?
     Мишель всегда настаивал на том, чтобы она вместе с ним выбирала, что ей
носить Клер никогда не считалась с  его мнением. Он всегда советовал выбрать
то, что шло ей меньше всего. Конечно же, он хотел, чтобы она не нравилась ни
одному мужчине, кроме него.
     Вернувшись домой, она надушилась и  стала надевать новые свитер и юбку.
Зазвонил  телефон. Как только  Клер поняла,  что это  Мишель,  она  невольно
потянула  юбку  вниз, прикрывая  бедра.  Он извинялся  за  свое молчание. Он
многое  обдумал, и ему совершенно  необходимо увидеться и поговорить  с ней.
Она согласилась назавтра пообедать с ним.
     Положив  трубку,   она   начала   расстегиваться.  Вдруг  передумала  и
застегнула молнию.
     Она свободна и вольна носить все, что ей хочется.
     Клер ужинала у Мари, своей лучшей подруги.
     Два месяца назад та родила, но уже  стала снова такой же худенькой, как
до  беременности.  Клер  пошла  в комнату  к  ребенку. Бернар,  отец,  стоял
склонившись над кроваткой. Когда вошла  Клер, он даже не повернул головы. Он
что-то напевал или шептал. Он никогда не обращал на нее никакого внимания.
     Какого возраста были дети у Томаса? Наверняка совсем маленькие, и в эту
самую  минуту он  рассказывает  им сказку  или поет  колыбельную, венгерскую
колыбельную. И не слышит ничего,  кроме их легкого дыхания, не видит ничего,
кроме их смыкающихся глаз.
     Клер взяла  музыкальную куклу  и  дернула за веревочку. Услышав музыку,
Бернар выпрямился.
     -- Он спит.
     Они вышли из комнаты.
     Она пошла к Мари в кухню. Повсюду стояли бутылочки с сосками.
     Клер не станет рассказывать ей о Томасе.
     Мишель  тут же заметил, что в  комнате нет его  галогенной  лампы. Клер
проводила его в кабинет,  он увидел ее и вроде бы успокоился. Но, вернувшись
в  комнату, сел на кровать и огляделся, не изменилось ли еще что-нибудь. Она
следила  за  его  взглядом.  Ничего  он  не  увидит,  потому  что  ничего не
изменилось.  Даже сама Клер. Она не накрасилась и не надушилась. И надето на
ней все ему знакомое, и лицо у нее бесстрастное, как всегда, когда она видит
Мишеля.
     Он кашлянул. Он собирался поговорить с ней. Но сначала решил что-нибудь
выпить.  Тут Клер улыбнулась. Пошла в ванную  и оставила дверь полуоткрытой.
Прислушалась.
     Он  открывает  раздвижную  ширму.  Потом  холодильник.  За  йогуртом  и
масленкой находит пиво. Пшшшт. Это он дернул колечко жестяной банки. Находит
соки. Это его удивляет, потому что Клер их никогда  не пьет. Теперь он видит
бутылку шампанского.  А ведь Клер  его не любит.  Наверняка ей его принесли.
Дверца холодильника  закрывается. Он  берег  стакан  с полки  над раковиной.
Замечает, что на соседней стоит аперитив. Тишина.
     Он медленно задвигает ширму.
     Он все понял.
     Клер вышла из ванной.
     Мишель не  задал ей ни одного вопроса. И  не сказал того, что ему нужно
было сказать ей.
     Они обедали в ресторане. Мишель расслабился. Она наблюдала за ним. Ему,
казалось, даже полегчало. Теперь он знал, что их роман закончился.
     Клер провожала своего последнего пациента. Нажала кнопку и вызвала лифт
Пациент  вошел  в   кабину.  Металлическая  дверь  закрылась  за  ним.  Клер
вздрогнула  от  какого-то  звука.  Обернулась. На ступеньке  лестницы  сидел
Томас. Его глаза сияли. Он рывком встал и крепко обнял ее. Прижал к себе и с
нежностью заговорил с ней. Все эти два дня ему  очень не хватало ее и так не
терпелось увидеться с ней, что он ждал ее здесь, в темноте, надеясь, что она
пораньше закончит  прием Вдруг он отстранился от нее. И вызвал лифт. Сегодня
он предпочел бы пойти в кафе. Клер быстро зашла домой за сумкой и пальто.
     Пожалела, что не  надела новой  юбки и свитера -- в кафе у Томаса будет
время посмотреть на нее.
     Они сели лицом друг к другу. Она заказала  виски. Томас не хотел ничего
пить. И ничего  не говорил. Почти не  смотрел  на нее. А ведь только что  он
качался таким счастливым оттого,  что снова видит ее.  Он принялся  оттирать
пятно  на своей  левой руке. Когда оно исчезло, он поднял  глаза  на Клер  и
наконец улыбнулся. При двинулся к столу настолько, что коленями они касались
друг друга. Он расспрашивал ее о работе. Ей нравилось рассказывать  о ней, и
она говорила долго. Он слушал не сводя с нее глаз.
     Клер допила виски и вдруг, будто против собственной воли, спросила, чем
занимается  его жена. Она  заметила, что он раздумывает, прежде чем ответить
ей.
     -- Она архитектор.
     Потом  он взял Клер за руку и посмотрел,  который  час. Ему  пора  было
возвращаться.
     Они расстались у ее дверей. Он поцеловал ее в губы, очень быстро.
     Она  опустилась на кровать. Почему ему вдруг захотелось  пойти в  кафе,
ведь он с таким нетерпением ждал ее? И ей вовсе не надо было  задавать этого
вопроса про жену.  Он не хотел говорить о своей семье, это было очевидно. Не
хотел, чтобы Клер страдала.
     А вдруг он решил больше не приходить, не видеться с ней?
     Она  закрыла лицо руками.  Нет, этого не может быть. В кафе  Томас  так
сильно прижимался к  ее  коленям своими, что у нее наверняка отпечаталась на
коже тоненькая сеточка колготок.
     Они будут видеться. У нее не было в этом сомнений.
     Клер  глубоко  вздохнула. Хотя она целый день без  конца мыла  руки, ее
запястья все еще пахли туалетной водой.
     Она распрямилась. Все понятно. Томас отстранился от нее из-за ее духов.
Он  боялся,  что его  кожа и одежда пропахнут  этим запахом. Жена,  конечно,
почувствовала бы его. Потому он и повел Клер в кафе.
     Клер не ошиблась. Она больше не душилась. И Томас не водил ее в кафе.
     Жена Томаса, конечно, же спроектировала дом, а он его построил.
     На  первом  этаже  --  гостиная,  просторная,  очень светлая  и кухня с
огромным столом, а столовой нет.  Нет-нет,  гостиная и кухня не разделялись.
Это  была одна большая  комната. Так что, когда они  принимали  гостей, жена
Томаса могла готовить еду, участвуя в общем разговоре.
     Она наверняка  прекрасно готовила,  и  друзья  любили  ужинать у них, у
Ковачей.
     Во сколько  бы Томас ни приходил, он оставался у Клер  час с четвертью.
Никогда больше, редко меньше.
     Однажды  она  выключила из сети видеомагнитофон  и  электрокофеварку  и
спрятала будильник в  ящик  ночного столика.  Теперь Томас нипочем не сможет
узнать, который час, и пробудет у нее подольше.
     Когда  раздался  звонок,  Клер  посмотрела  на свои часы, положила их в
сумочку и только тогда пошла открывать.
     Было без двадцати пяти восемь.
     Они, вытянувшись, лежали бок о бок.
     Клер вслушивалась в дыхание Томаса. Впервые, забыв о  времени, он, быть
может, уснет рядом с ней. Она не шевелилась. В местах, которыми они касались
друг друга,  кожа  ее  становилась влажной.  Она  закрыла глаза. Они  вместе
проведут эту ночь и вместе позавтракают. Томас наверняка много ест по утрам.
У  нее  есть яйца, сыр  и два больших  ломтя ветчины.  Этого  хватит. Она не
откроет окно, и весь день в квартире будет пахнуть гренками.
     Томас прижался к ней и нежно поцеловал. Потом отстранился и встал.
     Когда он закрыл за собой входную дверь, было без десяти девять.
     Томас провел у нее час с четвертью, ровно час с четвертью.
     Клер больше не будет ничего отключать.
     И будильник теперь навсегда займет  свое  место на столике у кровати, а
часы -- у нее на руке.
     Клер зажгла лампу у изголовья кровати. Половина седьмого.
     Томас сейчас наверняка завтракает.  Возможно,  это он  приготовил кофе.
