---------------------------------------------------------------------------
     OCR Кудрявцев Г.Г.
     Перевод с английского А.В. Кривцовой и Евгения Ланна
     Государственное издательство художественной литературы, Москва, 1955
---------------------------------------------------------------------------


               <> РОМАН СМОЛЛЕТА "ПРИКЛЮЧЕНИЯ ПЕРИГРИНА ПИКЛЯ" <>


     Тобайас Смоллет  (1721  -  1771)  принадлежал  к  замечательной  плеяде
английских реалистов-просветителей XVIII  века.  Его  творчество  составляет
важный этап в развитии английского реалистического романа.
     Младший современник Фильдинга, он  следовал  в  своих  книгах  по  пути
сатирико-юмористического изображения общественных и частных нравов тогдашней
Англии, проложенному автором "Приключений Джозефа Эндруса" и  "Истории  Тома
Джонса найденыша". Но романы Смоллета вместе с тем существенно отличались от
"комических  эпопей"  Фильдинга  и  по  своей  тематике   и   по   характеру
художественного воспроизведения действительности.
     Светлая жизнерадостность  и  гармоничность  фильдинговских  "комических
эпопей", проникнутых  оптимистическим  доверием  к  человеческому  разуму  и
доброму сердцу, в большинстве романов  Смоллета  уступают  место  желчной  и
придирчивой  настороженности  по  отношению  к  мыслям  и  поступкам  людей.
"Исследователем темных душ" назвал его Вальтер Скотт. Гротеск и  карикатура,
чуждые  Фильдингу,  служат  Смоллету  излюбленным  средством  обрисовки  его
героев, а сюжетное построение его романов, в отличие от "комических  эпопей"
с их плавным и обдуманно-соразмерным  течением  действия,  кажется  нарочито
бесформенным и хаотичным.
     Многие  биографы  Смоллета  пытались  объяснить   эти   тенденции   его
творчества неуживчивостью писателя. В буржуазной литературе бытуют  анекдоты
насчет   "свирепости"   Смоллета.   Однако    действительная    "свирепость"
сатирического реализма Смоллета имела глубокие причины; она была  обоснована
всем ходом общественно-политического развития Англии того времени.
     Искренно  сочувствуя   народным   массам,   Смоллет,   как   и   другие
представители  буржуазного  Просвещения,  не  мог  еще   уяснить   себе   ни
исторических закономерностей, обусловивших бедствия народа, ни путей  к  его
освобождению. Но жизнь тогдашней Англии давала столько разительных  примеров
новой   общественной   несправедливости   -   буржуазного   неравенства    и
эксплуатации, переплетающихся с неизжитыми  формами  помещичьего  угнетения,
что они не могли не привлечь к себе внимания пытливого наблюдателя.  Процесс
развития капитализма, совершавшийся на глазах  у  Смоллета  в  эту  пору,  в
период первоначального накопления и первые  годы  промышленного  переворота,
оставлял все меньше  места  для  буржуазно-просветительских  иллюзий,  будто
Англия  XVIII  века,  управляемая  горсточкой  крупных   землевладельцев   и
финансовых тузов,  является  идеальным  царством  естественной  и  разумной,
предустановленной богом гармонии между людьми. В течение многих  десятилетий
эти иллюзии  преподносились  английским  читателям  в  качестве  непреложных
истин, освященных  авторитетом  таких  философов,  как  Шефтсбери,  и  таких
литераторов, как Аддисон. Смоллет развенчивает эти иллюзии.  Он  показывает,
как  не  похожа  реальная  буржуазно-помещичья   Англия   его   времени   на
прекраснодушные абстракции, которыми подменяли  действительность  буржуазные
философы  и  писатели,  старавшиеся  сгладить   и   оправдать   противоречия
капиталистического развития  В  этой  критической  переоценке  общественных,
этических  и  культурных  ценностей   Смоллет   исходит   из   интересов   и
исторического опыта широких демократических слоев своей родины. Его  волнуют
судьбы классов, уничтожаемых в ходе капиталистического "прогресса" -  судьбы
разоряющегося мелкопоместного дворянства, мелких фермеров  и  ремесленников;
его глубоко тревожит положение той  массы  обездоленных,  экспроприированных
бедняков, из которых в эту пору, на  пороге  промышленного  переворота,  уже
формировалась резервная армия будущего пролетариата.
     Этим объясняется и критический  дух  реализма  Смоллета  и  широта  его
кругозора. "Он с огромной силой изображал отрицательные стороны  английского
общества той эпохи и первый ввел в  рамки  романа  изображение  политических
тенденций" {М. Горький, История русской литературы, М. 1939,  стр.  39.},  -
писал о нем М. Горький.
     Жизнь  Смоллета  сложилась  так,  что  ему  еще  смолоду  пришлось   на
собственном  опыте  познакомиться  с  отрицательными  сторонами   тогдашнего
английского общества. Выходец из обедневшей дворянской семьи, он  вступил  в
жизнь как неимущий разночинец и до конца своих дней вел  неравную  борьбу  с
нуждой. Ни ученые медицинские труды, ни литературный  талант  не  обеспечили
ему материальной независимости. Несмотря на успех своих первых  романов,  он
должен  был  зарабатывать  на  хлеб  унизительной  литературной  поденщиной,
поставляя по заказу издателей  то  медицинские  трактаты,  то  памфлеты,  то
многотомные компиляции. Ему пришлось узнать и безденежье, и долги, и  горечь
зависимости от знатных "покровителей", считавших себя  вправе  распоряжаться
его пером; он побывал даже в тюрьме из-за слишком смелых нападок  на  своего
высокопоставленного противника.
     Смоллет   рано   познакомился   с   закулисной   механикой   английской
политической жизни того времени. Двадцатилетним юношей  он  начал  службу  в
военно-морском флоте в качестве помощника корабельного хирурга  и  вынес  из
участия  в  вест-индской  экспедиции  1741  года  глубочайшее  презрение   к
коррупции и бездарности командных  верхов  и  понимание  того,  какой  ценой
расплачивается  простой  народ  за  расширение   колониальных   владений   и
укрепление коммерческих прерогатив Англии. Рассматривая в  своих  позднейших
исторических трудах  английскую  политику  XVIII  века,  Смоллет  решительно
осуждает растрату "национального богатства" на  "ненужные  войны  и  опасные
экспедиции". Смоллет-историк  улавливает  и  другую  существенную  тенденцию
английской  общественно-политической  жизни  XVIII  века  -  небывалый  рост
финансовых спекуляций, посредством  которых  кучка  аферистов,  объединявшая
цвет аристократии, членов правительства и дельцов из  Сити,  обогащалась  за
счет народа.
     Кратковременное участие Смоллета  в  политической  борьбе  начала  60-х
годов, когда торийское министерство Бьюта  привлекло  его  к  редактированию
правительственной газеты "Британец", лишь усугубило его  презрение  к  обеим
партиям.  Вслед  за  Свифтом  и  Фильдингом  Смоллет  на  собственном  опыте
убедился, что парламентская демагогия тори и вигов не имеет ничего общего  с
действительной защитой свободы и процветания нации. В  сатирических  образах
публицистической "Истории и приключений Атома" (1769) Смоллет, не  стесняясь
в выражениях, зло осмеял интриги, коррупцию и паразитизм  тогдашних  лидеров
обеих партий.
     Шотландец по рождению, Смоллет горячо любил свою родину, присоединенную
к  Англии  неравноправной  унией  1707   года,   и   чувство   оскорбленного
национального достоинства обостряло  его  недоверие  к  британским  правящим
кругам.  Он  был  глубоко  потрясен   событиями   1745-1746   годов,   когда
правительство, жестоко расправившись  с  мятежными  шотландцами,  принявшими
участие в попытке  реставрации  Стюартов,  обрушило  карательные  экспедиции
против безоружного населения Шотландии и поставило под  запрет  национальные
обычаи и национальную  культуру.  Смоллет,  сам  отнюдь  не  сочувствовавший
попыткам новой  реставрации  Стюартов,  выразил  свое  возмущение  политикой
английских карателей в смелом  стихотворении  "Слезы  Шотландии"  (1746),  а
двумя годами  позже  сделал  героями  своего  первого  романа,  "Приключения
Родрика Рэндома" (1748), двух земляков, Рэндома и Стрэпа, которые,  скитаясь
по Англии, терпят немало невзгод только потому, что они шотландцы.
     "Я стремился  показать,  как  скромные  достоинства  борются  со  всеми
затруднениями, встающими на пути одинокого сироты не только из-за недостатка
у него житейского опыта, но и вследствие себялюбия, зависти,  злокозненности
и черствого равнодушия людей", - так определил сам Смоллет в  предисловии  к
"Приключениям  Родрика  Рэндома"  основную  тему  этого  романа,  во  многом
характерную и для его позднейших произведений.
     Несмотря на  видимую  отвлеченность  этой  формулировки,  типичной  для
литературы  Просвещения,  она  свидетельствовала   о   стремлении   писателя
раздвинуть рамки бытового  романа,  введя  в  него  критическое  изображение
общественных пороков того времени. Говоря словами самого Смоллета, он  хотел
дать пищу "благородному  негодованию,  каковое  должно  вызвать  у  читателя
возмущение презренными и порочными нравами общества". Следуя этому  замыслу,
автор строит историю злоключений  Рэндома  как  историю  постепенной  утраты
героем многих и многих иллюзий относительно  прекраснодушия  окружающих.  Он
узнает  истинную  цену  мнимого  "человеколюбия"  титулованных  самодуров  и
развратников в раззолоченных кафтанах, лицемеров и  мошенников  в  поповских
рясах, чиновных взяточников и  скопидомов-фермеров  и  приходит  к  горькому
выводу, что Англия - "худшая страна  во  всем  мире  для  пребывания  в  ней
достойного человека".


