Перевод П.Охрименко

--------------------------------------------------------------------------
Текст: Шервуд Андерсон. Рассказы. М: ГИХЛ, 1959. Стр. 249-257.
Электронная версия: В.Есаулов, yes22vg@yandex.ru, октябрь 2003 г.
--------------------------------------------------------------------------


     


     Я  в  своем  загородном  доме. Теперь конец октября. Идет дождь. Позади
моего  дома  -  лес,  впереди  - дорога, а за дорогой тянутся открытые поля.
Местность  образует  низкие  холмы,  внезапно переходящие в гладкую равнину.
Приблизительно  в  двадцати  милях  отсюда, за равниной, расположен огромный
Чикаго.
     В  этот  дождливый  день листья дождем сыплются с деревьев, окаймляющих
дорогу  перед  моим  окном: желтые, красные, золотистые листья тяжело падают
прямо  на землю, дождь немилосердно прибивает их к ней. Им не дано вспыхнуть
прощальным  золотым  блеском  в  небе.  Хорошо, когда в октябре ветер уносит
листья далеко-далеко по равнине. Они должны исчезать, танцуя.


     Вчера  я  проснулся на рассвете и вышел погулять. Стоял густой туман, и
я  заблудился  в  нем.  Я спустился на равнину и вернулся в холмы, и повсюду
туман  стеною  стоял  предо мной. Из тумана внезапно, причудливо выскакивали
деревья,  подобно  тому,  как  в  городе  поздней  ночью  прохожие  внезапно
появляются  из  темноты  в  круге  света  от уличного фонаря. Сверху в туман
постепенно  проникал  дневной  свет.  Туман  медленно  плыл.  Медленно плыли
верхушки  деревьев.  Под  деревьями  туман  был густой, сизый. Он походил на
дым, стелющийся по улицам фабричного города.
     В  тумане  ко  мне  подошел  старик.  Я хорошо его знаю. Местные жители
считают  его  ненормальным. «У него не все дома», - говорят они. Старик этот
живет  один  в  домике,  затерянном  в  глубине леса, и у него есть собачка,
которую  он  всегда  носит  на  руках.  Я не раз встречал его по утрам, и он
рассказывал  мне  о  людях,  которые  были  его  братьями  и  сестрами,  его
двоюродными  братьями  и  сестрами,  его  тетками, дядями, зятьями. Какая-то
неразбериха.  Он  не  может  сближаться  с людьми, живущими рядом, и поэтому
берет  какое-нибудь имя из газеты, и затем его фантазия начинает играть этим
именем.  Как-то  при встрече он заявил мне, что он - двоюродный брат некоего
Кокса,  который  в  то  время  как  я пишу эти строки выставлен кандидатом в
президенты.  В  другой раз он уверял меня, что знаменитый певец Карузо женат
на сестре его жены.
     -  Да,  она  -  сестра  моей жены, - сказал он, крепко прижимая к груди
собачку.  Его  серые  водянистые  глаза умоляюще смотрели на меня. Он хотел,
чтобы  я  ему верил. - Жена у меня была прелестная, стройная, как девушка, -
продолжал  он. - Мы жили все вместе в большом доме и по утрам гуляли рука об
руку.  Теперь  сестра  ее  вышла замуж за Карузо, певца. Так что сейчас он -
мой родственник.
     Мне  уже  раньше  говорили,  что  старик  никогда  не  был  женат,  и я
расстался  с ним в недоумении. Однажды утром, в начале сентября, я наткнулся
на  него,  когда  он  сидел  под  деревом  у тропинки, вблизи своего домика.
Собачка  залаяла  на меня, потом отбежала и спряталась у него на руках. В то
время   чикагские  газеты  были  заполнены  историей  одного  миллионера,  у
которого  вышел  разлад  с  женой  из-за его связи с актрисой. Старик заявил
мне,  что эта актриса - его сестра. Ему шестьдесят лет, а актрисе, о которой
писали  газеты,  только  двадцать,  но  он  рассказывал  мне, как они вместе
проводили детство.
     -  Вам  трудно это себе представить, видя меня теперь, но в то время мы
были  бедны,  -  сказал  он.  -  Да,  это правда. Мы жили в домике на склоне
холма.  Раз  поднялась буря, и ветер чуть не унес наш дом. Ах, какой это был
ветер!  Отец  наш  был плотник и строил прочные дома для других, но для себя
он построил не очень прочный.
     Старик печально покачал головой.
     -  Моя  сестра,  актриса,  попала  в беду. Наш дом построен непрочно, -
бормотал он, когда я уходил от него по тропинке.