Жена присоединяется к  нему.  На ней халат  мужа, он ей  велик.  Ее  длинные
волосы сильно  растрепаны. Томас улыбается  ей.  Он  считает ее красивой.  В
кухню  входит ребенок. Мать бранит его, потому что он пришел  босиком. Малыш
забирается на колени к отцу.  Томас берет обе его  ножки  в одну свою руку и
согревает их. Он собирается  положить себе  в кофе три, нет, наверно, четыре
кусочка сахара, потому что чашки  для утреннего кофе  ведь  намного  больше.
Ребенок останавливает его. Он хочет сам положить сахар. И  с размаху бросает
его в чашку. Весь стол забрызган кофе,
     Томас сейчас уйдет. Машина отъедет от дома. На полке за задним сиденьем
-- желтая строительная каска.
     Он целует свою жену. На губах у них вкус кофе.
     "До вечера".
     Клер снова засыпает.
     Она открыла глаза, когда на стройке начались работы, и тут же встала.
     Всю  неделю она  не  ставила себе будильник. В  этом  не  было  никакой
необходимости. Ее  будил шум стройки. И  ей  казалось, что она почти ощущает
присутствие Томаса.
     Клер  пальпировала брюшную  полость  пациента. Он был  примерно того же
возраста, что и Томас, и носил обручальное кольцо. А Томас -- нет. Наверняка
боялся потерять  на стройке.  Пациент жаловался на боли в животе. Аппендикса
ему никогда не удаляли. Томасу тоже. Клер увидела бы шрам.
     Томас  никогда  не  болел, в этом она  была  уверена.  Он не кашлял, не
сморкался, даже носом не шмыгал. Никаких печеночных неприятностей, в  белках
глаз  -- никакого желтого  оттенка.  На  стройке ему приходилось нелегко, он
наверняка поднимал  тяжести,  но спина у него не  болела, седалищный нерв не
беспокоил, с поясницей  -- ни малейших проблем. И голова у  него  никогда не
болела. Ничего у него не болело.
     Пациент оделся.
     Клер села за свой письменный стол.
     Она  бы сама лечила  Томаса.  Узнала бы количество  кровяных шариков  и
скорость оседания эритроцитов,  изучила  бы все его позвонки,  от атланта до
крестца. Как  и этому своему  пациенту,  она назначила бы ему рентгеноскопию
органов пищеварения. Исследовала  бы  пищевод Томаса,  его  желудок,  каждую
складку тонких кишок, бугры толстого  кишечника, весь пищеварительный тракт,
ставший бы благодаря барию почти фосфоресцирующим.
     Но он никогда не болел.
     Клер вздохнула. Она знала только нежную кожу живота Томаса.
     Она  даже никогда не видела, как он  ест и  пьет, знает только,  как он
пьет сладкий кофе. Она не имеет никакого  представления о его вкусах. Раз он
кладет столько  сахара в кофе  -- значит,  любит  сладкое. Но  она не  могла
представить себе, что он ест  пирожные. Нет, он, конечно, предпочитает мясо,
жаркое и дичь. А доедая, подбирает оставшийся соус хлебом.
     Лучше всего Клер  представляет  себе его на стройке,  вот  он  сидит на
подформенном камне возле переносной  печи. Руками ест куриную ножку. Хрящики
трещат у него на зубах. Он голоден, ест быстро, у него отличное пищеварение.
     Дает ли ему жена иногда судки? Утром она кладет в них остатки вчерашней
еды,  плотно закрывает  их. И улыбается. Это  напоминает ей о тех  временах,
когда они только поженились и Томас был всего лишь прорабом на стройке. Дети
смотрят на  все это с завистью. Им  бы тоже очень  хотелось  взять с собой в
школу судки. Они бы  разожгли костер, чтобы разогреть еду. И не  пошли  бы в
школьную столовую.
     Клер вздрогнула. Ее пациент, собравшись уходить, протягивал ей чек. Она
взяла его и быстро заполнила страховой листок.
     -- А теперь дышите нормально... Великолепно.
     Клер положила стетоскоп на стол.
     Вдруг послышалась сирена "скорой помощи"; вот она все ближе и ближе.
     Наверняка  где-то  произошел  несчастный  случай.  Может,  на  соседней
стройке. На стройках часто  что-то  случается. Срываются буры, проваливаются
полы. Обваливаются  балки.  На Томаса могла упасть балка. Рабочим не удается
поднять  ее.  Он  теряет  много  крови.  Еще  одно усилие,  и  балка  слегка
приподнимается, как раз  настолько,  чтобы  Томаса  можно  было высвободить.
Подъезжает  карета  "скорой помощи",  колеса буксуют в  строительной  грязи.
Томаса кладут на носилки. Внимание! Осторожнее!
     Пациентка  протянула  ей  теплую  и  влажную  руку.  Клер  измерила  ей
давление.  Кожа на предплечье  у  Томаса  такая  гладкая,  вены  так  сильно
выступают,  что  санитарам  "скорой  помощи"  легко  будет ввести  иглу  для
инъекций.
     Она расстегнула "липучку"  манжеты.  Давление у  молодой  женщины  было
нормальное.
     Клер  отменит всех своих больных и  будет сидеть с Томасом  в больнице.
Она проверит, как  работает капельница, заново сделает ему перевязки, изучит
его рентгеновские снимки и сама будет делать ему уколы.
     Но она даже не  сможет узнать, в какую больницу его доставили. А  когда
Томас  откроет глаза, увидит  он свою жену.  Она  обнимет  его, и он вдохнет
аромат ее духов.
     Потому что она-то душится.
     Пациентка  бросила  взгляд  на  рецепт и нехотя расплатилась.  Клер  не
прописала ей ничего, кроме магнезии.
     Прослушав свой автоответчик, Клер обнаружила сообщение от Томаса.
     Он  извинялся, что из-за каких-то  дел не  сможет  прийти к ней сегодня
вечером.
     Клер улыбнулась. Это было первое сообщение Томаса. Он никогда не звонил
ей.
     Она  усилила звук и прослушала запись еще раз. Голос у Томаса был очень
нежным. Он почти шептал.
     Она перемотала пленку так, чтобы никакая  новая запись  не стерла голос
Томаса.
     В  полдень  она купила  много новых  кассет.  Заменила  ту, что была  в
автоответчике, и положила ее в ящик письменного стола.
     Теперь она будет хранить все записи с его голосом.
     Томас  крепко  прижимался к  ней.  Клер закрыла глаза  и вдыхала  запах
строительной пыли, пропитавшей его волосы.
     Вдруг она почувствовала,  что голова Томаса на  ее плече отяжелела.  Он
уснул. Это впервые он засыпал рядом с ней.
     Она старалась не двигаться. Даже глаза открыть не решалась.
     Дыхание Томаса  было таким  жарким и таким сильным, что у  нее  на  шее
наверняка образовалось запотевшее пятнышко.
     Голова Томаса все  тяжелее и  тяжелее  давила ей  на  плечо. Она  почти
чувствовала, как каждый волосок на его щеке и шее входит в ее кожу.
     Ладонь, лежавшая на желудке Клер,  переместилась  на живот и замерла на
пупке.
     Пульс Томаса отдавался в ее собственном животе. Клер задержала дыхание.
И почувствовала всем своим телом биение крови Томаса.
     Рука его легонько  соскользнула, и  она  перестала что-либо чувствовать
вообще.
     Открыла глаза. Кожа у Томаса была  гладкая и  матовая. Никаких родинок,
очень  мало  волос. На ноге  остался  след  от  резинки  носка, ступни  были
маленькие и широкие, а мизинец похож на дольку мандарина.
     Она улыбнулась, Томас проснулся.
     Резко встал и оделся.
     Прижал Клер к себе, но не поцеловал ее.
     Потом он ушел.
     Она  осталась  одна.  Он ее не поцеловал,  но  сжал  в  своих  объятиях
сильнее, чем  обычно, и длилось это дольше. Клер была счастлива. Отрастающая
на щеке Томаса щетина оставила красное пятно на ее плече.
     Когда он  брился по утрам, в белой пене появлялись прямоугольнички  его
нежной кожи.  Потом он, конечно  же, принимал  душ.  Душ -- это быстрее, чем
ванна. У Клер он никогда не мылся. Хотя она купила  марсельское мыло  -- оно
не оставляет запаха. И никогда она не слышала, чтобы он спускал воду.
     Наверняка он мылся перед сном.  Долго намыливался. Избавлялся от запаха
кожи Клер. А потом ложился в свою постель рядом с женой.
     Клер содрогнулась. И оделась.
     Наутро красный след на ее плече исчез.
     Приближались рождественские каникулы.
     Томас наверняка  поедет  с  женой  и  детьми в  горы.  Он  покроет губы
защитным кремом, и рот будет казаться почти белым на его загорелом лице.
     Когда  он  вернется, вокруг его глаз  появятся  бледные круги от темных
очков. И на  лбу тоже  будет светлая полоса, если он надевает  шапочку. Нет,
она не может представить себе Томаса в шапочке.