                                   * * *

     "Веселая книга, или Шалости человеческие" - под таким заглавием вышел в
1788 году первый  русский  перевод  "Приключений  Перигрина  Пикля".  Комизм
нелепых происшествий, вызванных чудачествами героев, действительно занимал в
этом романе большее место, чем в каком-либо другом произведении Смоллета, не
говоря уже о  просветительских  романах  его  предшественников.  Кавалькада,
сопровождающая коммодора Траньона на  свадьбу,  движется  зигзагами  поперек
дороги, воспроизводя маневры корабля, повинующегося ветру;  живописец  Пелит
пытается въехать в комнату обидевшей его попутчицы верхом  на  осле,  рев  и
топот которого приводят в смятение всю  гостиницу;  кулинарные  эксперименты
доктора - энтузиаста классической  древности  -  оказывают  самое  плачевное
действие  на  желудки   приглашенных;   нескромные   интрижки,   прерываемые
вторжением  докучных  спутников,  соперников  или  соседей;  жестокие  уроки
ревнивым  мужьям;  подстроенные  шутки  ради  дуэли,  в   которые   насильно
вовлекаются заведомые трусы, - таковы едва ли  не  самые  частые  комические
ситуации  "Приключений  Перигрина  Пикля".  Ни  в   одном   из   последующих
произведений Смоллета нет такого множества потасовок, драк и поединков,  где
оружием служат не только кулаки, дубинки, шпаги и  пистолеты,  но  подчас  и
такие предметы, как костыль, деревянная нога, цеп, кочерга, парик,  столовый
нож и жареная индейка.
     Однако  вся  эта  суматошная  кутерьма,  разыгрывающаяся  на  авансцене
романа, отнюдь не исчерпывает его действительного содержания. По  мере  того
как общий замысел произведения проступает  все  отчетливее  сквозь  пестроту
быстро сменяющихся анекдотических эпизодов, читатель убеждается в  том,  что
"веселая книга"  Смоллета  -  это  вместе  с  тем  и  очень  горькая  книга,
подводящая итоги многим серьезным наблюдениям и размышлениям автора.
     Во втором романе Смоллета, "Приключения Перигрина  Пикля"  (1751),  нет
тех контрастов бедности и богатства, власти и бесправия, которые были широко
показаны в "Приключениях Родрика Рэндома". Но,  сосредоточивая  действие  по
преимуществу в сфере жизни английских собственнических кругов, Смоллет  и  в
этом романе остается реалистом-сатириком.
     Основное,  что  занимает  здесь  Смоллета   и   определяет   внутреннюю
целеустремленность  похождений  его  героя,  -  это  проблема  эгоизма   как
главного, тайного или явного двигателя человеческих поступков.  "Приключения
Перигрина Пикля" написаны в обычной для  английской  литературы  XVIII  века
форме жизнеописания героя. Но Смоллет строит  биографию  Пикля  так,  что  в
развитие сюжета вовлекаются все новые и новые  области  действительности,  и
роман, который мог сперва  показаться  энциклопедией  фривольных  анекдотов,
разворачивается как  широкая  панорама  частных  и  общественно-политических
нравов буржуазно-помещичьей Англии XVIII века.
     Семейные распри, столкновения с проститутками,  шулерами,  констеблями,
бессмысленные препирательства ученых педантов, великосветские козни, деловые
аферы  и  спекуляции,  парламентская  избирательная  борьба,  театральные  и
литературные интриги и, наконец, раздоры тюремного "дна"  -  таковы  ступени
жизненного пути Перигрина Пикля, этапы его общественного воспитания.
     Затрагивая  самые  разнообразные  области  человеческой   деятельности,
Смоллет настойчиво подчеркивает один и тот же принцип -  принцип  враждебной
разобщенности  людей,  руководимых  себялюбивыми,  частными  интересами.   В
обществе,  на  его  взгляд,  царит  ожесточенная  война  всех  против  всех.
Семейство Пиклей,  описанием  которого  открывается  роман,  служит  как  бы
миниатюрным прообразом этого общества. Естественные отношения между  членами
этого семейства извращены: мать люто ненавидит сына, брат -  брата.  Поездка
Перигрина  Пикля  на  похороны  отца  была  самым  восхитительным  из   всех
путешествий, какие он когда-либо совершал.
     В характеристике большинства второстепенных героев  романа  подчеркнута
та же эгоистическая  разобщенность:  их  помыслы,  стремления,  поступки  не
только не сливаются в  общую  гармонию,  но,  напротив,  резко  и  назойливо
противоречат друг другу. Каждый твердит свое,  добивается  своего,  мешая  и
переча другим и не слушая их. В каждом легко обнаружить солидную  дозу  того
тщеславия и самомнения, какие обычно царят даже в самой грубой  душе.  Таков
этический подтекст, обусловливающий характеры героев и, в соответствии с  их
отношениями, нарочито хаотическую композицию романа с его бесконечной сменой
злых проделок, удавшихся и неудавшихся обманов.
     Демонстративная невозмутимость, с какою  Смоллет  изображает  этот  мир
озлобленных   себялюбцев,   поглощенных   своими   эгоистическими   маниями,
обманчива. Она проникнута  полемическим  духом.  В  "Приключениях  Перигрина
Пикля" Смоллет решает важную для его времени философскую задачу. Рисуемая им
картина общества  как  арены  ожесточенной  борьбы  своекорыстных  интересов
наглядно  опровергает  идеалистическую  этику  Шефтсбери   с   ее   всеобщей
гармонией,  в  основе  которой  лежит  якобы  взаимное  равновесие   частных
интересов.
     Образ Перигрина Пикля является живым отрицанием вымышленного идеального
человека, стоявшего в центре шефтсберианской этики, - человека,  от  природы
умеющего ценить "естественную красоту поступков" и  сознавать,  что  "в  его
интересах  быть  совершенно  добрым  и  добродетельным",  как   проповедовал
Шефтсбери. Себялюбие, самодовольство и тщеславие - главные  свойства  Пикля.
Он не только  не  способствует  порядку  и  гармонии,  но,  напротив,  своим
вмешательством неизменно вносит в жизнь окружающих беспорядок  и  разлад.  В
самом его юморе есть оттенок жестокости:  ничто  не  доставляет  ему  такого
удовольствия, как разжигание эгоистических страстей его ближних.
     Живым воплощением эгоистической морали частного  интереса,  узаконенной
"войны всех  против  всех"  выступает  в  романе  приспешник  Пикля,  старый
Кэдуоледер Крэбтри. По своим  взглядам  и  жизненному  призванию  Крэбтри  -
мизантроп, именно  так  он  и  аттестуется  в  романе.  Из  своего  горького
житейского опыта Крэбтри пытается сделать логический  вывод.  Он  не  желает
притворяться "социальным животным" в мире, где человек человеку  волк.  Свою
антиобщественность он возводит в систему.
     Но, хотя мизантропическая антиобщественная философия Крэбтри до поры до
времени импонирует Перигрину Пиклю, автор показывает в ходе действия  романа
ее несостоятельность. Отвергая идеи своих противников,  гласящие,  что  "все
существующее  прекрасно",  он  отказывается  вместе  с   тем   считать   все
существующее    отвратительным.    Абстрактно-морализаторское    восхваление
"человеческой   природы"   не   удовлетворяет   его   так   же,    как    ее
абстрактно-морализаторское    осуждение.    Реалистическая    значительность
"Приключений Перигрина Пикля" во  многом  обусловлена  именно  тем,  что  из
области морализирования  Смоллет  стремится  перейти  в  область  социальных
обобщений.
     Этот переход осуществлялся в романе  не  легко  и  не  последовательно.
Просветительская    эстетика     не     давала     ключа     к     раскрытию
общественно-исторической  сущности  характеров  и  отношений  между  людьми.
Смоллет, во многом опередивший свое  время,  нередко  приближался  к  истине
"художнической ощупью",  добираясь  до  социальных  и  политических  пружин,
приводящих в движение эгоистические страсти его героев. Но  просветительские
абстракции иногда берут верх над его стихийно-материалистическим восприятием
мира,  и  рядом  с  социально-типичными  обобщениями  в   романе   возникают
реалистически  не  мотивированные  обстоятельства,  которые  автор  пытается
истолковать как произвольную игру  "человеческой  природы"  (так,  например,
остаются необъясненными причины маниакальной ненависти  матери  Перигрина  к
сыну, играющей столь важную роль в сюжетном развитии романа).
     Известная художественная неровность  "Приключений  Перигрина  Пикля"  в