     В  течение  месяца-двух  чикагские  газеты,  приходящие к нам в деревню
каждое  утро,  пережевывали историю одного убийства. В Чикаго муж убил жену,
и  никак  не  могли  доискаться  причины.  Дело  представлялось, примерно, в
следующем виде.
     Человек,  который  теперь  находился  под  судом и который, несомненно,
будет  повешен,  служил  мастером  на  велосипедной  фабрике и жил с женой и
тещей  на  Тридцать  второй  улице.  Он полюбил девушку, служившую в конторе
фабрики,  где  он  работал.  Она  приехала  сюда из городка в штате Айова, и
сначала  жила  у  тетки,  которая теперь уже умерла. Мастеру, тяжеловесному,
туповатому  человеку  с  серыми  глазами,  она  казалась первой красавицей в
мире.  Стол,  за  которым она сидела и писала, стоял у крайнего окна в крыле
фабричного  здания,  а  конторка мастера в цехе тоже стояла у окна. Он сидел
за  конторкой  и вел табели каждого рабочего своего отделения. Подняв глаза,
он  мог видеть девушку, трудившуюся за своим, столом. В голове у него засела
мысль,  что  эта  девушка  необыкновенно  хороша.  Он  не думал о том, чтобы
близко  познакомиться  с  ней  или  добиться ее любви. Он глядел на нее, как
можно  глядеть на звезду или на ряд низких холмов в октябре, когда листья на
деревьях  горят  красным,  и  желтым  золотом,  «Она  -  чистое, девственное
создание,  -  неопределенно  размышлял  он. - И о чем она думает, сидя там у
окна, за работой?»
     В  воображении  мастер  уводил  уроженку  Айовы  к  себе на квартиру на
Тридцать  второй  улице,  в  общество  жены  и тещи. Весь день в цехе и весь
вечер  дома  и  носил  ее  образ  в  своей душе. Когда он стоял у окна своей
квартиры   и   смотрел  на  железнодорожные  пути  Центральной  Иллинойсской
железной  дороги  и  дальше,  на озеро, девушка стояла рядом с ним. Внизу по
улице  проходили  женщины, и в каждой он улавливал такое, что напоминало ему
о  девушке из Айовы. У одной была, ее походка, другая повторяла какой-нибудь
ее  жест.  Все  женщины,  которых  он  видел, кроме жены и тещи, походили на
девушку, вошедшую в его душу.
     Две  женщины,  жившие  с  ним  в  его доме, стесняли и смущали его. Они
вдруг  стали  неинтересными  и неприятными. Особенно жена сделалась каким-то
странным  некрасивым  растением, прицепившимся к его телу. По вечерам, после
дневного  труда  на  фабрике, мастер приходил домой и обедал. Он был человек
молчаливый,  и если он за столом не разговаривал, никто не обращал внимания.
После  обеда  он  с  женой  шел в кино. У них было двое, детей, и жена скоро
ожидала  третьего  ребенка.  Возвратившись  домой,  они садились и отдыхали.
Подъем  на третий этаж утомлял жену. Она садилась в кресло рядом с матерью и
тяжело дышала от усталости.
     Теща  была сама доброта. Она заменяла в доме служанку, ничего за это не
получая. Когда дочь приглашала ее в кино, она махала рукой и улыбалась.
     - Идите себе! - говорила она. - Мне не хочется. Лучше посижу дома.
     Она  брала  книжку  и читала. Маленький мальчик просыпался и плакал, он
хотел «а-а». Теща сажала его на горшочек.
     Когда   супруги  возвращались  из  кино,  все  трое  молча  сидели  еще
час-другой  перед  отходом  ко  сну.  Муж  делал  вид, что читает газету. Он
поглядывал  на  свои  руки.  Хотя  он тщательно мыл их, масло с велосипедных
частей  оставляло  темные  полоски  под ногтями. Он думал о девушке из штата
Айова,  о ее быстрых белых пальцах, бегающих по клавишам пишущей машинки. Он
казался себе грязным, и это угнетало его.
     Девушка  знала,  что мастер в нее влюбился, и это немного волновало ее.
После  смерти тетки она поселилась в меблированных комнатах, и по вечерам ей
нечего  было  делать.  Хотя  мастер  сам  по  себе  не  представлял  для нее