     По когда он уедет? И когда вернется?
     Она не  знала. Он об этом  ей еще ничего не говорил. А вопросов она ему
не задавала никогда.
     Эскалатор,  на котором  можно было  подняться  на этаж, где продавались
игрушки, был перегружен. Клер схватилась за поручень.
     Ей осталось  купить  один рождественский подарок,  племяннику.  Чем  он
интересуется? Клер об этом понятия не  имела, она  с ним не общалась. Николя
было  девять лет.  И он ее терпеть не мог. Совсем маленький, он вопил, когда
она приближалась к нему. А теперь закрывался в своей комнате, как только она
появлялась в доме.  И  потому Клер  очень  редко  бывала у  сестры и  всегда
приходила к ней поздно вечером, когда была уверена, что ребенок уже спит.
     Ступени  эскалатора  под  ногами  у Клер стали плоскими. Она  отпустила
черный резиновый поручень. Рука была влажной.
     Она не могла вспомнить даже лица Николя.
     Маленький мальчик толкнул  ее и извинился. Он широко улыбался, и волосы
у него были сильно  взъерошены. Мальчик был похож  на Томаса. Может, это его
сын? Он подошел к женщине с длинными волосами, державшей за руку девочку.
     Это была жена Томаса, и это были их дети. Клер в этом не сомневалась.
     Она пошла в толпе за ними.
     Жену  Томаса она  видела только со спины. Та  была  в меховой курточке.
Клер приблизилась, и рука ее потянулась и дотронулась до меха. Он был мягким
и почти теплым.
     Вдруг  мальчик  показал пальцем  на  мужчину, шедшего  им  навстречу, и
бросился к нему на руки.
     Все четверо, обнявшись, ушли.
     Клер огляделась.
     Вокруг было много мальчишек. И все были похожи на Томаса.
     Она купила видеоигру для Николя и вскоре ушла из магазина.
     Клер, вздрогнув, проснулась. Звонили в дверь. Половина девятого, это ее
первый  пациент. Почему же она не проснулась  раньше? Клер быстро оделась во
все  вчерашнее и побежала открывать. Провела пациента  в кабинет, извинилась
и, забежав в ванную, почистила зубы. И вдруг застыла на месте. Никакого шума
почти не было слышно.  Она  вслушалась. Ничего.  Торопливо подошла к  окну и
распахнула его. На улице стояла тишина. И  тогда Клер  поняла, почему она не
проснулась. В это утро на стройке не работали.
     Был   канун  Рождества.   На  время   праздников  строительные  работы,
разумеется, прекращались.
     А вдруг Томас уехал, не предупредив ее?
     Пациент вздрогнул,  когда Клер  дотронулась  до  него. Руки у  нее были
ледяные.
     В  перерыве  между консультациями  Клер вышла  на улицу. Перед  забором
тротуар  чисто  вымели. Клер подошла к  дверце. Ручка исчезла. Стройка  была
закрыта.
     Как только  выдавалась  минутка, Клер подходила  к телефону  и  слушала
записи автоответчика.  Томас не  звонил. Ей  никак  не  удавалось вспомнить,
сказал  ли  он  ей "До  завтра".  Она  только  помнила,  что  они  так тесно
сплетались  в  объятиях, что  она порой  и не знала, прикасается она  к коже
Томаса или к своей собственной.
     Когда ушла последняя  пациентка,  Клер опустилась на диванчик в комнате
ожидания. Она не  двигалась. Томас не придет. Он уехал сегодня утром в своем
большом   чегырехдверном   автомобиле.   Сзади   капризничали  дети.  Ремень
безопасности  слишком туго прижимал их к сиденью. А теперь они, конечно, уже
добрались.  Жена  Томаса  распаковывает  вещи.  Она  ничего не  забыла. Даже
подумала о том, чтобы прихватить спагетти на ужин и кофе для завтрака. Томас
целует ее в шею. Завтра все вместе они пойдут за покупками.
     Наконец-то они на отдыхе, все вчетвером.
     Клер медленно поднялась с дивана и вернулась в кабинет.
     Открыла  верхний ящик  письменного стола. Кусочки сахара,  палочка  для
коктейля и  кассета  автоответчика по-прежнему  были  здесь. Они  лежали  на
коврике   из  маленьких   золотых  квадратиков.  Это  были  пакетики  из-под
презервативов, все пустые, кроме первого.
     Клер не выбросила ни одного.
     Она принялась их пересчитывать.
     Тридцать пять, тридцать шесть, тридцать семь, тридцать восемь. Ей стало
намного легче.
     Пятьдесят  девять, шестьдесят, шестьдесят  один. Звонок в дверь прервал
ее. Может, это Томас. Она схватила  все пакетики, кучей бросила их обратно в
ящик и закрыла его.
     В руках у Томаса был букет роз.
     Он обнял Клер.
     Она слышала, как за ее спиной шелестит бумага, в которую были завернуты
цветы.
     Она отстранилась, и он протянул ей букет.
     Клер налила воды  в вазу и расставила в ней розы, бережно, по одной. Их
было  двенадцать.  Это  впервые  Томас  принес  ей  цветы.  Почему  сегодня?
Вероятно, потому, что завтра уезжает.
     Он подошел к ней, снова обнял ее. Она отстранилась.
     Завтра он уезжает, ведь так? Он не ответил.
     А когда вернется? Он пристально смотрел на нее.
     В начале января? Он сильно побледнел, отвернулся и пошел к двери.
     Клер догнала его.
     Положила  руки ему  на  шею, туда,  где самая нежная кожа, и поцеловала
его. Он  закрыл глаза.  И вдруг дыхание его изменилось. Когда Клер выдыхала,
он вдыхал. Они долго целовались.  Ладонями  она чувствовала, как подрагивает
горло у Томаса.
     Он дышал дыханием Клер. И пил ее слюну.
     В  поезде  было так  много народа, что  Клер пришлось держать  все свои
подарки на  коленях.  Ее  соседка прижимала к  ней  сумку  с  продуктами, из
которой торчал длинный лосось в герметической упаковке.
     В  прошлые годы  она  ездила  с  Мишелем, на  автомобиле.  Ее  родители
огорчились, узнав, что она приедет на рождественские праздники без него. Вся
ее семья любила Мишеля. Это его Николя всегда благодарил за подарки, которые
делала  ему Клер. Она  попробовала расслабиться.  Николя теперь уже большой.
Может, он больше не будет избегать ее.
     И  потом,  она так  давно не  видела  родителей,  мать будет  счастлива
повидаться с ней.
     Соседка, сидящая рядом, задремала.
     Всю дорогу картонная упаковка лосося терлась о руку Клер.
     Она  подняла  голову.  Сквозь  занавески  мигала гирлянда электрических
лампочек на елке. Клер застыла на тротуаре.
     Только сильно замерзнув, она решилась войти в дом.
     Нажала  на кнопку звонка и тут  же  услышала, как Николя улепетывает от
двери. Когда она вошла, он уже исчез.
     Отец, мать, Сильви, сестра, и Жан-Пьер, ее муж, -- Клер перецеловала по
очереди всю свою семью.
     Мать даже не заметила, что щеки у нее совсем ледяные.
     Клер положила  свои  подарки  под  елку. На  полу валялись  разорванные
цветные обертки. Она подумала, что Николя разрешили посмотреть свои подарки,
пока ее  нет, наверняка боясь, что  своим  присутствием она испортит ребенку
удовольствие.
     Сильви утащила ее на кухню и шепотом попросила выписать ей лексомил. Но
Клер не взяла с собой бланки рецептов. Сестра,  похоже, была недовольна. Она
молча раскрыла пластиковую упаковку с копченым  лососем.  Потом  они  вместе
разложили на блюде ломтики,  разделенные целлофаном.  Клер ушла  из кухни. В
гостиной  на диване она заметила сумку Сильви. Подошла и открыла ее.  Отец и
Жан-Поль, занятые починкой игрушки для  Николя,  ее не  видели.  Она  быстро
нашла то,  что искала:  зелененькую коробочку  с лексомилом,  почти  пустую.
Проглотила полтаблетки и все положила на место.
     Видеоигра Николя, кажется, понравилась. Он поблагодарил Клер и позволил
поцеловать себя в голову.
     Ужин  был уже  готов.  Николя сел рядом с  отцом и  играл в  видеоигру,
подаренную Клер.
     Лосося она не ела.
     Завтра,  как  и каждый год  после  рождения  Николя,  они  отправятся в
Пиренеи.  Клер не  удавалось вникнуть  в их разговор. Они обсуждали  встречу
Нового года и  говорили о друзьях,  которых она не знала. У матери  и сестры
были совершенно одинаковые голоса.