значительной   степени   обусловлена   противоречием   между   новыми    для
просветительского романа социальными наблюдениями их автора  и  традиционной
формой этого жанра. Смоллет взламывает  привычные  рамки  авантюрно-бытового
романа-жизнеописания, вводя в него огромный и  необычайно  злободневный  для
своего  времени  общественный  материал.   Это   множество   характерных   и
дополняющих друг друга фактов не всегда вмещается в русло сюжета,  а  иногда
даже преграждает и замедляет его течение. Так, например, описание  "сеансов"
в доме Крэбтри, который прикидывается магом и предсказателем, чтобы вместе с
Пиклем в качестве самозванных "цензоров  нравов"  разоблачать  и  наказывать
пороки и  козни  светской  черни,  представлено  длинной  серией  однотипных
эпизодов,  искусственно  задерживающих  развитие  действия.  А   между   тем
Смоллетом руководило  верное  в  своей  основе  стремление  расширить  сферу
действия и перенести внимание читателей с  индивидуальной  судьбы  Пикля  на
окружающую его общественную среду.
     Еще  более  искусственно  введены  в  роман  пространные   сведения   о
нашумевшей в то время тяжбе мистера Э. с лордом Э., которого первый  обвинял
в присвоении принадлежащего ему титула  и  состояния.  Обстоятельства  этого
судебного дела привлекли, по-видимому, внимание романиста  не  только  своей
сенсационностью, но и общественной типичностью, - столь ярко  проявлялась  в
мошеннических действиях высокопоставленного  ответчика  и  его  приспешников
цинично-своекорыстная природа собственнических "частных интересов". Но  этот
жизненный материал никак не вовлекается в действие романа, а предстает  лишь
в форме сухого фактического отчета, сообщаемого Пиклю  случайно  встреченным
собеседником.
     Особенно разительным примером нарушения художественной цельности романа
вторжением инородного аморфного материала, непосредственно не  связанного  с
системой  образов  и  сюжетом  книги,  являются  "Мемуары   знатной   леди",
включенные Смоллетом во второй том "Приключений Перигрина Пикля"  на  правах
отдельной главы.  Биографы  и  комментаторы  строили  много  разноречивых  и
гадательных предположений об авторстве "Мемуаров" и причинах появления их  в
романе. По-видимому, наиболее вероятна гипотеза,  согласно  которой  Смоллет
являлся лишь  литературным  редактором  "Мемуаров",  действительным  автором
которых была  его  знатная  "покровительница"  леди  Вэн,  известная  своими
скандальными похождениями. Нельзя не заметить, что, какими  бы  посторонними
соображениями ни руководствовался писатель, включая "Мемуары" в свой  роман,
записки "знатной леди"  до  некоторой  степени  дополняли  картину  всеобщей
вражды себялюбивых, своекорыстных  интересов,  развернутую  в  "Приключениях
Перигрина Пикля". "Знатная  леди",  пытающаяся  оправдать  свои  супружеские
измены перечнем своих доходов, расходов и  долгов,  живет  в  той  же  сфере
эгоистической "войны всех против всех", что и большинство персонажей романа.
Но эта внутренняя связь художественно  остается  нераскрытой.  За  пределами
своих "Мемуаров" "знатная леди" фигурирует  на  страницах  романа  лишь  как
эпизодическое лицо.
     Композиционная    неслаженность    "Приключений    Перигрина    Пикля",
загромождение их вставными  эпизодами  были  своеобразной  "болезнью  роста"
просветительского реализма, стремившегося раскрыть средствами  романа  новые
противоречия,  лишь  начинавшие   проступать   на   поверхность   английской
общественной жизни XVIII века.
     Понадобилась неизмеримо большая  степень  развития  и  обострения  этих
противоречий, чтобы столетием  позже,  в  XIX  веке,  создатели  социального
романа могли проникнуть  в  механику  буржуазных  общественных  отношений  и
воспроизвести ее художественными средствами.  Только  в  условиях  открытого
столкновения "двух наций" в бурный период чартизма возникли предпосылки  для
создания таких классических произведений, как "Ярмарка тщеславия"  Теккерея,
"Холодный  дом"  и  "Крошка  Доррит"  Диккенса,  где  тенденции  буржуазного
общественного  развития,  критически  постигнутые  писателями,   органически
воплотились в монументальной системе типических образов, связанных  живым  и
последовательным движением сюжета.
     В  "Приключениях  Перигрина  Пикля"  значительные  и   важные   явления
общественной и политической жизни  воспроизводятся  еще  по  преимуществу  в
форме статического обзора нравов. Но хотя в романе и  дают  себя  знать  как
неизбежная  дань  времени  известная  созерцательность  и   механистичность,
присущие вообще просветительской эстетике, в нем  уже  возникают  типические
реалистические  обобщения,   предвещающие   будущий   расцвет   критического
реализма.
     Важнейшим из достижений  Смоллета  был  образ  главного  героя  романа,
Перигрина  Пикля.  В  развитии  этого  образа,  как  и  в  обрисовке  других
персонажей, автор обнаруживает еще свою связь с укоренившимися в  английской
литературе  со  времен  Бен  Джонсона  традициями  комического   изображения
"юморов" - маниакальных страстей или чудачеств,  составляющих  якобы  основу
каждого  характера.  Еще  младенцем,  в  колыбели,   Перигрин   обнаруживает
врожденное пристрастие к злым проделкам, и издевается над матерью и  нянькой
так же, как позднее над всеми, кто становится жертвой его  жестокого  юмора.
Но уже в первых главах романа Смоллет  вносит  в  изображение  своего  героя
другую,  более  глубокую   и   социально-значимую   мотивировку,   раскрывая
внутреннюю  связь  между  поведением  Перигрина   и   реальными   жизненными
обстоятельствами, в которые он поставлен.
     Биография Пикля, весь его образ мыслей и действий  чрезвычайно  типичны
для общественных нравов буржуазно-помещичьей Англии  после  государственного
переворота 1688 года, приобщившего буржуазию к правящим классам страны.
     Сын лондонского купца, удалившегося от дел  и  ставшего  провинциальным
сквайром-помещиком, он как бы воплощает  своей  особой  сращение  английской
буржуазии и поместного дворянства. Кичась  привилегиями  "джентльмена",  он,
однако,  сохраняет  свою  сопричастность  всем  формам  буржуазной   наживы.
Разоренный  своими  аристократическими   причудами,   он   весьма   деловито
обдумывает, как повыгоднее поместить остатки своего капитала, отдает  деньги
в рост, высчитывает  все  преимущества  земельных  закладных  и  корабельных
страховых премий, пытается спекулировать на политике.  Если  он  и  попадает
впросак, то  лишь  потому,  что  сталкивается  с  еще  более  искушенными  в
коммерческих авантюрах партнерами.  В  триумфальной  развязке  романа  герой
получает от отца наследство, основу которого составляют  ост-индские  акции,
акции южных морей, закладные, векселя, долговые расписки. Благополучие Пикля
зиждется, таким образом, на той самой политике расширения торговых связей  и
укрепления колониального могущества буржуазной  Англии,  изнанка  которой  с
такой откровенностью была  показана  в  "Приключениях  Родрика  Рэндома".  В
отличие от своего первого романа  автор  "Приключений  Перигрина  Пикля"  не
задается вопросом о том, во что обходится простому  народу  собственническое
благополучие "верхов". Но он  ставит  другой  немаловажный  вопрос:  во  что
обходится подобное паразитическое  благополучие  самому  Перигрину  Пиклю  и
окружающим его людям.
     Привилегированное положение Перигрина, наследника состоятельного отца и
любимца  богатого  бездетного  дяди,  уже   сызмальства   способствуют   его
высокомерию и самомнению. Богатство избавляет его от труда, но вместе с  тем
"освобождает" и от всяких серьезных  жизненных  интересов.  Себялюбие  Пикля
проявляется с самого детства в его отношениях к благодетелю-дяде, к  друзьям
- Хэтчуею и Пайпсу; позднее оно же отравляет его любовь к Эмилии  Гантлит  и
дружбу с ее братом.  Окрыленный  своими  галантными  похождениями,  Перигрин
испытывает опасение, как бы страсть к бедной и незнатной Эмилии  не  унизила
его достоинства. Наследство,  полученное  после  смерти  дяди,  окончательно
вскружило ему голову. Возомнив  себя  великосветским  героем,  он  предается