интереса,  она  могла  в некотором роде пользоваться им. Он стал для нее как
бы  символом.  Иногда  он  заходил  в  контору  и на минуту останавливался у
двери.  Его  большие  руки  были  измазаны  машинным маслом. Она смотрела на
него,  но  его  не  видела.  В  ее  воображении на его месте стоял высокий и
стройный  молодой  человек.  Она  видела  лишь  серые глаза мастера, которые
вдруг  загорались странным огоньком. Эти глаза выражали поклонение, скромное
и  благоговейное.  Она  чувствовала,  что  в  присутствии  человека с такими
глазами ей бояться нечего.
     Девушка  мечтала  о  возлюбленном  с  таким же выражением глаз. Изредка
быть  может,  раз  в две недели - она немного задерживалась в конторе, делая
вид,  что  ей  нужно  окончить  работу.  В  окно  она видела поджидавшего ее
мастера.  Когда  в  конторе  больше  никого не оставалось, она запирала свой
стол  и  выходила  на  улицу.  В ту же минуту из фабричных ворот показывался
мастер.
     Они  шли  вместе  по  улице  несколько кварталов до того места, где она
садилась  в  трамвай. Фабрика находилась в южной части Чикаго; пока они шли,
уже  наступал  вечер.  Вдоль  улиц вытянулись некрашеные деревянные домишки.
Чумазые  крикливые  дети  бегали  по  пыльной мостовой. Девушка и её спутник
"переходили через мост. Две заброшенные угольные баржи гнили в реке.
     Мастер  тяжело  шагал  рядом  с девушкой, стараясь спрятать руки. Перед
уходом  с  фабрики  он  тщательно  скреб  их,  но  все-таки они казались ему
какими-то  тяжелыми,  грязными  кусками фабричных отбросов, висевшими у него
по  бокам.  Эти  прогулки продолжались лишь одно лето, да и то их было всего
несколько.
     - Жарко сегодня, - говорил он. - Очень жарко. Видно, будет дождь.
     Он никогда не говорил с ней ни о чем, кроме погоды.
     Девушка  мечтала  о  возлюбленном,  которого она когда-нибудь встретит,
высоком,  красивом  молодом человеке, и непременно богатом, владеющем домами
и  землями.  Простой  мастер,  который шел рядом, не имел ничего общего с ее
представлением  о  любви.  Она  позволяла  ему провожать ее, задерживалась в
конторе  до  ухода  других  служащих, чтобы незаметно пройтись с ним, потому
что  ей  нравились  его  глаза,  нравились  тот  пыл  и  покорность, которые
светились  в них. В присутствии его не было никакой опасности, не могло быть
опасности.  Он  никогда  не  попытается подойти к ней близко, дотронуться до
нее рукой. С ним она была в полной безопасности.
     У  себя  на  квартире по вечерам мастер сидел при электрическом свете с
женой  и  тещей.  Двое детей спали в соседней комнате. В скором времени жена
ожидала  третьего  ребенка.  Сегодня  муж  ходил  с  ней в кино, и скоро они
вместе лягут спать.
     Вот  он лежит с открытыми глазами и думает. Прислушивается, как скрипят
пружины  кровати  в  другой  комнате, где его теща укладывается слать. Жизнь
заключена  в  слишком тесные рамки. Он будет лежать в напряженном состоянии,
ожидая - ожидая чего?
     Ничего.  Потом заплачет ребенок. Он будет проситься на горшочек. Ничего
странного,  или  необыкновенного,  или  интересного не произойдет и не может
произойти.  Жизнь  втиснута  в  тесные  рамки,  однообразна. Ничто в доме не
может  в  какой бы то ни было мере взволновать его: ни разговоры жены, ни ее
случайные,   слабые   проявления   страсти,   ни   доброта  тещи,  бесплатно
выполняющей работу служанки.
     Мастер  сидел  за столом при электрическом свете, делая вид, что читает
газету,  и думал. Он поглядывал на свои руки - большие, бесформенные рабочие
руки.
     Образ  девушки из Айовы витал в комнате. С этой девушкой мастер покидал