     Неожиданно она стала моргать в такт мельканию елочной гирлянды, и до ее
слуха доносилось лишь пиканье  видеоигры. Не надо было ей принимать лексомил
-  к  транквилизаторам  она  не  привыкла.  Клер  попробовала  справиться  с
подрагиванием  век. Уставилась на блестящую  оранжевую  поверхность. Лосось.
Пиканье становилось все более и более далеким. Она уснула.
     Вагон был почти  пуст.  Клер  села у окна  и положила ноги  на  сиденье
напротив. Ей было хорошо.
     Она проснулась на диванчике, когда они уже ели на десерт рождественское
"полено".  Родители,  похоже,  из-за  нее  не встревожились.  Врачи  всерьез
никогда  не болеют. После кофе и обмена подарками она  всех  перецеловала. И
спустилась по лестнице, не дожидаясь лифта.
     Потом вприпрыжку понеслась на вокзал.
     Когда  она  приедет  домой, сразу  же  поставит пластинку. Ей  хотелось
слушать музыку.
     Клер почувствовала, что проголодалась.
     Каждый день она осматривала розы, подаренные Томасом. Они раскрывались,
а свежи были по-прежнему.
     Но однажды утром они начали  склонять свои головки. Клер никак не могла
решиться подрезать  кончики стеблей. Наконец  пошла  в кабинет за ножницами.
Это были  цветы  Томаса.  Не  могла  же она дать  им  вот так  завянуть. Она
аккуратно наискосок подрезала все двенадцать стебельков.
     В  тот  же  вечер  розы снова  распрямились. Клер  вздохнула.  Придется
подождать еще пару  деньков, прежде чем  она положит их  в  ящик письменного
стола.
     Она сбегала за фотоаппаратом-поляроидом, лежавшим в стенном шкафу.  Как
она раньше об этом не подумала?
     Клер сфотографировала букет.
     Цвета получились бледные, но розы видны были очень четко.
     Она  положила  фотокарточки  в  ящик.  Закрывая  его,  она  передумала.
Вытащила ящик  до конца и поставила его  на стол. Отодвинула лампу.  Золотые
квадратики слишком ярко отражали свет.
     Теперь она  сфотографировала содержимое  ящика. Как только  поляроидный
снимок получился четким, она положила его в бумажник.
     Клер отправилась в супермаркет.
     Издалека увидела свою пациентку, кассиршу.
     Молодая  женщина была в  шейном корсете. Она, значит,  ходила к другому
врачу? Клер сейчас пойдет мимо нее и обо всем расспросит.
     Сначала  она  пошла  в  хозяйственный   отдел.  Затем  прошлась   между
стеллажами. Обратила внимание  на  женщину, укладывавшую в свою тележку одну
за другой коробки сахара.
     У Клер одна коробка тянулась почти полгода.
     Она подумала  о сладком кофе,  который пил Томас.  Если  бы Клер жила с
ним,  она  покупала  бы столько  же сахара,  сколько эта женщина.  Ей  вдруг
захотелось уйти из магазина.
     Вокруг  все толкали перед  собой полные тележки. А Клер даже  не  взяла
тележки. Ей для ее покупок хватало металлической корзинки. Она жила одна.
     Со своей  пациенткой она поговорит в  другой  раз. Клер  встала в самую
короткую очередь, ту, в которой у клиентов было не больше десяти покупок.
     Клер рассматривала свою  тетрадь для  записи свиданий.  Там была учтена
каждая  минута,   проведенная  с  Томасом.  Большая  буква   "Т"  с  двойной
вертикальной  стрелкой,  указывавшей  время  его  прихода  и  ухода.  Час  с
четвертью каждый день, пять дней в неделю в  течение почти трех месяцев. Она
подсчитала.
     Семьдесят пять часов.
     В  этой  тетрадке  были  собраны семьдесят пять  часов,  проведенных  с
Томасом. Как можно  решиться положить эту тетрадь рядом с тетрадками прошлых
лет?
     Она пролистала свою  новую тетрадь. Часы, дни,  месяцы, но никаких букв
"Т", никаких стрелочек.
     Начинался новый год.
     Новый год она встречала у Бернара с Мари.
     В полночь они обменялись поцелуями.
     В  эту же самую  минуту Томас  целовал  свою  жену,  Клер  была в  этом
уверена.  Друг  Бернара  обнял  ее  за плечи и  поцеловал  в  губы.  Она  не
сопротивлялась.
     Его  звали  Кристофом.  Чуть позже он настоял,  что проводит  ее.  Клер
согласилась.
     Она смотрела, как  он  открывает  бутылку  шампанского,  купленную  для
Томаса.
     Перед тем как выпить, они чокнулись.
     Он был выше Томаса и намного тяжелее его.
     Кристоф спал.
     У Клер сна не было ни в одном глазу.
     Она бесшумно встала и закрылась в ванной.
     Пожалела, что не курит. А то бы закурила сигарету и выдыхала бы дым вот
так: она откинула голову  назад  и сложила губы буквой  "О". Увидела себя  в
зеркале и сама себе улыбнулась.  А что,  если  изменить прическу? Постричься
покороче.  Или  отрастить  длинные  волосы.  Клер  надула щеки  и  состроила
гримасу. Потом сделала макияж. Положила  темные  тени под глазами, румяна на
щеки и покрасила губы. Нет, это слишком, это ей  не идет. И потом, с помадой
на  губах,  как  бы она целовалась  с  Томасом? Она  стерла  всю косметику и
вернулась в постель.
     Тепло, шедшее от тела Кристофа, согрело ее.
     Он спустился за свежим хлебом к завтраку. Клер  подобрала у постели три
пустых пакетика из-под презервативов. И выкинула их в помойное ведерко.
     Он положил всего лишь один кусок сахара в кофе.
     Они прогулялись  по Булонскому лесу и пообедали в кафе. Кристоф заказал
целое  блюдо  мидий и  прочих морских  деликатесов. Открыл  для Клер  краба,
почистил  креветки. Она ела с аппетитом, пила белое вино. Теперь она устроит
себе сиесту, будет спать одна. А завтра увидит Томаса.
     Клер перестелила постель. На простыне  она нашла несколько  волос,  это
были  волосы Кристофа.  Он, кажется, рассердился, что она не  пригласила его
подняться к ней,  и,  отъезжая,  громко  хлопнул  дверцей  автомобиля.  Клер
ладонью смела волосы с постели.
     Почему ей ни разу не удалось найти хоть один волосок Томаса?
     Она улеглась, подложив под спину две подушки, и включила телевизор.
     Переключала его с одной программы на другую.
     Время  от  времени  она  водила  голыми  ногами  между туго  натянутыми
простынями. Время от времени потягивалась.
     Завтра она увидит Томаса.
     Она проснулась  очень  рано и  тут  же  приоткрыла  окно.  Хотела  быть
уверенной, что услышит шум стройки, как только работы возобновятся.
     Вымыла голову и оделась. До прихода Томаса  она  быстро, между визитами
больных, успеет переодеться.
     Клер нахмурилась,  увидев в  раковине  чашку,  из  которой накануне  за
завтраком  пил  Кристоф.  Помыла  ее и поставила  на место.  Потом поджарила
остатки хлеба, купленного им.
     Выпив, как обычно, кофе и съев,  как  обычно,  тартинки,  она тщательно
протерла стол, так, чтобы на нем не осталось ни одной крошки.
     Сменила постельное белье. В полдень она отнесет его в прачечную.
     И тогда никаких следов Кристофа не останется.
     Она  шире  открыла  окно,  накинула свитер  на плечи,  потому что  было
холодно. И ждала, когда же послышится шум со стройки.
     Проводив очередного больного, она торопилась к своему автоответчику.
     Наконец  там  оказалось  сообщение  от Томаса.  Он  придет  в  половине
восьмого. Он надеялся, что  она будет дома. Ему не терпелось  скорее увидеть
ее. Раздался звонок, это был следующий пациент. Она вынула кассету, положила
ее  в  карман  и заменила новой.  Побежала открывать  дверь. Только тут  она
поняла, что остальных сообщений даже не прослушала.
     Пока больной раздевался, Клер аккуратно опустила кассету в  ящик стола,
постаравшись  не  задеть ни одной из дюжины  роз Томаса. Надо  будет уложить
цветы в коробку, чтобы не повредить их.
     Она погладила рукой обложку своего Видаля. Там лежало несколько опавших
лепестков  роз.   Распластанные,   они  подсыхали  в   середине  словаря  по
фармакологии, между лароскорбином и лароксилем.
     Они не  произнесли  ни  слова.  Обхватили  руками  головы  друг  друга.
Смотрели друг  на друга, но  друг друга не  видели. Они были  слишком близко
лицом к лицу, чтобы видеть друг друга. Поцеловались.