безрассудному мотовству,  но  втайне  с  холодной  деловитостью  высчитывает
преимущества выгодной женитьбы.
     Поведение Пикля по отношению к тем, кого он  считает  стоящими  выше  и
ниже себя на общественной лестнице,  вполне  определяется  понятием  "сноб".
Через сто лет после выхода "Приключений Перигрина Пикля"  Теккерей  в  своей
"Книге снобов"  обогатил  английский  язык  этим  сатирическим  определением
нравственной сути буржуазного обывателя, раболепствующего  перед  высшими  и
деспотичного в отношении  низших.  Но  общественные  тенденции,  воплощенные
Теккереем  в  понятии  "сноб",  уже  с  полной  наглядностью  проявляются  в
поступках Пикля, и герой Смоллета по  праву  мог  бы  занять  свое  место  в
теккереевской сатирической  галерее  снобов.  Он  грубо  оскорбляет  Эмилию,
которую теперь считает себе неровней, порывает с ее братом и стыдится своего
неотесанного  приятеля  Джека  Хэтчуея.  Зато  он  гордится,  что   вхож   в
аристократические гостиные и приемные вельможных политиков; развесив уши, он
упивается великосветскими сплетнями и  щедрыми  посулами  высоких  милостей,
которые до поры до времени расточают ему его новые покровители.
     Понадобилось немало горьких уроков, чтобы если не окончательно излечить
Пикля от его себялюбия, то по крайней мере  заставить  его  понять  истинную
цену людей и их поступков.
     Великолепные  реалистические  эпизоды,  рисующие  политическую  карьеру
героя и ее позорный конец, составляют кульминационный пункт романа. На  этом
как бы завершается процесс  самозабвенного  "восхождения"  Перигрина  Пикля;
отсюда начинается процесс его горестного "нисхождения".
     Промотав значительную часть состояния  и  не  сумев  выгодно  жениться,
Перигрин решает поправить  дела  политической  аферой.  Он  выставляет  свою
кандидатуру на выборах в парламент. Рассказывая о похождениях своего  героя,
Смоллет сатирически изображает  циничную  механику  тогдашних  парламентских
выборов. Со свифтовской иронией говорит  он  о  взяточничестве  как  о  "той
превосходной системе убеждения, которая принята  величайшими  людьми  нашего
века..."
     Руководствуясь этой "превосходной системой" и  предусмотрительно  набив
себе  карманы  банкнотами,  Пикль  вступает  в  соперничество  с  кандидатом
противной партии, ставленником "знатного семейства из оппозиции", которое  в
течение многих лет распоряжалось голосами местных избирателей. "Наш герой...
- повествует сатирик,  -  не  останавливался  перед  расходами  на  угощение
избирателей..  Он  давал  балы  для  дам,  посещал   городских   матрон,   с
удивительной легкостью приноравливался к их причудам, пил с теми, кто  любил
осушить рюмку наедине, ухаживал за влюбчивыми, молился с набожными, болтал с
теми, кто наслаждался сплетнями, и с великим мастерством придумывал для всех
приятные подарки... он...  ставил  огромные  бочки  пива  и  вина  для  всех
желающих, а в корыстные сердца, не  раскрывавшиеся  от  напитков,  он  нашел
прекрасный способ пробраться с помощью золотого ключа".
     В нужный момент герой Смоллета готов поступиться и своей надменностью и
джентльменской независимостью, готов подлаживаться,  льстить  и  заискивать,
лишь бы достичь своей цели. Участие Перигрина в выборах - такая  же  деловая
афера, как его недавние попытки спекулировать на скачках или ссужать  деньги
под заклад земли и  корабельных  грузов.  Смоллет  даже  не  находит  нужным
говорить  о  политических  убеждениях  своего   героя,   считая   совершенно
самоочевидным, что их у него нет, так же как нет их и у  его  соперников  из
оппозиции.
     Однако политическая спекуляция Пикля кончается столь же плачевно, как и
другие его спекуляции. Когда кошелек  героя  настолько  истощился,  что  ему
пришлось занять деньги у  сборщика  налогов,  руководство  правительственной
партии сторговалось с оппозицией  об  обмене  избирательными  местечками,  и
Перигрину предложили отказаться от своих притязаний на место  в  парламенте.
Попытка героя отстоять свою  кандидатуру  терпит  неудачу;  по  распоряжению
властей, сборщик налогов приказывает задержать его за неуплату долга.
     Еще более роковой оборот получает  попытка  Пикля  отомстить  министру,
переметнувшись в ряды оппозиции. Его антиправительственная статья привлекает
к себе общее внимание, и правительство, спеша обезопасить  себя  от  нападок
дерзкого   памфлетиста,   снова   заключает   его   в    долговую    тюрьму,
воспользовавшись старыми его векселями, скупленными через подставных лиц. Не
довольствуясь этим, министр, некогда покровительствовавший Пиклю, распускает
слух о его помешательстве, и версия эта быстро распространяется в обществе.
     Смоллет с незаурядным реалистическим  мастерством  изображает  душевную
ломку, переживаемую его героем. Нищета  меняет  весь  его  моральный  облик,
лишая недавнего гордеца воли и сил к сопротивлению.
     Именно теперь, дойдя до предела своих бедствий, Перигрин по достоинству
оценивает своих  настоящих  друзей.  Лейтенант  Хэтчуей,  ковыляя  на  своей
деревянной ноге, является, чтобы предложить ему помощь, а встретив  отказ  -
решает поселиться в тюрьме и быть рядом со своим строптивым  другом.  Старый
служака  Том  Пайпс  навязывает  хозяину  свои  скромные  сбережения,  чтобы
вызволить его из заключения. Эмилия Гантлит,  ставшая  богатой  наследницей,
готова простить ему все обиды и выйти за него замуж.  Так  жизнь  показывает
Перигрину Пиклю, как он заблуждался,  пренебрегая  привязанностью  тех,  кто
любил его бескорыстно.
     Смоллет  не  грешит   ни   назойливой   дидактичностью,   ни   слащавой
сентиментальностью, давая такой поворот сюжету. Он  не  высказывает  наивных
иллюзий относительно перевоспитания своего героя: в  основе  своей  характер
Перигрина Пикля остается все тем же. Но рассказ об  этих  событиях  помогает
писателю очертить границы царства хищнических частных интересов и  показать,
что мизантропическая  антиобщественная  философия  Крэбтри  и  ему  подобных
учитывает далеко не все  возможности  "человеческой  природы",  способной  к
самопожертвованию и бескорыстной преданности.
     В  свете  позднейшего  развития  английского   реалистического   романа
особенно примечательны юмористические образы смешных и трогательных чудаков,
чье великодушие, доброта и верность служат живым укором себялюбию Пикля. Эта
компания старых морских волков - коммодор Траньон, лейтенант Хэтчуей, боцман
Пайпс - поначалу выступает в романе в грубовато-комическом плане, в качестве
забияк и драчунов, зачинщиков ссор и беспорядков.  Но  постепенно,  по  мере
прояснения и углубления  идейного  замысла  романа,  эти  неотесанные  люди,
ничего не смыслящие в светских  тонкостях,  коммерческих  делах  и  законах,
именно в силу своей отчужденности от мира крупных и  малых,  политических  и
частных спекуляций, оказываются в  глазах  Смоллета  воплощением  тех  живых
"общественных привязанностей", на которые способна  "человеческая  природа".
Столетием позже  в  своих  поисках  положительного  героя,  не  отравленного
буржуазным  своекорыстием,  Диккенсу   предстояло   воспользоваться   опытом
Смоллета: его капитан Катл и дядя Сол из "Домби и  сына"  во  многом  сродни
коммодору Траньону и Джеку  Хэтчуею,  хотя  и  обрисованы  с  несвойственной
Смоллету лирической теплотой. Не меньшее значение имел роман Смоллета и  для
подготовки сатирических обобщений великих английских  критических  реалистов
XIX  века.  Его  принципы   резкого,   карикатурно-гротескного   изображения
политической   коррупции,   паразитизма   и   цинической   безнравственности
собственнических "верхов"  стали  частью  той  демократической  литературной
традиции, на которую опирались Диккенс и Теккерей.
     "Приключения Перигрина Пикля", как и другие лучшие  романы  Смоллета  -
"Приключения  Родрика  Рэндома"   и   "Путешествие   Хамфри   Клинкера",   -
представляют для советских читателей большой интерес. Они обладают ценностью
исторического    документа,    в    котором    без    прикрас     отразились
общественно-политические  нравы  и  быт  Англии  на   пороге   промышленного
переворота.