дом,  и  они  молча  проходили  целые  мили  по  улицам.  Не было надобности
говорить.  Он гулял с ней по берегу моря, взбирался на горы. Ночь была тихая
и  ясная;  на  небе  сияли  звезды. Она тоже была звезда. Не было надобности
говорить.
     Ее  глаза: были подобны звездам, а губы мягким холмам, поднимающимся из
смутно  освещенных  звездами  равнин,  «Она недостижима, она далека от меня,
как  звезды, - думал он. - Она недостижима, как звезда, но она живет, дышит,
существует, как и я».
     Как-то  вечером,  недель  шесть  назад, человек, работавший мастером на
велосипедной  фабрике,  убил  жену и теперь находится под судом. Каждый день
столбцы   газет  заполнены  этим  событием.  В  тот  день,  когда  произошло
убийство,  мастер, по обыкновению, ходил с женой в кино; около девяти вечера
они  возвращались  домой.  На  Тридцать второй улице, на углу близ дома, где
они  жили,  перед ними неожиданно вынырнула из переулка фигура мужчины и так
же  быстро  нырнула  обратно.  Это  мелкое  происшествие, вероятно, и навело
мастера на мысль убить жену.
     Они  подошли  к  своему  дому  и  вступили в темный подъезд. Совершенно
внезапно  и,  вероятно,  без  всякой  предварительной мысли, муж выхватил из
кармана  нож.  «Предположим,  что  тот  человек, который скрылся в переулке,
хотел  убить нас», - подумал он. Открыв нож, он быстро обернулся и ударял им
жену. Он в бешенстве ударил ее два раза, десять раз. Вскрикнув, она упала.
     Сторож  забыл  зажечь  газовый  рожок  в  проходе.  Впоследствии мастер
пришел  к  мысли, что именно это и послужило поводом к убийству, а также вид
темной  фигуры,  вынырнувшей  из  переулка  и  тотчас же скрывшейся обратно.
«Конечно,  -  говорил  он  себе,  -  я никогда не сделал бы этого, если бы в
проходе был свет».
     Мастер  стоял  в проходе и соображал. Жена лежала мертвая. Вместе с ней
умер  и  нерожденный  ребенок. Наверху послышались звуки открываемых дверей.
Затем  несколько  минут было тихо. Жена и ее нерожденный ребенок были мертвы
- вот и все.
     Он  бросился  наверх,  наскоро  обдумывая, что делать. Во мраке нижнего
марша  лестницы  он  сунул  нож обратно в карман. Как выявилось потом, ни на
руках  его,  ни  на  одежде  не было крови. Нож он тщательно вымыл в ванной,
когда немного успокоился.
     -  На нас напали, - говорил он, рассказывая всем одно и то же.- За нами
все  время,  крался  какой-то  человек.  Он  вошел за нами в подъезд, где не
оказалось света. Сторож не позаботился зажечь газ.
     А  потом...  потом  была борьба, и в темноте была убита его жена. Он не
мог точно сказать, как это произошло.
     -  В  проходе  не оказалось света. Сторож; не позаботился зажечь газ, -
все время повторял он.
     День  или  два  его  особо  не  допрашивали,  и  у него были достаточно
времени,  чтобы  избавиться  от  ножа.  Он прогулялся в южную часть Чикаго и
забросил  нож в реку, где две угольные баржи гнили под мостом, под тем самым
мостом,  который  ему  приходилось  переходить,  когда  он  в  летние вечера
провожал  к трамваю девушку, чистую, далекую и недостижимую, как звезда, и в
то же время отличную от звезды.
     А  потом  его  арестовали,  и он тотчас же во всем сознался, рассказал,
как  было  дело.  Он заявил, что не знает, почему убил жену, и постарался ни
словом  не  обмолвиться  о  девушке,  служившей  в  конторе. Газеты пытались
раскрыть  мотивы преступления. Эти попытки продолжаются и до сих пор. Кто-то
видел  мастера  в те немногие вечера, когда он проходил по улице с девушкой;
таким  образом, она оказалась вовлеченной в историю, и ее портрет появился в
газетах,  что  было  для  нее неприятно. Но, она, конечно, сумела, доказать,
что этот человек не имел к ней никакого отношения.