     Сначала сладость передних зубов, нежность кончиков  клыков  и дальше --
тепло  коренных.  А потом,  сбоку,  --  гладкая поверхность,  и порой  можно
спутать,  где десна,  а  где эмаль.  И щеки  внутри такие мягкие,  что  небо
кажется  в  сравнении  с  ними  твердым  и  шероховатым.  И  свежесть узкого
пространства между верхней губой и десной, над резцами.
     Они снова обрели друг друга.
     Томас обнял Клер. Она вдруг  поняла, что ей холодно. Почему ей холодно,
ведь Томас так крепко прижимает ее к себе? Она провела руками по его  спине.
Под пальцами, под ладонями  -- холод. Это от  кожи, от новой кожи. На Томасе
новая кожаная куртка. Она отстранилась от него, и кожа чуть-чуть заскрипела.
Она  расстегнула  молнию,  высвободила  плечи  Томаса и потянула за  рукава.
Куртка не осела на руках. Она упала на пол столбом, совершенно негнущаяся.
     Они снова обнялись, и ей больше не было холодно.
     Впервые Томас пробыл у нее полтора часа.
     На лестничной площадке он еще раз поцеловал ее.
     Пока не закрылась дверца лифта. Клер видела, как в ярком свете лампочки
поблескивает куртка Томаса.
     Она  стояла  не  двигаясь.  Эта куртка  наверняка  была  рождественским
подарком, подарком жены.
     Клер почувствовала что-то колкое под своими босыми ногами и тут поняла,
что стоит на соломенном коврике. Вернулась в квартиру.
     Клер представляла себе их  обоих в магазине. Томас примерял куртки одну
за  другой.  Он  ничего  не  говорил,  а его  жена высказывала  свое мнение.
"Повернись. Нет, эта слишком узка". Наконец она сказала: "Вот эта". Продавец
уверял, что  она станет  мягкой  и быстро обомнется.  Томас так и  остался в
куртке.  Он, улыбаясь,  смотрел  на жену. Та  набирала  код  своей кредитной
карточки. Она была красива, курточка  будет ей к лицу. Он даст ей надеть ее,
и куртка пропитается запахом ее духов.
     Сквозь  оконное  стекло продавец смотрел,  как  они  целовались. Руками
женщина гладила новую кожу.
     Клер быстро оделась. Они должны были встретиться с Мари в ресторане.
     В метро она села на откидное сиденье возле двери со стороны перрона, по
ходу движения -- на свое любимое место.
     Клер еще не  знала,  расскажет ли она Мари о  Томасе.  Впрочем, что она
могла бы  сказать ей? "Каждый день  мы  проводим вместе час с четвертью,-- и
добавила  бы:  --За исключением  уик-энда". Тут  она поняла,  что  никогда и
никому не говорила о нем.  И покачала  головой. Теперь,  когда Мари  живет с
Бернаром и родила ребенка, ей  конечно же не  понравится, что у Клер связь с
женатым  мужчиной,  от  которого  ждать нечего.  Клер  решила  ничего ей  не
говорить. И  вдруг задумалась:  говорил  ли кому-нибудь Томас о ней? "У меня
есть  любовница".  Она  едва  не  расхохоталась.   И  много   раз  повторила
вполголоса: "Любовница".  Пара, сидевшая напротив, смотрела на нее, и потому
она замолчала. Но всю оставшуюся дорогу не могла не улыбаться.
     Как только Мари пришла, Клер заговорила о Томасе.
     Рассказала, как они  встретились. Рассказала, что  они, едва за Томасом
закрывалась дверь,  сжимали Друг друга в объятьях  и так и  не  разжимали их
больше часа, и сказала,  что счастлива. И тут Клер осеклась.  Мари сидела не
шелохнувшись.  Она уставилась  на бутылку с  вином. Клер налила  вина себе в
бокал и  отставила бутылку на другой конец стола. Но  Мари даже не повернула
головы. Она по-прежнему смотрела в ту же  точку. И наверняка  думала, как бы
посоветовать Клер  порвать с Томасом. Клер  выпила свой бокал  и  заговорила
громче. Ладно, пусть она мало что знает о Томасе и ей нечего ждать от  него,
но ей довольно и этих мгновений, она счастлива. Вот и все.
     Наступило молчание. Мари подняла глаза.
     -- Ну и хорошо. А потом, может, он оставит жену.
     Клер пожала плечами.  Невесть что эта  Мари  болтает. Ни жену, ни детей
Томас не  бросит.  Это невозможно. Она  сменила тему разговора. И  зачем она
заговорила с Мари о Томасе?
     Мари почти ничего не съела, и вскоре они расстались. А ведь это впервые
они встретились наедине с тех пор, как Мари родила.
     Перед сном Клер приняла ванну.
     Сейчас Томас с женой, возможно, возвращаются с ужина у друзей. Томас за
рулем,   а  его  жена,  усталая,  положила  голову  мужу  на  плечо.  Свежее
прикосновение к  новенькой коже  ей  приятно,  она вот-вот уснет. Когда  они
приедут домой,  на  ее  щеке  останется  след  от  шва  на куртке,  и  Томас
прикоснется губами к этому месту.
     Как  же  при всем этом Мари могла сказать, что он,  может быть, оставит
жену? Хотела ли  она подбодрить Клер, чтобы она не  расставалась с  Томасом?
Клер попыталась  вспомнить  ее  интонацию. "Ну и хорошо. А потом,  может, он
оставит  жену".  Тоном это  было сказано никаким. И речи не шло о том, чтобы
поддержать Клер.  Она  словно  наяву увидела остановившийся  взгляд  Мари. И
вдруг  вспомнила, что у нее  были грязные волосы и она  была очень бледна. А
ведь Мари всегда пользовалась косметикой, и за все пятнадцать лет знакомства
Клер ни разу не видела ее  с грязными волосами. А отсутствие у нее аппетита?
И как это Клер не обратила на это внимания за ужином?  Да, все ясно.  У Мари
послеродовая депрессия.
     Она вышла из ванны и быстро вытерлась. Схватилась за  телефонную трубку
и  тут же положила ее обратно. Сейчас Мари  звонить нельзя. Можно  разбудить
ребенка. И Мари не станет разговаривать с ней при Бернаре.
     Клер села на кровать. Она должна была порасспросить Мари, вызвать ее на
откровенный  разговор. Раз  она  в  угнетенном состоянии,  у  нее  наверняка
сложности с Бернаром. Клер оцепенела. Мари ее не осуждала и не поддерживала.
Она  ее почти  не слушала. И  когда она сказала: "Может, он  оставит  жену",
думала она о Бернаре и о самой себе. А не о Томасе.
     Клер легла спать.
     Томас не уйдет от жены.
     И она заснула.
     Томас захотел что-нибудь выпить.
     Клер рывком встала, надела пуловер.
     Раздвигая ширму, отгораживающую кухонный уголок, задумалась, не смотрит
ли  он на нее. Открыла  холодильник. Пуловер  у нее  был короткий,  и она не
нагнулась, а присела. Хотела достать шампанское  и тут вспомнила, что они  с
Кристофом выпили его.
     Сок, пиво, смородиновый аперитив или виски?
     Клер задержала дыхание. Наконец она узнает, что он любит.
     Виски.
     Он любит виски. Она тоже.
     Клер глянула на часы на электрокофеварке. Томас уже  час и десять минут
как здесь.
     Она  вынула  льдинки из формочки, опять наполнила ее водой  и поставила
обратно в морозилку. Не спеша.
     Может, он останется подольше чем на полтора часа.
     Томас  надел брюки, но до пояса остался голым. Пил он медленно. Адамово
яблоко  поднималось  и  опускалось. Говорил он  о своей  новой стройке. Клер
пробовала слушать его, но  у  нее это не  выходило. Ей казалось, что  каждый
раз, когда Томас глотает, она видит,  как виски попадает в глотку, а затем в
пищевод. Виски протекало за сердцем, проходило сквозь диафрагму и спускалось
в желудок. А Клер взглядом провожала его. Рот, шея, грудь, ребра, живот.
     Ей вдруг опять захотелось поцеловать Томаса.
     Еще через полчаса он ушел.
     Что он скажет жене? По дороге, не останавливаясь, придумает что-нибудь,
найдет, как оправдать свое опоздание. Будет мчаться по обледенелой дороге. А
вдруг  произойдет  несчастный случай?  Серьезный. Со  смертельным исходом. И
напрасно  Клер  будет  ждать  его  завтра и послезавтра.  А  потом  рабочий,
случайно  встреченный  на улице, сообщит ей о смерти  Томаса. Если, конечно,
работы на стройке не прекратятся. Она пойдет на похороны. Узнать ее могли бы
только  рабочие со стройки. Она издали  увидит жену Томаса и его  детей, его
семью.  А есть  ли у него братья и сестры? Она попробовала представить себе,
какой  может  быть сестра  Томаса.  Томас  в  женском  варианте  с  длинными
каштановыми волосами,  с  более тонким носом, с более  аккуратным ртом.  Она
улыбнулась. Что-то тут не клеилось. Она заметит  родителей жены Томаса,  они
будут поддерживать дочь под руки. Теща  -- стройная, выглядит молодо.  Томас
всегда находил ее красивой.  И думал, что и жена его будет стареть точно тик
же. Мать Клер никогда не была красивой, даже в молодости.