     Рассказ о мистере Гемэлиеле Пикле - Описание  нрава  его  сестры  -  Он
уступает ее мольбам и удаляется в деревню

     В некоем графстве Англии, которое с одной  стороны  омывается  морем  и
находится на расстоянии ста миль от столицы, жил  Гемэлиел  Пикль,  эсквайр,
отец того  героя,  чьи  приключения  намерены  мы  изложить.  Он  был  сыном
лондонского купца, который, начав, подобно Риму, с малого, завоевал в родном
городе высокое положение и нажил большое  состояние,  хотя,  к  бесконечному
своему сожалению, умер раньше, чем оно достигло ста тысяч  фунтов,  заклиная
своего сына, почитавшего последнюю волю родителя,  подражать  его  рвению  и
следовать его правилам, пока не удастся накопить недостающую сумму,  которая
была значительно меньше пятнадцати тысяч фунтов
     Это  патетическое  увещание  произвело   желаемое   действие   на   его
наследника, который не только не щадил сил, дабы исполнить просьбу усопшего,
но изощрял все способности, коими его наделила природа, в ряде  попыток,  не
увенчавшихся,  впрочем,  успехом,  ибо   по   прошествии   пятнадцати   лет,
посвященных торговле, он обнаружил, что состояние его  уменьшилось  на  пять
тысяч с того дня, когда он вступил во владение  имуществом  своего  отца,  -
обстоятельство, которое повлияло на него столь сильно, что даже отвратило от
коммерции и пробудило в нем желание уйти от мира  в  какое-нибудь  местечко,
где бы  он  мог  на  досуге  оплакивать  свое  несчастье  и  путем  экономии
обезопасить  себя  от  нужды  и  страха  перед  тюрьмой,  которая  постоянно
преследовала его воображение. Часто  приходилось  слышать,  как  он  выражал
опасение, что вынужден будет перейти на  содержание  прихода,  и  благодарил
бога за то, что имеет право на эту  поддержку,  так  как  долгое  время  был
квартиронанимателем; короче, он не проявлял никаких врожденных  талантов,  и
его характер не отличался настойчивостью, ибо при всем стремлении к  наживе,
которое может быть свойственно любому гражданину, он был обременен  какой-то
леностью  и  медлительностью,  одерживавшими  верх  над   всеми   корыстными
побуждениями  и  мешавшими  ему  извлекать   пользу   даже   из   умственной
ограниченности  и  умеренных  привычек,  -  что  столь  часто   способствует
приобретению огромного состояния, - каковыми качествами  он  был  наделен  в
значительной степени. Природа, по всей вероятности, подмешала в  состав  его
существа очень мало горючего материала или вовсе его не  подмешала,  а  быть
может, те семена невоздержанности, которые она, возможно, в  него  заронила,
были окончательно заглушены и уничтожены суровым воспитанием.
     Проказы его молодости, отнюдь не чрезмерные или преступные, никогда  не
выходили из  границ  той  пристойной  веселости,  которая  в  исключительных
случаях  могла  быть  вызвана  исключительной  выпивкой  в  клубе  степенных
счетоводов, чье  воображение  не  отличается  ни  чрезмерной  пылкостью,  ни
блеском. Не склонный к утонченным  ощущениям,  он  вряд  ли  бывал  тревожим
какими бы то ни было бурными чувствами. Любовная страсть никогда не нарушала
его спокойствия, и если, как говорит мистер Крич вслед за  Горацием,  "ничем
не восхищаться - единственное средство дать людям счастье и  его  упрочить",
мистер Пикль несомненно владел этим бесценным  секретом;  во  всяком  случае
никто не видел,  чтобы  он  когда-либо  проявлял  хотя  бы  слабые  признаки
восхищения,  если  не  считать  одного  вечера  в  клубе,  где  он,  заметно
оживившись, заявил, что съел за обедом нежный телячий филей.
     Несмотря на флегму, он не мог не скорбеть  по  поводу  своих  неудач  в
торговле и, вслед за  банкротством  некоего  судового  страховщика,  которое
лишило его пятисот фунтов, объявил о своем намерении уйти от дел и удалиться
в деревню. В этом решении  его  поощряла  и  поддерживала  единственная  его
сестра, мисс Гризль, которая ведала его домом со времени смерти его  отца  и
ныне переживала тридцатый год своего девства,  имея  капитал  в  пять  тысяч
фунтов и солидный запас бережливости и набожности.
     Казалось бы, эти качества должны были сократить срок ее безбрачия,  так
как она никогда не выражала отвращения к супружеской жизни, но, по-видимому,
она была слишком осторожна в выборе, чтобы найти в столице спутника себе  по
вкусу; ибо я не могу допустить, что она так долго не имела  претендентов  на
свою руку, хотя обаяние ее особы было не слишком велико, а манеры не слишком
приятны. Не говоря об очень бледном (чтобы не сказать  желтом)  цвете  лица,
который, быть может, объяснялся ее девственностью и умерщвлением плоти,  она
отличалась косоглазием, каковое  было  отнюдь  не  привлекательно,  и  столь
широким ртом, что ни искусство, ни усилия не могли сократить его до сколько-
нибудь пристойных размеров. Вдобавок набожность ее  была  скорее  сварливая,
чем смиренная, и нимало не смягчала  некоторой  величавости  в  обращении  и
разговоре, направленных к тому, чтобы внушить  представление  о  значении  и
родовитости ее семьи, прошлое которой, кстати сказать, никакая геральдика  и
никакие традиции не могли проследить дальше, чем за два поколения назад.
     Она как будто отреклась от всех идей, усвоенных ею в ту  пору,  которая
предшествовала занятию ее отцом поста шерифа, а эрой, определявшей даты всех
ее наблюдений, являлось занятие ее папашей должности мэра.  Мало  того,  эта
добрая леди столь заботилась о поддержании и продолжении рода, что, подавляя
все эгоистические мотивы, принудила своего брата вступить в борьбу с его  же
собственными наклонностями и даже преодолеть их настолько, чтобы  заявить  о
любви к особе, на которой он затем и женился, как мы увидим впоследствии.
     Поистине она была шпорой, подстрекавшей  его  на  все  его  необычайные
предприятия, и я сомневаюсь, удалось ли бы ему выбраться  из  той  жизненной
колеи, по  которой  он  так  долго  следовал  машинально,  если  бы  его  не
пришпоривали и не побуждали к действию ее неустанные увещания.
     Лондон, по ее словам, был приютом беззакония, где  честный,  доверчивый
человек ежедневно  рисковал  пасть  жертвой  мошенничества;  где  невинность
подвергалась постоянным соблазнам, а  злоба  и  клевета  вечно  преследовали
добродетель; где всем правили каприз и порок, а достоинства встречали полное
пренебрежение  и  презрение.  Это  последнее  обвинение  она  высказывала  с
энергией и скорбью, явно свидетельствовавшими о том, в  какой  мере  считает
она себя образцом того, о чем упоминала; и, право же, приговор был  оправдан
теми толками, какие вызвал ее отъезд у друзей женского пола, которые, отнюдь
не  приписывая  его  похвальным  мотивам,  ею   руководившим,   намекали   с
саркастическим одобрением, что она имела веские основания  быть  недовольной
городом, где так долго оставалась в пренебрежении, и что,  конечно,  разумно
было сделать последнюю попытку в деревне, где  ее  достоинства  будут  менее
затенены, а состояние покажется более соблазнительным.
     Как  бы  там  ни  было,  но  ее  увещаний,  хотя   они   и   отличались
убедительностью, оказалось бы недостаточно для того, чтобы преодолеть апатию
и vis inertia {Сила инерции (лат.).} ее брата, если  бы  она  не  подкрепила
своих аргументов, подвергнув сомнению кредитоспособность двух-трех купцов, с
которыми он вел дела. Устрашенный намеками на какие-то сведения,  он  сделал
надлежащее усилие: взял из дела свой капитал и, поместив  его  в  банковские
акции и индийские бумаги, переселился в деревню -  в  дом,  выстроенный  его
отцом у моря ради удобства вести кой-какие торговые дела, в которых  он  был
глубоко заинтересован.
     Итак, здесь мистер Пикль обосновался навсегда на тридцать  шестом  году
жизни, и хотя боль, какую он почувствовал, расставаясь с близкими приятелями
и порывая все прежние свои связи, была не настолько  острой,  чтобы  вызвать
какое-нибудь серьезное расстройство в организме, но тем не менее он  испытал
крайнее смущение при первом своем вступлении в жизнь, с  которой  был  вовсе
незнаком. Впрочем,  он  встретил  в  деревне  множество  людей,  которые  из
уважения к его богатству искали знакомства  с  ним  и  проявляли  одно  лишь
дружелюбие и гостеприимство. Однако беспокойство, связанное с необходимостью
принимать эти знаки внимания и отвечать на них, было невыносимой обузой  для
человека с  его  привычками  и  характером.  Посему  он  возложил  заботу  о
церемониале на свою сестру, которая гордо исполняла все формальности,  тогда
как он сам, обнаружив по соседству таверну, отправлялся туда каждый вечер  и
наслаждался своей трубкой и кружкой,  весьма  довольный  поведением  хозяина
трактира, чей общительный нрав позволял ему хранить молчание, ибо он избегал
всех лишних слов, так же как уклонялся и от других ненужных расходов.