     Вчера  поутру  густой  туман  окутал нашу деревню, расположенную вблизи
огромного  города. Я рано вышел на дальнюю прогулку. Возвращаясь с равнины в
нашу  холмистую  местность, я повстречал старика, родство которого имеет так
много  странных  разветвлений.  Некоторое,  время  старик шел рядом со мной,
держа  на  руках  собачку. Было холодно, собачка дрожала и скулила. В тумане
лицо  старика  обрисовывалось не совсем ясно. Оно медленно покачивалось взад
и  вперед,  вместе  с  клубами  верхних  слоев тумана и верхушками деревьев.
Старик  пустился  рассказывать мне про человека, который убил жену и чье имя
мозолило  всем  глаза на страницах газет, каждое утро доставляемых из города
к  нам в деревню. Идя рядом со мной, он плел длинную повесть о том, как он и
его брат, теперь ставший убийцей, когда-то жили вместе.
     - Да, он - мой брат, - повторял старик, кивая головой.
     Казалось,  он  боялся,  что  я  не  поверю. А этот факт необходимо было
твердо установить.
     -  Мы  мальчиками росли вместе - он и я, - начал старик снова. - Играли
вместе  на  гумне за домом отца. Но отец, видите ли, ушел на корабле в море.
И  тут  случилось, что наши фамилии перепутались. Вы знаете, как это бывает.
У  нас  разные,  фамилии,  но  мы  –  братья. У нас был один отец. Мы вместе
играли  на  гумне за домом отца. Целыми часами мы лежали вместе на сене: там
было так тепло!
     В  тумане  тощее  тело старика напоминало сучковатое деревцо. Затем оно
словно  повисло  в  воздухе.  Оно  качалось  взад и вперед, как на виселице.
Глаза  умоляли  меня  верить  тому,  что бормотали губы. В моем уме все, что
касалось   родства  этого  старика,  смешалось,  превратилось  в  хаос.  Дух
человека,  убившего  жену,  вошел  в  тело  этого бедного одинокого старика,
который  пытался рассказать мне то, чего ему никогда не удастся рассказать в
городе,  перед  судьей.  Вся  история  одиночества  людей,  их  стремления к
недостижимой   красоте,   пыталась   выразить   себя  устами  этого  жалкого
бормочущего  старика,  сошедшего с ума от одиночества и стоявшего в туманное
утро на сельской дороге с собачкой на руках.
     Старик  так  сильно  прижимал к себе собачку, что она начала визжать от
боли.   Судороги   сотрясали  тело  старика.  Казалось,  душа  его  пытается
вырваться  из тела и улететь сквозь туман, через равнину, в город - к певцу,
к  политику,  к  миллионеру,  к  убийце, к братьям и сестрам, живущим там, в
городе.  Сила  желаний старика была столь велика, что его дрожь передалась и
мне.  Его  рука  так  крепко сжали собачку, что она взвыла от боли. Я шагнул
вперед,  рванул  старика за руку, - собачка упала и продолжала визжать, лежа
на  земле.  Несомненно,  у  нее было что-то повреждено. Может быть, поломаны
ребра.  Старик глядел на собачку, лежавшую у его ног, как в тот вечер мастер
с велосипедной фабрики, стоя в подъезде дома, глядел на убитую им жену.
     -  Мы - братья, - сказал он опять.- У нас разные фамилии, но мы братья.
Наш отец, видите ли, ушел на корабле в море.


                                   * * *

     Я  сижу  в  своем  загородном  доме.  На дворе дождь. Холмы перед моими
глазами  внезапно  исчезают, на их месте расстилается равнина, а за равниной
-  город.  Час  назад  старик  из  лесного домика прошел мимо моего окна, но
собачки  с  ним  уже  не  было.  Быть  может,  в  то  время,  когда мы с ним
разговаривали,  он выжал дух из своей спутницы. Быть может, собачка, подобно
жене  мастера  и  ее  нерожденному ребенку, теперь уже мертва. Листья дождем
сыплются  с  деревьев,  окаймляющих  дорогу  перед  моим  окном,  -  желтые,
красные,  золотистые листья тяжело падают прямо на землю, дождь немилосердно
прибивает  их к ней. Им не дано вспыхнуть прощальным золотым блеском в небе.
Хорошо,  когда  в  октябре ветер уносит листья далеко по равнине. Они должны
исчезать, танцуя.

Популярность: 20, Last-modified: Mon, 20 Oct 2003 13:41:19 GMT