     Всем  раздадут по  розе.  Можно ли будет  Клер попросить две?  Одну она
бросила бы  на  гроб, а  другую сохранила.  Это  было бы  последнее, что она
положила бы в ящик письменного стола.
     Клер оделась и вышла на улицу.
     Было тепло. Никакого гололеда на дорогах не будет.
     Они разделись и легли в постель. Томас  отстранился от нее. Он не хотел
надевать больше презерватив: как, она согласна? Клер уже ответила было "да",
но  вспомнила  о  ящике  своего  письменного  стола,  о  золотых  пакетиках,
скапливавшихся там,  -- каждый день  к ним добавлялся еще один,  а  иногда и
два.
     Без презервативов-то что останется от времени, проведенного с Томасом?
     И она отказалась.
     Он повернулся на бок, и она  услышала звук  разрываемой  бумажки. Томас
будет  по-прежнему  надевать  презервативы, а она  по-прежнему будет хранить
пакетики от них.
     На следующий день она снова купила бутылку шампанского.
     Он не обнял и не поцеловал ее.
     Сел на кровать, закрыл лицо руками. Клер подошла к нему, дотронулась до
плеча.
     В чем дело?
     Она  встала перед  ним  на колени,  взяла за запястья, чтобы он  открыл
лицо.  Он не отнял  рук,  но  отвернулся.  Мягко  отстранил  Клер  и  встал.
Остановился на середине комнаты  и не двигался. Она молча  смотрела на него,
не зная, что сказать. Она ничего не понимала.
     Вдруг он пошел в ванную и закрылся там. Долго не выходил. Она услышала,
как он спустил воду из сливного бачка, затем потекла вода из крана.
     Когда он появился, пряди волос у него на лбу были влажными.
     Взяв Клер  за плечо, он  заставил ее сесть. Ему надо поговорить с  ней.
Сказать что-то важное, очень важное.
     Она ждала. Он, похоже, подыскивал слова. Обхватил себя за плечи руками,
будто замерз.
     Она закрыла глаза. Ей все понятно. Он решил  порвать  с ней и  не знал,
как сказать об этом.
     У него жена и дети. Все  слишком сложно. Он  принял решение и больше не
будет встречаться с Клер. А вчера он  не хотел надевать презерватива, потому
что  это был последний раз.  Клер  вспомнила вдруг  о бутылке шампанского  в
морозилке.  Она сейчас взорвется. Ну и пусть.  Клер купила  ее, чтобы выпить
вместе с Томасом. Без него она все равно не стала бы пить шампанское.
     Вдруг откуда-то издалека она услышала голос Томаса. Открыла глаза.
     Он сидел спиной к ней.  Она уставилась на прямоугольничек кожи, нашитый
на поясе его джинсов. Она знала, что сейчас  скажет Томас, и не слушала его.
Ей   никак  не  удавалось   разглядеть  размер  на  кожаной  этикетке,   она
прищурилась.  W34 L34.  Этикетка исчезла. Томас  обернулся.  И  тут она  его
услышала:
     -- Я не женат, и у меня нет детей.
     Клер думала, что улыбается,  но Томас бросился к ней, и она поняла, что
плачет.
     Прижалась  лицом  к шее Томаса. Обнимала его, приникала  бедрами  к его
бедрам, скользила ногами по его ногам. Он был здесь, она чувствовала, как он
дышит. Он  говорил совсем тихо,  сказал, что  теперь совершенно  уверен, что
хочет не расставаться с ней никогда.
     Час с  четвертью,  полтора,  больше, меньше  -- теперь  она  считать не
будет. Он не уйдет.
     Бутылка шампанского не взорвалась. Томас открыл ее.
     Пробку Клер не выкинула.
     Руки  ее  дрожали. Она смотрела на Томаса. Он не был женат,  у него  не
было  детей.  И  эту  кожаную  куртку  он  выбирал  сам.  Она  пролила  свое
шампанское. Томас взял у нее бокал.
     -- Пойдем.
     Едва  сев в машину, Клер быстро обернулась и стала  нюхать подголовник,
думая, что услышит запах духов жены Томаса,
     Она улыбнулась. Это же нелепо. Жены у Томаса нет.
     Он включил  зажигание. Она смотрела на его ладонь на ручке переключения
скоростей, на руку, лежавшую на  руле, на его колени, двигавшиеся, когда  он
нажимал то на одну, то на другую педаль.
     Она сидела рядом с ним в  его машине, четырехдверной,  с  телефоном,  а
вверху панели было углубление для приемника. Они будут слушать радио вместе,
и она узнает, что ему нравится.
     Сиденье было отведено слишком далеко  назад. Она подвинула его вперед и
укрепила пояс безопасности. Еще вчера она решила бы, что жена Томаса крупнее
ее и что ноги у нее длиннее.
     Но у Томаса нет жены.
     У светофора под  красным светом Томас привлек ее к себе. Клер поддалась
и прижалась к новой кожаной куртке. Положила щеку на шов на плече.
     Все время, пока они ужинали, она не сводила с него глаз.
     Он читал меню, держа его неподвижно перед глазами.
     Выбрал филе селедки в яблочном соусе  и бифштекс с перцем. Он не был на
диете.
     Попросил, чтобы ему приготовили бифштексе кровью.
     Добавил  перца в  селедку,  подсолил картофель  фри. Налегал  на  хлеб,
пропитывал его соусом с тарелки.
     Ел он быстро.
     Точно так, как она себе это представляла.
     От десерта отказался и положил три куска сахара в свой кофе.
     Один кусочек  из сахарницы она взяла себе. На  бумажке,  в  которую был
обернут сахар, красовался маленький клоун.
     Она зажала кусочек в руке. Это был их первый ужин.
     Хотя есть  она больше  не  хотела, Клер заказала крем-карамель,  просто
чтобы подольше побыть с Томасом в ресторане.
     Она лежала вытянувшись, на боку. Томас спал, прижавшись к ней, его рука
покоилась на руке Клер, ладонью он сжимал ее запястье.
     Она улыбнулась. Между ног ее была влага, немного липкая. Томас не надел
презерватива, он никогда  больше не  будет пользоваться ими. Ей хотелось  бы
подвигать ногами, потереться одной о другую, но  она лежала  неподвижно. При
малейшем ее движении Томас мог пошевелиться и отодвинуться о г нее. И она бы
не чувствовала больше ни спиной, ни рукой его тепла.
     Клер тоже уснула.
     Она  видела во  сне  Томаса с  женой, у  нее  были длинные  волосы. Они
ложились спать, он в пижаме, она в длинной майке, потому что иногда по ночам
один из их детей приходил к ним в постель.
     Она открыла глаза. У  Томаса  не было ни  жены, ни детей. Он спал возле
нее,  тесно  прижавшись  к  ней,  и тело его  было таким  горячим,  что  она
вспотела.  Клер стала  дышать в такт с его  дыханием.  Спать  она  больше не
хотела, она и не будет спать.
     Клер не собиралась терять ни минуты из этой ночи.
     Проснулись они очень рано.
     Щеки у Томаса кололись. Это было хорошо.
     Он выпил много  кофе и  съел много поджаренных хлебцев,  обмакивая их в
чашку.  Наливая  себе снова  кофе,  он всякий раз  опять  клал сахар. С  ним
коробки  сахара хватит всего  на полмесяца.  В супермаркете Клер будет брать
тележку.
     Он повел ее посмотреть стройку до прихода рабочих. Было еще темно.
     Томас открыл дверцу в  заборе  и держал Клер под  руку,  когда  они шли
через двор.
     В здании он включил переносную лампу. Они пошли вверх по лестнице. Клер
чихнула. Пахло чем-то паленым и пылью, так  же, как  пахла шевелюра  Томаса.
Она  остановилась  и  глубоко  вдохнула.  Ей  хотелось  бы  сесть  прямо  на
ступеньках лестницы и здесь и остаться. Она  бы закрыла глаза и вдыхала этот
запах снова и снова, запах Томаса.
     Но он обернулся, и ей пришлось подниматься выше.
     Она вернулась к себе прямо к приходу первого пациента.
     Пока он раздевался,  она положила  в ящик  письменного стола пробку  от
шампанского и вчерашний сахар.
     Больной сильно кашлял. Он повесил рубашку  на спинку  стула в кабинете.