     Его знакомят с характеристическими чертами  коммодора  Траньона  и  его
приближенных; он встречается с ними  случайно  и  заключает  дружбу  с  этим
командиром

     Словоохотливый трактирщик вскоре описал ему нравы всех жителей графства
и между прочим  нрав  его  ближайшего  соседа,  коммодора  Траньона,  весьма
странный и оригинальный.
     - Коммодор и ваша милость, - сказал он,  -  станете  в  скором  времени
закадычными друзьями; у него куча денег, а тратит он их, как принц, то  есть
на свой манер, потому что,  будьте  уверены,  он,  как  говорится,  немножко
чудаковат и ругается мастерски, хотя я готов поклясться, что он, как грудной
младенец, ничего худого не думает. Помилуй нас бог,  у  вашей  чести  весело
будет на душе, когда вы послушаете его рассказ о том, как он  лежал  борт  о
борт с французами, и об абордажных крюках, вонючих бомбах, картечи,  круглых
ядрах, железных ломах, - господь да помилует нас! - он был великим воином  в
свое время и потерял на службе глаз и пятку. И живет  он  не  так,  как  все
прочие сухопутные христиане, а держит у себя  в  доме  гарнизон,  как  будто
находится в гуще врагов, и заставляет слуг круглый год стоять  по  ночам  на
вахте, как он  выражается.  Его  жилище  защищено  рвом,  через  который  он
перебросил подъемный мост, а во дворе поставил патереро,  всегда  заряженные
ядрами и находящиеся под наблюдением некоего  мистера  Хэтчуея,  у  которого
одну ногу оторвало ядром, когда он был лейтенантом  на  борту  коммодорского
судна, а теперь, получая половинный оклад, он живет с ним на  правах  друга.
Лейтенант очень храбрый человек, большой шутник и, как  говорится,  раскусил
своего командира, хотя у того есть в доме еще один  фаворит,  по  имени  Том
Пайпс, который  был  у  него  боцманматом,  а  нынче  держит  в  повиновении
прислугу. Том - человек  неразговорчивый,  но  мастер  по  части  боцманских
песен, свиста, трех горошин и орлянки - второй такой глотки  не  найдется  в
графстве. И вот, стало быть, коммодор живет очень счастливо на  свой  манер,
хотя иной раз  его  приводят  в  ужасный  гнев  и  смятение  просьбы  бедных
родственников, которых он терпеть не может по той причине,  что  кое-кто  из
них толкнул его на то, чтобы уйти в море. Затем он обливается потом при виде
адвокатов - точь-в-точь так же, как иные люди чувствуют антипатию к  кошкам;
кажется, его однажды судили за то, что он ударил одного из своих офицеров, и
это ему обошлось недешево. Кроме того,  его  чрезвычайно  огорчают  домовые,
которые не дают ему покоя  и  поднимают  такой  шум,  словно  -  господь  да
помилует нас! - все дьяволы вырвались из пекла.  Не  дальше  чем  в  прошлом
году, примерно в это самое время,  его  целую  ночь  напролет  изводили  два
зловредных духа, которые забрались к нему в комнату  и  проказничали  вокруг
его гамака (в доме у него нет ни одной кровати). Тогда, сэр, он  позвонил  в
колокольчик, созвал всех своих слуг, зажег свет и  предпринял  основательные
поиски, но домовых, черт бы их побрал, не нашли. Как только он снова  улегся
и все домашние легли спать, проклятые духи  опять  затеяли  возню.  Коммодор
встал в темноте, схватил свой кортик и напал на них обоих с  такой  отвагой,
что через пять минут все вещи в комнате были переломаны. Лейтенант,  услыхав
шум, явился к нему на помощь. Том Пайпс,  узнав,  в  чем  дело,  зажег  свой
фитиль и, выйдя во двор, дал сигнал бедствия, выстрелив  из  всех  патереро.
Ну, разумеется, весь  приход  всполошился;  одни  подумали,  что  высадились
французы, другие вообразили, будто дом коммодора осажден  разбойниками;  что
же касается меня, то я разбудил двух драгун, которые были у меня на  постое,
и они поклялись страшной клятвой, что это шайка контрабандистов  вступила  в
бой с отрядом их полка, стоявшего в соседней деревне; вскочив на коней,  эти
резвые ребята поскакали прочь с быстротой, на какую только способны были  их
лошади. Ах, сударь, тяжелые нынче времена, когда работящий человек не  может
заработать себе на хлеб, не рискуя попасть на виселицу! Отец вашей милости -
упокой, господи, его душу! - был прекрасный джентльмен, и ни один человек не
пользовался в этом приходе таким уважением,  как  он.  И  если  вашей  чести
понадобится пакетик превосходного  чаю  или  несколько  бочонков  настоящего
бренди, я ручаюсь, что вас снабдят к полному вашему удовольствию.  Так  вот,
говорю я, шум продолжался до утра, пока священник, за  которым  послали,  не
прогнал духов в Красное море, и с той поры в  доме  было  спокойно.  Правда,
мистер Хэтчуей смеется над всей этой историей и вот  здесь,  на  этом  самом
месте, заявил своему командиру, что двое домовых - это  две  галки,  которые
провалились в дымоход и хлопали крыльями, поднимая шум на  всю  комнату.  Но
коммодор - он очень раздражительный и не любит, чтобы над ним подсмеивались,
- пришел в ярость и бушевал, как  настоящий  ураган,  крича,  что  он  умеет
отличить дьявола от галки не хуже, чем любой человек в трех королевствах. Он
соглашался с тем, что птицы были найдены,  но  отрицал,  будто  они  явились
виновниками суматохи. Что же касается до меня,  сударь,  я  думаю  -  многое
можно сказать и за  и  против,  хотя,  будьте  уверены,  дьявол  никогда  не
дремлет, как говорит пословица.
     Этот обстоятельный рассказ, как ни был он удивителен, не изменил ни  на
секунду выражения лица мистера Пикля, который, выслушав его до конца,  вынул
изо рта трубку и сказал с видом весьма проницательным и глубокомысленным.
     - Полагаю, что он из корнуэльских Траньонов. А какова его супруга?
     - Супруга! - воскликнул трактирщик. - Черт побери! Вряд ли  он  женился
бы на царице Савской! Сэр, он своим собственным служанкам не позволяет спать
в крепости и выгоняет их каждый вечер в сарай, прежде чем  назначить  вахту.
Господь да помилует душу вашей чести, он,  так  сказать,  очень  чудаковатый
джентльмен. Ваша милость увидали бы его раньше, потому что, когда он здоров,
и он и мой добрый мистер Хэтчуей приходят сюда каждый вечер  и  выпивают  по
две кружки рому. Но вот уже две недели как он прикован  к  дому  мучительным
приступом подагры, который, могу заверить  вашу  милость,  обходится  мне  в
добрый пенни.
     В уши мистера Пикля ворвался в этот  момент  странный  шум,  повлиявший
даже на мускулы его лица, которое немедленно выразило тревогу.  Сначала  эти
звуки  напоминали  крик  перепелов  и  кваканье  лягушек,   но   когда   шум
приблизился,  ему  удалось  различить  членораздельные  звуки,  произносимые
весьма энергически, с такими модуляциями, каких можно ждать от  человека,  у
которого ослиная глотка. Это не было ни речью, ни ржаньем,  но  удивительным
сочетанием того и  другого,  выражавшимся  в  произнесении  слов,  абсолютно
непонятных нашему недоумевающему купцу,  который  только  что  раскрыл  рот,
чтобы выразить свое  изумление,  как  вдруг  трактирщик,  встрепенувшись  от
знакомых звуков, воскликнул: "Тысяча чертей! Не жить мне на свете, если  это
не коммодор со своими приближенными!" - и принялся вытирать передником  пыль
с кресла, стоявшего возле очага и почитаемого неприкосновенным из внимания к
удобствам и комфорту сего немощного командира. Пока он занимался этим делом,
голос еще более грубый, чем первый, заревел: "
     - Хо! Дом, э-хой!
     В ответ на это трактирщик, прижав обе руки к вискам и заткнув  большими
пальцами уши, издал такой же рев, какому научился подражать:
     - Хилоэ!
     Голос раздался снова:
     - А нет ли у вас на борту какого-нибудь адвоката?
     Когда  хозяин  трактира  ответил:  "Нет,  нет!"  -  человек,   которого
принимали столь необычно, вошел, поддерживаемый своими двумя подчиненными, и
явил собой фигуру, во всех отношениях отвечающую странному его нраву. Ростом
он был не меньше шести футов, хотя от долгой жизни на борту у него развилась
привычка горбиться; цвет лица  был  красновато-бурый,  а  лицо  обезображено
широким шрамом, пересекавшим нос, и куском пластыря, закрывавшим один  глаз.
Когда с большими церемониями усадили его в  кресло,  трактирщик  принес  ему
поздравления с вновь обретенной возможностью выходить из дому и, шепнув  ему
имя другого гостя,  о  котором  коммодор  уже  знал  понаслышке,  отправился
приготовлять с величайшей поспешностью первую порцию его любимого напитка, в
трех кружках, ибо каждому предназначалась его доля, причем лейтенант  уселся
по соседству с незрячим глазом  своего  командира,  а  Том  Пайпс,  соблюдая
дистанцию, с большой скромностью занял место сзади.
     После паузы, длившейся несколько  минут,  разговор  начал  сей  грозный
начальник, который, устремив свой единственный глаз на лейтенанта, обратился
к нему с суровой миной, не поддающейся описанию:
     - Лопни мои глаза!  Хэтчуей,  я  всегда  считал  вас  сносным  моряком,
который не опрокинет нашей  кареты  в  такую  тихую  погоду.  Проклятье!  Не
говорил ли я вам, что мы наскочим на мель,  и  не  просил  ли  вас  натянуть
подветренную вожжу и держать круто к ветру?
     - Да, - отвечал тот с лукавой усмешкой, - признаюсь, что вы дали  такой
приказ после команды держать курс на столб, а затем карета легла на бок и не
могла выпрямиться.
     - Я дал команду держать курс на столб?! - закричал  командир.  -  Лопни
мое сердце! Ну и мошенник же вы, если говорите мне это прямо в лицо! Разве я
командовал каретой? Разве я стоял у штурвала? - Нет, -  отвечал  Хэтчуей,  -
признаюсь, не вы стояли у штурвала, но тем не менее вы  командовали,  а  так
как вы не могли определить, где берег, будучи слепы на подветренный глаз, то
мы и напоролись на мель, прежде чем вы успели сообразить, в чем дело. Пайпс,
который стоял на корме, может засвидетельствовать истину моих слов.
     - Отсохни мои ноги! - вскричал коммодор. - Наплевать мне на все, что вы
с Пайпсом скажете. Вы пара мятежных... Больше я ничего не скажу, но вы  меня
своими снастями не опутаете, будьте вы прокляты! Я тот, кто научил вас, Джек
Хэтчуей, сплеснивать канат и восставлять перпендикуляр.
     Лейтенант, который был хорошо знаком  с  манерой  своего  капитана,  не
пожелал продолжать перебранку и, взяв кружку, выпил за здоровье  незнакомца,
который очень учтиво ответил на эту любезность, не пытаясь, однако,  принять
участие в разговоре, прерванном длительной паузой. В этот промежуток времени
остроумие мистера Хэтчуея проявилось  в  различных  шутках  над  коммодором,
которого, как он знал, опасно было раздражать  каким-нибудь  иным  способом.
Находясь вне поля его зрения, он безнаказанно похищал у коммодора табак, пил