Клер заметила, что  воротник и рукава у рубашки грязные. Некоторое время она
рассматривала  их. Скоро Томас  принесет  свою  одежду,  чтобы было  во  что
переодеться.  Рубашки.  И  тогда  она  сможет  купить  стиральную машину. Он
наверняка сам установит ее, а  потом  повесит над ванной сушилку для  белья.
Это было бы хорошо. Ей не пришлось бы больше стирать руками и относить белье
в  прачечную. Она  оставляла бы  все двери настежь, и  запах смягчителя  для
белья распространялся бы по всей квартире. И одежда их пахла бы одинаково.
     Она отложила стетоскоп. Бронхит.
     Как только  пациент ушел, она побежала в  ванную. Возле  раковины  есть
место для стиральной машины.
     Томас жил в пригороде, у него был маленький домик с садом и гаражом. Он
купил его год назад и сам занимался строительными работами.
     Они  вошли.  Клер маленькими  шажками шла впереди. Здесь --  гостиная и
столовая; там -- кухня. Пол  -- плиточный, ковров  не  было, и  голос Томаса
звучал  гулко. Вдруг  Клер  пошла в  кухню.  И  постучала  по стене. Она  не
несущая. Можно ее снести и сделать одну большую комнату.
     Томас подошел к Клер.
     -- Ужинать этим летом мы будем в саду.
     Они поцеловались и поднялись на второй этаж, в спальню.
     Клер нежно отстранилась от Томаса и легла на живот.
     Спать она будет крепко.
     Он  сказал  "этим летом" и "мы". Январь,  февраль,  март, апрель,  май,
июнь. Полгода, по крайней мере,  они не расстанутся. Она повторяла про себя:
"Мы". Томас  и  она, отныне --  это "мы". Она закрыла  глаза. "Ужинать  этим
летом  мы будем в саду". Погода  хорошая, стол и стулья  из белого  пластика
стоят в саду. Четыре стула. Жена Томаса выходит из кухни.
     Клер  нашла  выключатель лампочки  у изголовья  кровати.  Она не должна
больше думать о жене Томаса. У Томаса нет жены.
     Она встала. В ванной наверняка найдется снотворное.
     В   аптечке   была  пачка   аспирина,   девяностопроцентный   спирт   и
лейкопластырь.  Вот и  все.  Клер  улыбнулась.  Томас  не  принимал  никаких
лекарств. Он никогда не болел.
     Она легла рядом с ним и свет не погасила.
     Она смотрела, как он спит.
     Клер решила снова принимать больных после семи часов. Будет работать до
половины девятого, а потом присоединяться к Томасу.
     Даст ему второй комплект ключей. И он сможет входить  и  ждать, пока от
нее уйдет последний пациент.
     Нет, пусть лучше звонит, чтобы она могла пойти открыть ему и поцеловать
его, едва за ним закроется дверь. Как и раньше.
     Она дала ему ключи. Так было проще.
     Теперь  она будет  закрывать верхний  ящик  письменного  стола  на  два
оборота.
     Клер  собиралась  ужинать с  Томасом  дома, когда в  кабинете  зазвонил
телефон.  Хотя она  не была  дежурной, Клер заспешила к телефону.  Наверняка
что-нибудь  неотложное.  Автоответчик  включился  раньше,  чем   она  успела
подойти. Она сняла трубку и  отключила его.  Это была одна из  ее пациенток,
мадам  Корей.  Она   очень  обеспокоена  состоянием  мужа,  у  него  высокая
температура. Она умоляла Клер прийти прямо сейчас, жили они поблизости. Клер
записала код, этаж и приготовила сумку с инструментами.
     Сказала Томасу, что быстро вернется.
     Он проводил ее до двери. Он будет ждать ее, и они вместе поужинают.
     Мадам  Корей  с нетерпением  поджидала ее. Клер  пошла вслед за ней  по
длинному коридору. Наконец они вошли в спальню. Комната сразу же понравилась
Клер. Она сняла пальто  и подошла  к широкой кровати. Несмотря  на то, что в
комнате было тепло и лежал он под пуховой периной, мсье Корея бил озноб. Она
протянула руку, чтобы пощупать  пульс, и,  еще не дотронувшись до  запястья,
почувствовала жар, идущий от его тела.
     Цвет лица был желтый.  Клер  осторожно оттянула нижнее веко и направила
лампу  на белок глаза и на слизистую. Тоже желтые. Она заметила, что  у него
длинные ресницы.
     Откинула полы пижамной куртки. Ткань была мягкой -- бумазея.
     Когда она пальпировала печень, он стонал.
     Клер стала задавать ему вопросы. Да, вот уже несколько дней, как у него
случаются приступы  тошноты.  Да, моча была  очень темной,  он  заметил  это
сегодня вечером.
     Клер достала пачку своих бланков.
     Уровень трансаминазы, исследования  желчных пигментов  -- она назначила
массу анализов. Никаких  лекарств, только  немного аспирина. Это конечно  же
вирусный гепатит.
     Она сложила  инструменты  и огляделась:  стены, обтянутые тканью, ковры
пышная перина. Клер повернулась к мадам Корей:
     -- Я останусь с ним ненадолго.
     Женщина поблагодарила, прошептала, что подождет ее  в гостиной. И вышла
из комнаты.
     Клер устроилась  в кресле  возле кровати. Ей был слышен шум из коридора
Шажки и детские голоса.  Двое  детей.  Послышалось нервозное перешептывание.
Хлопнула дверь.
     И потом -- тишина.
     Она  положила руку  на  лоб больного. Лицо его  подергивалось,  брови и
волосы при каждом вздрагивании щекотали пальцы Клер.
     И вдруг его лоб словно бы вырос. Корни волос не касались больше мизинца
Клер,   и  она  не  чувствовала   теперь  указательным   пальцем   ласкового
прикосновения его бровей. Он уснул.
     Она не убрала руки, пока не почувствовала в ней мурашек.
     Ему,  должно  быть,  сорок пять,  лет  на десять  больше, чем его жене.
Определить  цвет  его  волос  было трудно  -- они  были влажные:  он  сильно
вспотел. Казались они почти черными.
     Он был высокого роста.  Почему бы ей не  лечь рядом и не посмотреть, на
сколько он выше ее?
     Но она не пошевелилась.
     Как его зовут? Перед  фамилией Корей должно быть длинное имя, не меньше
чем из  трех  слогов.  Жан-Филипп, Франсуа, Доминик? Она потихоньку засыпала
Остаться Клер не могла. Но она очень устала, ведь  она так плохо спала ночь.
И потом, ей очень нравилась эта комната. Она закрыла глаза.
     Разбудила ее скрипнувшая половица паркета. Когда мадам Корей вошла, она
как раз встала. Клер успокоила ее. Все будет хорошо.
     Она надела пальто, взяла сумку с инструментами, и они вышли из комнаты.
     В лифте  она сразу же развернула чек, который дала ей мадам Корей. Мсье
и мадам Жан-Филипп Корей. Три слога. Клер не ошиблась.
     Она бегом  вернулась домой. Инструменты звякали  друг  о друга у  нее в
сумке.
     Пальцами Клер легонько  касалась плеча Томаса.  Кожа была очень гладкой
Под бумазеей она казалась бы еще более гладкой.
     Она  подумала  о  мсье Корее.  С высокой температурой  он  так  нагреет
постель что его жена, конечно же, отбросит огромную перину.
     И Клер уснула.
     Под  вечер  в  субботу  она отправилась  к Томасу. Ехать было недалеко,
двадцать  минут  электричкой.  Она взяла  с  собой кое-что  из  вещей, чтобы
оставить их  там. И  лексомил, который, может быть, ей и не понадобится. Уже
две  или  три  ночи, как она  стала  лучше  спать.  Прислонившись  головой к
оконному стеклу,  она тут же  выпрямилась.  Забыла  сдать  в  свой банк чек,
который дала ей чета Корей.
     Да, он по-прежнему здесь, в бумажнике, вместе с поляроидной фотографией
ящика. Она достала фотографию и  посмотрела на нее. Хранить ее она не могла.
В один прекрасный момент Томас мог ее  обнаружить. Как бы она объяснила ему,
что хранит все пакетики от его  презервативов, да еще и сфотографировала их?
А кусочки сахара? Их было прекрасно видно, эти беленькие прямоугольнички.
     Она еще раз  взглянула на снимок, затем открыла мусорный ящик под окном
вагона. Положила фото туда.
     Скоро  она  заменит  его  настоящей фотографией  Томаса. И она  закрыла
крышку.
     Белая пыль, летая,  образовывала что-то похожее на  туман. Мебель  была
покрыта брезентовыми чехлами. Повсюду валялся строительный мусор. Томас снес
стену кухни.
     Обломки  упирались ей  в  спину, брезент шуршал,  но у губ  Томаса  был
привкус гипса, и Клер улыбалась, приникнув к его рту.
     Тем же вечером они  вернулись к Клер. Томас будет жить  здесь,  пока не
будет готов его дом.
     Она получила результаты анализов мсье Корея. Его жена  наверняка ходила
с ним в лабораторию.
     Жгут  выше  локтя,  спиртовой тампон  на  сгибе руки.  "Сожмите  кулак.
Отлично".  Игла   приближается   к  вене.  Кожа  нежная,   но  желтая.  Жена
отворачивается, она наверняка не выносит вида крови.
     Это гепатит А, довольно легкий.
     По  телефону Клер  объяснила  мадам  Корей,  что  никаких  лекарств  не
понадобится,  диета   тоже  не  нужна.  Больной  должен   довериться  своему
организму, ему  никогда  не  захочется съесть что-нибудь такое, что способно
ему  навредить. Нужен отдых, и долгий. Через  три-четыре недели она  посетит
его, и  анализы нужно будет повторить. С сегодняшнего дня она даст бюллетень
на два месяца.
     Мадам Корей перебила ее. Освобождение  от работы  ни к чему. У ее  мужа
свободная профессия, он -- архитектор.
     Клер положила трубку.
     Мсье Корей был архитектором, как и жена Томаса.
     Но у Томаса нет жены.
     Он вставал намного раньше ее, без будильника.
     Иногда она притворялась, что спит, и наблюдала за ним.
     Он  брился,  умывался, одевался  меньше чем за  четверть часа  и быстро
завтракал.
     Потом подходил  к кровати.  Клер тогда старалась  не шевелиться. Он  на
минутку наклонялся над  ней, она чувствовала его дыхание  на своем  лице,  а
потом  он  легонько  целовал  ее  в  щеку. Легкое  шевеление  воздуха, и  он
распрямлялся. И потом -- все, он ушел.
     Вечерами он редко приходил раньше, чем у нее кончался прием.
     С работы, из машины или  из своего дома он  звонил Клер, чтобы сказать,
что скоро будет, и, хотя у него  были ключи, всегда звонил в дверь. Так что,
как только она открывала ему, они крепко обнимались.
     Не было больше ни мусора, ни чехлов, ни пыли.
     Томас  перестроил  кухню и  на  месте  стены  соорудил  большой  бар со
стойкой, за ней они сегодня впервые и поужинают.
     Вытянувшись на диване, Клер смотрела, как он готовит еду  -- венгерское
блюдо  из кислой  капусты. Он налил туда  белого  вина.  Пахло  вкусно.  Она
положила  голову на  подушку.  Мсье Корей  не вынес бы  этого запаха, его бы
затошнило. Сейчас его жена, конечно, чистит овощи, чтобы сварить ему супчик.
А  за  столом, когда  они сядут  есть, он будет дуть  на каждую ложку  супа,
прежде чем поднесет ее ко рту. Дети будут баловаться, подражая ему. "Ну все,
хватит, не забывайте, что папа болеет".
     Клер вдруг задумалась: полюбит ли Томаса Николя?
     Наверняка.
     Мсье Корей позвонил ей, чтобы договориться о визите.
     -- Завтра, в четыре часа? -- Великолепно. Спасибо, доктор.
     "Доктор", она вспомнила день, когда Томас обратился к ней так. Это было
на улице. "Доктор". И он побежал к ней.
     Мсье  Корей, тот сказал "доктор", будто говорил  с врачом старше его по
возрасту. Когда  она  осматривала  его  дома,  у  него  была  такая  высокая
температура, что он, может, ее и не видел. А видел, так не помнил.
     Но, разговаривая по телефону, по тембру голоса и по интонации он должен
был понять, что она молодая женщина.
     Она громко произнесла несколько фраз, не важно, что она сказала.
     Голос ее был именно таким, какой бывает у молодой женщины.
     Раз он позвонил сам, может, придет один, без жены.
     В  своей  тетради для записи  больных  на завтрашней  страничке  против
четырех часов Клер вписала: "Ж-Ф. К."
     Они проснулись одновременно и позавтракали вместе.
     Когда  Томас  обнял  ее,  полы  пеньюара   у  Клер   слегка  разошлись.
Прикосновение кожаной куртки к телу было мягким и приятным.
     Она вымыла голову,  высушила волосы, надела короткую юбку  и черненький
свитер. Взяла в руки туалетную воду. Флакон был почти  полным. Томас терпеть
не мог духов. Она поднесла флакон к шее и тут передумала. С этими гепатитами
никогда не знаешь... Запах, даже легкий, может быть неприятен мсье Корею.
     Клер проводила пациентку до двери, затем снова подкрасилась.
     Без десяти четыре. От Кореев до нее идти пять минут. Мсье Корей, должно
быть, еще очень слаб, он наверняка положил себе на дорогу десять.
     И  сейчас  он  надевает  свою  кожаную  куртку  с  меховым  воротником,
обматывает  шею шарфом  и выходит из  квартиры. Входит в лифт. Жена догоняет
его, она протягивает ему перчатки.  Он благодарит ее и целует. Что бы он без
нее делал?
     Холодный воздух ему приятен. Он  переходит улицу, поворачивает  налево,
затем  идет  прямо. Проходя мимо домовой-кухни, он  морщится. От одного вида
пьемонтского  салата  его  начинает  тошнить.  А  арабески  из  майонеза  на
половинках лангуста?  Он  отводит  взгляд. Останавливается  возле  газетного
киоска  и  покупает  вечернюю  газету.  Ему будет  что почитать,  если  врач
заставит его ждать.
     Клер пошла к входной двери.  Она не  заставит его ждать, она примет его
немедленно.
     Без пяти  четыре.  Он, без сомненья, подходит к забору,  огораживающему
стройку. Может, именно он -- архитектор, восстанавливающий  это здание? Нет,
Томас говорил об итальянском архитекторе.
     Ему осталось не больше пятидесяти метров.  Прямо на ходу он подтягивает
брюки. За время болезни он  должен был потерять  четыре-пять килограммов. Он
постарается не набрать их снова.
     У  подъезда он в размышлении останавливается. Какой этаж? Ищет взглядом
медную табличку. Четвертый. Вызывает лифт.
     Клер  прислушалась к тому,  что  происходит на  лестничной площадке. Не
услышала ничего.
     Мсье Корей позвонил десятью минутами позже.
     Он был не в куртке, а в пальто. Из его кармана торчала газета.
     Он был  очень высокого роста, жгучий брюнет. Рубашка  в красную клетку,
похоже, из бумазеи.
     Он улыбался ей,  пока она его осматривала. Ее он не помнил, но вспомнил
ощущение прохлады от ее руки на своем лбу, когда засыпал.
     Клер  оттянула  веко у мсье Корея, и ей показалось,  что он внимательно
смотрит на нее этим глазом. Она навела свою лампу.
     Никаких следов желтизны не осталось.
     Он оделся, и она назначила ему ряд контрольных анализов.
     Можно ли ему снова начать работать?
     Она  бы  предпочла,  чтобы  он  хоть  пару  недель  еще  отдохнул.  Она
настаивала, он должен быть осторожен. И разумеется, ни капли алкоголя.
     "Отлично, доктор". На этот раз он сказал "доктор" улыбаясь.
     Он вынул из кармана чековую книжку, и Клер услышала,  как  что-то упало
на пол.
     Он этого не заметил, и она ничего ему не сказала.
     На лестничной площадке он пожал ей руку.
     Клер быстро вернулась в кабинет. Что там у него выпало? Она нагнулась и
увидела спичечный коробок. На этикетке значилось название кафе.
     Клер села, оперлась подбородком  о ладони и  так и  осталась  сидеть не
шевелясь.
     Наконец она потянулась. Скоро придет следующий пациент.
     Она открыла верхний ящик письменного стола и запустила туда руку.
     Золотые пакетики зашуршали под ее пальцами.
     Она вынула  ящик из стола  и поставила его  себе  на колени.  Маленький
клоун с кусочка сахара от их первого ужина улыбался ей.
     Теперь она всегда ужинала вместе с Томасом,  а скоро они  и жить  будут
вместе. Она станет его женой. И у них будут дети.
     Она схватила  ящик и наклонила  его  над мусорной  корзинкой для бумаг.
Потом наклонила  его чуть  больше, еще больше, и  золотые  пакетики, кусочки
сахара,  двенадцать  засушенных розочек,  пробка от шампанского, поляроидные
снимки,   кассеты   автоответчика  и   пластмассовая  желтая   палочка   для
размешивания коктейлей бесшумно соскользнули в помойку.
     Клер поставила пустой ящик на место и положила туда коробок спичек мсье
Корея. Потом она снова закрыла ящик на ключ.
     И улыбнулась.

Популярность: 44, Last-modified: Wed, 08 Jun 2005 11:21:07 GMT