его ром, корчил гримасы и,  выражаясь  вульгарно,  подмигивал,  указывая  на
него, к немалому удовольствию зрителей, не исключая и самого мистера  Пикля,
который обнаруживал явные признаки удовлетворения  при  виде  этой  искусной
морской пантомимы.
     Тем  временем  гнев  капитана  постепенно  остыл,  и  ему  угодно  было
пожелать, чтобы Хэтчуей,  названный  фамильярно  и  дружески  уменьшительным
именем Джек, прочел газету, лежавшую перед ним на столе. Это пожелание  было
выполнено  хромым  лейтенантом,  который,  повысив  голос,  что,   казалось,
предвещало нечто из  ряда  вон  выходящее,  прочитал  среди  прочих  заметок
следующую: "По нашим сведениям, адмирал Бауер в ближайшее время возводится в
звание британского пэра за выдающиеся заслуги во время войны, в  особенности
в последнем бою с французским флотом".
     Траньон был как громом поражен этим известием. Кружка выпала у него  из
рук и разбилась вдребезги; глаз его засверкал, как у гремучей змеи, и прошло
несколько минут, прежде чем он мог выговорить:
     - Стоп! Гоните эту заметку еще раз!
     Едва она была прочтена вторично, как  он  вскочил,  ударив  кулаком  по
столу, и в бешенстве и с негодованием воскликнул:
     - Лопни мое сердце и печень! Это сухопутная ложь, я утверждаю, что  это
ложь от спритсель-реи до бизань-топсель-реи! Кровь и гром! Уиль Бауер -  пэр
королевства! Парень, которого вчера еще никто не  знал!  Да  он  едва  может
отличить мачту от яслей! Сопливый мальчишка, которого  я  сам  поставил  под
ружье за то,  что  он  таскал  яйца  из  курятника!  А  я,  Хаузер  Траньон,
командовавший  судном  прежде,  чем  он  научился  считать,  я,  видите  ли,
отстранен и забыт! Если таково положение дел, стало быть есть гнилая доска в
нашей конституции, которую следует вытащить и починить, лопни мои глаза! Что
до меня, то я не из этих ваших морских свинок! Я  не  получал  повышения  по
службе  с  помощью  парламентских  связей  или  красивой  шлюхи-жены.  Я  не
стремился обогнать более достойных людей, я не разгуливал важно по шканцам в
обшитом кружевами кафтане и этих  штуках  -  как  они  там  называются  -  у
рукавов. Отсохни мои ноги! Я был работящим человеком и прошел все ступени на
борту, начиная с помощника кока и кончая командиром судна. Эй вы, Танли, вот
вам, мошенник, рука моряка!
     С этими словами он  завладел  рукою  трактирщика  и  почтил  его  таким
пожатием,  что  тот  заорал  во  весь  голос,  к  величайшему   удовольствию
коммодора, чье лицо слегка прояснилось благодаря этому признанию его силы.
     - Они поднимают чертовский шум из-за  этой  стычки  с  французами,  но,
клянусь, это была всего-навсего драка с провиантским судном по  сравнению  с
теми боями, которые мне случалось видеть. Был старый Рук и  Дженингс  и  еще
один - будь я проклят, если его назову, - которые знали, что значит бой. Что
до меня самого, то я, видите ли, не из тех, кто  занимается  похвальбой,  но
если бы пришлось мне воспевать себе самому хвалу, кое-кто из  этих  людишек,
которые задирают нос, остались бы, как говорится, в дураках; им стыдно  было
бы поднять свой флаг, лопни мои глаза! Как-то я пролежал восемь склянок борт
о борт с "Флаур де Лаус", французским военным кораблем, хотя орудия  на  нем
были тяжелее, а команда на сотню человек больше, чем у  меня.  Эй  вы,  Джек
Хэтчуен, черт бы вас побрал, чего вы ухмыляетесь? Если вы  об  этом  никогда
еще не слыхали, вы думаете, что я сказки рассказываю?
     - Видите ли, сэр, - отвечал лейтенант, - я с радостью убеждаюсь, что вы
при случае можете самому себе воспеть хвалу, но лучше бы вы затянули  другую
песню, потому что  эту  вы  распеваете  каждую  вахту  за  последние  десять
месяцев. Сам Танли скажет вам, что он ее слышал пятьсот раз.
     - Да простит вам бог, мистер Хэтчуей! - перебил его трактирщик.  -  Как
честный человек и хозяин дома, я говорю, что никогда не слыхал  об  этом  ни
звука.
     Это заявление, хотя и не совсем  правдивое,  было  чрезвычайно  приятно
мистеру Траньону, который с торжествующим видом заметил:
     - Ага! Джек, я так и думал, что посажу вас на мель с вашими  шутками  и
насмешками. Допустим,  вы  слышали  эту  историю  раньше!  Является  ли  это
причиной,  почему  ее  не  следует  рассказывать  другому  человеку?   Здесь
присутствует незнакомец; быть  может,  и  он  слышал  ее  пятьсот  раз?  Что
скажете, братец? - обратился он к мистеру Пиклю, который ответил, не скрывая
любопытства: "Нет, никогда!" - после чего  он  продолжал:  -  Вы  как  будто
честный, смирный человек, а посему вам следует знать, что я встретился,  как
упоминал раньше, с французским военным кораблем у мыса Финистер, находясь от
него в шести лигах с  наветренной  стороны,  тогда  как  преследуемое  судно
держалось в трех лигах с подветренной, идя на фордевинд.  Тогда  я  поставил
лисели и, нагнав его, поднял флаг на носу и на корме  и,  не  успели  бы  вы
досчитать до трех, дал залп из всех орудий одного борта  по  бизани,  потому
что я всегда норовлю открыть огонь первым.
     - Это я могу подтвердить клятвой, - сказал Хэтчуей, - ибо в день  нашей
победы вы приказали команде стрелять, когда у  неприятеля  видны  были  одни
мачты; да вот еще одно подтверждение: мы внизу навели орудия на стаю чаек, и
я выиграл кружку пунша у канонира, убив первую птицу.
     Взбешенный этим сарказмом, коммодор отвечал с большой энергией:
     - Лжете, никудышный вы моряк! Будь прокляты ваши  кости!  Что  это  вам
вздумалось вечно соваться поперек моего клюза? Вы, Пайпс, были на  палубе  и
можете засвидетельствовать, слишком рано я дал залп или нет.  Говорите,  вы,
чертово  отродье...  и  скрепите  честным  словом  моряка:  где   находилось
преследуемое судно, когда я распорядился открыть огонь?
     Пайпс, сидевший до сей поры молча, был, таким образом,  приглашен  дать
показание и, после различных странных жестов, разинул рот, как  задыхающаяся
треска, и голосом, напоминающим завывание восточного ветра, поющего в  щели,
произнес:
     - В одной восьмой лиги с подветренной.
     - Ближе! - закричал коммодор. - На семьдесят два фута ближе! Но как  бы
там ни было, этого достаточно, чтобы доказать лживость слов Хэтчуея... Итак,
видите ли, братец, - обратился он к мистеру Пиклю, - я лежал борт о  борт  с
"Флаур де Лаус", стреляя из наших больших орудий и ружей  и  забрасывая  его
вонючими бомбами и ручными гранатами, пока не были  израсходованы  все  наши
ядра, пули и картечь; тогда мы стали заряжать железными ломами,  свайками  и
старыми гвоздями; но, убедившись, что француз дерется не  на  шутку  и  сбил
весь наш такелаж и убил и ранил множество наших людей, я, видите  ли,  решил
взять его на абордаж с кормы и приказал  приготовить  абордажные  крюки;  но
мосье, догадавшись, что мы затеваем, поставил марсели и ушел,  оставив  нас,
как бревно на воде, а по нашим желобам струилась кровь.
     Мистер  Пикль  и  трактирщик  оказали  столь  исключительное   внимание
рассказу об этом подвиге, что Траньон почувствовал  побуждение  угостить  их
еще несколькими историями в том же духе,  после  чего  заметил,  в  качестве
панегирика правительству, что служба ничем его не наградила, если не считать
искалеченной ноги и потери глаза. Лейтенант, который не в силах был упустить
удобный случай, не подшутив над своим  командиром,  снова  дал  волю  своему
сатирическому таланту, сказав:
     - Я слыхал о том, как  вы  охромели,  перегрузив  свою  верхнюю  палубу
спиртным, по каковой причине вы начали крениться и раскачиваться  на  такой,
знаете ли, манер, что, когда судно зарылось носом,  ваша  штирбортная  пятка
застряла в одном из желобов; а что касается вашего глаза, то  он  был  выбит
вашим же собственным экипажем, когда распустили  команду  "Молнии".  Бедняга
Пайпс был избит до синяков всех цветов радуги за то, что принял вашу сторону
и дал вам время улизнуть; и, право же, я не нахожу, чтобы вы  его  наградили
по заслугам.
     Так как коммодор не мог отрицать правдивость этих анекдотов, хотя они и
были приведены некстати, то он притворился, будто принимает  их  добродушно,
как шутки, измышленные самим лейтенантом, и отвечал: - Да,  да,  Джек,  всем
известно, что ваш язык не знается с клеветой, но как бы там ни было, а я вас
за это проучу, негодяй!
     С  такими  словами  он  поднял  один  из  своих  костылей,  намереваясь
детикатно опустить  его  на  голову  мистера  Хэтчуея,  но  Джек  с  большим
проворством взмахнул своей деревянной  ногой,  каковою  и  отразил  удар,  к
немалому восхищению мистера Пикля и крайнему изумлению трактирщика, который,
кстати сказать, выражал такое же изумление при виде такого же подвига в  тот
же самый час каждый  вечер  на  протяжении  трех  предшествовавших  месяцев.
Траньон, устремив затем свой глаз на помощника боцмана, сказал:
     - А вы, Пайпс, хотите и толкуете людям, будто я вас не отблагодарил  за
то, что вы пришли мне на помощь, когда меня теснили  эти  мятежные  негодяи.
Черт бы вас подрал, разве вы с тех самых пор не получаете вознаграждения?
     Том, который и в самом деле не тратил  лишних  слов,  сидел,  покуривая
свою трубку с величайшим равнодушием, и не помышлял о  том,  чтобы  обратить
какое-нибудь внимание на эти вопросы; после того как они  были  повторены  и
скреплены многочисленными ругательствами,  которые,  впрочем,  не  произвели
никакого впечатления, коммодор извлек свой кошелек, говоря: "Вот вам,  сукин
сын, это получше, чем отпускной билет!" - и швырнул его  своему  молчаливому
избавителю, который принял и спрятал  в  карман  его  дар,  не  проявляя  ни
малейших признаков удивления или  удовольствия,  в  то  время  как  Траньон,
повернувшись к мистеру Пиклю, сказал  -  Вы  видите,  братец,  я  оправдываю
старую пословицу: "Мы, моряки, зарабатываем деньги, как лошади, а тратим их,
как ослы". Ну-ка, Пайпс, послушаем дудку боцмана и будем веселиться.
     Сей музыкант поднес ко рту серебряный инструмент, который был  привешен
на цепочке из того же металла к петле его куртки; он был не  так  мелодичен,
как голос Гермеса, и издал звук столь громкий  и  пронзительный,  что  новый
знакомец как бы инстинктивно заткнул  уши,  дабы  предохранить  свои  органы
слуха от такого опасного натиска. По окончании этой прелюдии Пайпс  устремил
глаза на подвешенное к потолку страусовое яйцо и, не отводя от  него  взора,
исполнил всю кантату голосом, напоминавшим одновременно ирландскую волынку и
рог холостильщика боровов; коммодор, лейтенант и  трактирщик  запели  хором,
повторяя следующую изящную строфу:

     Живей, храбрецы, будем петь и работать
     И пить, если плата за радости - труд.

     Едва была спета третья строка, как все кружки разом  были  поднесены  к
губам и следующее слово подхвачено, когда был  сделан  последний  глоток,  с
причмокиваньем   выразительным,   равно   как   и   гармоническим.   Короче,
присутствующие начали понимать  друг  друга;  мистер  Пикль,  казалось,  был
доволен  развлечением,  и  симпатия  немедленно  зародилась  между   ним   и
Траньоном, который пожал ему руку, выпил за продолжение  знакомства  и  даже
пригласил его в крепость откушать свинины  с  горохом.  На  любезность  было
отвечено любезностью,  добрые  отношения  укрепились,  и  час  был  довольно
поздний, когда слуга купца явился с фонарем, чтобы освещать  своему  хозяину
дорогу до дому, после  чего  новые  друзья  расстались,  обещав  друг  другу
встретиться на следующий вечер в том же месте.




     Мисс Гризль изощряется в поисках приличной  партии  для  своего  брата;
поэтому его представляют молодой леди, на которой он  женится  в  надлежащее
время

     Я с большой обстоятельностью раскрыл характер Траньона, ибо  он  играет
значительную роль в настоящих мемуарах; но теперь  давно  пора  вернуться  к
повествованию о мисс Гризль, которая со  времени  прибытия  в  деревню  была
поглощена двойной заботой, а именно найти подходящую партию для своего брата
и удобного спутника жизни для себя самой.
     Это стремление отнюдь не являлось результатом  какого-нибудь  злостного
или преходящего соблазна,  но  было  продиктовано  исключительно  похвальным
честолюбием, которое побуждало ее заботиться о  продолжении  славного  рода.
Да,  столь   бескорыстно   было   это   стремление,   что,   отложив   дело,
непосредственно  ее  касающееся,  или  во  всяком  случае  предоставив  свою
собственную судьбу немому воздействию  своих  чар,  она  трудилась  с  таким
неутомимым рвением на пользу брата, что менее чем через три месяца со дня их
переселения  в  деревню  общей  темой   разговоров   в   окрестностях   стал
предполагаемый брак между состоятельным мистером Пиклем  и  прекрасной  мисс
Эплби, дочерью джентльмена, который жил в соседнем приходе и  который,  хотя
мог  предоставить  детям  лишь  незначительное  состояние,  наполнил   (если
воспользоваться его собственным выражением) их жилы лучшей кровью в стране.
     Эта молодая леди, чей характер и  наклонности  мисс  Гризль  изучила  к
полному своему удовлетворению, была предназначена в супруги мистеру Пиклю, и
соответствующее предложение сделано ее отцу, который, вне себя  от  радости,
дал согласие без всяких колебаний и даже  рекомендовал  немедленно  привести
проект в исполнение с таким жаром, каковой, казалось, свидетельствовал  либо
о его  сомнениях  в  постоянстве  мистера  Пикля,  либо  в  неуверенности  в
характере собственной дочери, казавшейся ему,  быть  может,  особой  слишком
сангвинической, чтобы долго оставаться недоступной.
     Когда первый шаг был, таким образом, сделан, наш  купец,  по  настоянию
мисс Гризль, отправился с визитом к своему будущему тестю и был  представлен
дочери, с которой он в тот же день имел возможность  остаться  наедине.  Что
происходило во время этого свидания, мне так и не удалось узнать, хотя, судя
по характеру жениха, читатель вправе заключить, что он не очень надоедал  ей
дерзким ухаживанием. Думаю я, это нисколько не повредило ему  в  ее  глазах;
несомненно одно: она не отозвалась  неодобрительно  о  его  молчаливости,  а
когда отец сообщил ей о своем решении, дала согласие с самым  добродетельным
смирением. Но мисс Гризль,  желая  внушить  этой  леди  более  благоприятное
представление об умственных способностях своего брата, чем то, каковое могли
создать его речи, решила продиктовать ему  письмо,  которое  он  должен  был
переписать и вручить своей  возлюбленной  как  продукт  своего  собственного
интеллекта, и даже сочинила для этой цели очень нежную  записку;  однако  ее
план потерпел полное крушение  вследствие  ошибочного  представления  самого
жениха, который, после повторных увещаний сестры, предупредил ее  намерение,
написав письмо самостоятельно и отправив его однажды  после  полудня,  когда
мисс Гризль была в гостях у священника.
     Этот шаг отнюдь не был результатом его тщеславия  или  стремительности;
после  многократных  уверений  сестры,  что  совершенно  необходимо  сделать
письменную декларацию в любви, он воспользовался случаем поступить  согласно
ее  совету,  когда  воображение  его  не   было   занято   или   потревожено
какими-нибудь другими мыслями, нимало не подозревая,  что  она  намеревалась
избавить его от труда изощрять свои умственные способности. Предоставленный,
как  думал  он,  своей  изобретательности,  он  сел   и   создал   следующее
произведение, которое было отправлено мисс Эплби, прежде чем  его  сестра  и
советчица проведала об этой затее:

     "Мисс Сэли Эплби.
     Сударыня,  -  полагая,  что  в  вашем  распоряжении  имеется  сердце  с
ручательством  за   его   доброкачественность,   я   желал   бы   приобрести
вышеуказанный товар на разумных  условиях;  не  сомневаясь,  что  они  будут
приняты, позволю себе явиться к вам за дальнейшими сведениями в  назначенное
время и место.

     Примите уверения и т. д. от

  вашего Гем. Пикля".

     Это лаконическое  послание,  простое  и  неприукрашенное,  встретило  у
особы, которой оно было адресовано, такой же сердечный прием,  как  если  бы
оно было составлено в  самых  изящных  выражениях,  какие  может  подсказать
утонченная страсть и изощренный ум; нет, думаю я, оно пришлось  особенно  по
вкусу благодаря своей  коммерческой  ясности:  ибо,  когда  имеется  в  виду
выгодный брак, разумная женщина  часто  рассматривает  цветистые  изъявления
любви и восторженные восклицания  как  завлекающие  двусмысленности  или,  в
лучшем случае, неуместные приготовления, оттягивающие  заключение  договора,
коему они предназначены споспешествовать, тогда как мистер Пикль рассеял все
неприятные сомнения, приступив сразу к самому интересному пункту.
     Как только она, в качестве почтительной дочери, сообщила об этом billet
doux {Любовное письмо (франц).} своему  отцу,  он,  в  качестве  заботливого
родителя, навестил мистера Пикля и в присутствии мисс Гризль  потребовал  от
него формального объяснения в чувствах к его дочери Сэли.  Мистер  Гемэлиел,
нисколько не церемонясь, уверил его, что питает почтение к молодой особе  и,
с благосклонного его разрешения, хотел бы  делить  с  ней  радость  и  горе.
Мистер Эплби,  выразив  свое  удовольствие  по  поводу  того,  что  Гемэлиел
направил свои чувства на члена его семьи, успокоил  влюбленного  заверением,
что он нравится молодой леди, и они тотчас же  перешли  к  пунктам  брачного
контракта, которые были обсуждены и приняты, после чего юристу  поручили  их
оформить; было куплено подвенечное платье и, короче  говоря,  назначен  день
свадьбы, на которую были приглашены  все  окрестные  жители,  сколько-нибудь
пристойные. Не были забыты и коммодор Траньон и мистер  Хэтчуей,  являвшиеся
единственными товарищами жениха, с  которым  они  успели  завязать  довольно
близкое знакомство за время своих вечерних свиданий.
     Они были заблаговременно осведомлены трактирщиком об этой затее, прежде
чем сам мистер Пикль счел уместным объясниться, в результате чего одноглазый
командир во время их встреч на протяжении нескольких  вечеров  избрал  темой
своих рассуждений безумие и бич супружества, о коем он  разглагольствовал  с
неистовой бранью, направленной  против  представительниц  прекрасного  пола,
которых он изображал как дьяволов во плоти, присланных из ада, чтобы  мучить
людей; и в особенности  поносил  старых  дев,  к  которым,  казалось,  питал
странное отвращение, тогда как его друг Джек подтверждал справедливость всех
его доводов и в  то  же  время  удовлетворял  свои  собственные  вредоносные
наклонности, скрепляя каждую фразу лукавыми шутками над супружеской  жизнью,
связанными с каким-нибудь намеком на корабль или  мореплавание.  Он  сравнил
женщину с большой пушкой, заряженной огнем, серой  и  громом,  которая,  при
сильном нагревании, срывается с места, мечется и несет гибель,  если  вы  не
обратите сугубого внимания на ее казенную часть. Он сказал, что она  подобна
урагану, который никогда не дует из одной точки, но  пробегает  все  деления
компаса. Он уподобил ее раскрашенной и нелепо оснащенной галере  с  течью  в
трюме, которую ее супруг никогда не сможет остановить. Он  заметил,  что  ее
наклонности наводят на мысль о Бискайском заливе.  Почему?  Потому  что  там
можно опускать лот для измерения морских глубин и никогда не достигнуть дна.
И тот, кто цепляется якорем  за  жену,  может  пришвартоваться  в  чертовски
скверном месте, а отчалить ему не удастся, и что до него самого, то, хотя он
и может предпринять короткую экскурсию для времяпрепровождения,  но  никогда
не изберет женщину своим судном для жизненного плавания, ибо опасается пойти
ко дну, как только подует противный ветер.
     По всей вероятности, эти  намеки  произвели  некоторое  впечатление  на
мистера Пикля, не  весьма  расположенного  идти  на  какой  бы  то  ни  было
серьезный риск, но предписания и настояния его сестры, желавшей этого брака,
одержали верх над мнением его друзей моряков, которые,  убедившись,  что  он
намерен жениться, несмотря на  все  брошенные  ими  предостерегающие  слова,
решили принять его приглашение и почтили его свадьбу своим присутствием.




     Поведение мисс Гризль на свадьбе и описание гостей

     Надеюсь,  меня  не  сочтут  человеком  язвительным,  если   я   выскажу
предположение, что мисс Гризль в сей великий день  приложила  все  старания,
дабы направить артиллерийский огонь  своих  чар  на  холостых  джентльменов,
которые были приглашены на празднество. Я уверен в том, что она  проявила  в
наивыгоднейшем  свете  все  привлекательные  качества,  коими  обладала.  Ее
приветливость за обедом была  поистине  необычайна;  ее  внимание  к  гостям
отличалось  чрезмерным  радушием;  ее  речь  была  украшена  приятнейшим   и
младенческим сюсюканьем; ее слова были безукоризненно любезны, и  хотя  она,
помня о чрезвычайной величине своего рта, не осмеливалась смеяться, губы она
сложила  в  очаровательную  улыбочку,  которая  не  сходила  с  ее  лица  на
протяжении целого дня; мало того, она даже извлекла пользу из того дефекта в
органах зрения, какой мы уже отметили, и спокойно созерцала  те  физиономии,
которые были ей больше по вкусу, в то время как присутствующие  думали,  что
ее взгляды устремлены как раз в противоположную сторону.
     С каким учтивым смирением принимала она комплименты тех, кто не мог  не
хвалить изысканность банкета! И  как  набожно  воспользовалась  она  случаем
напомнить о достоинствах  своего  родителя,  заметив,  что  нет  никакой  ее
заслуги, если  она  кое-что  понимает  в  приеме  гостей,  ибо  столько  раз
приходилось ей исполнять обязанности хозяйки дома в ту пору, когда ее папаша
занимал должность мэра! Отнюдь не обнаруживая ни малейших признаков чванства
и ликования, когда разговор зашел о состоятельности ее  семьи,  она  приняла
суровый вид и, после  нравоучительных  рассуждений  о  суетности  богатства,
заявила, что те, кто  смотрит  на  нее  как  на  богатую  наследницу,  очень
ошибаются, ибо ее отец не оставил ей ничего, кроме жалких пяти тысяч фунтов,
которые, в соединении с тем немногим, что осталось ей от  прироста  капитала
после его смерти, являются всем, на что она может рассчитывать. Да,  почитай
она богатство величайшим благополучием, она не стала  бы  так  стремиться  к
разрушению своих собственных надежд, давая советы и способствуя событию,  по
случаю которою они предаются сегодня веселью. Но она  надеется,  что  у  нее
всегда хватило бы добродетели  отложить  всякие  эгоистические  соображения,
если бы  им  случилось  столкнуться  со  счастьем  ее  друзей.  И,  наконец,
скромность и самоотречение заставили ее заботливо осведомить тех,  кого  это
могло интересовать, что она не менее чем на  три  года  старше  новобрачной,
хотя, прибавь она еще десять  лет,  она  не  сделала  бы  никакой  ошибки  в
вычислениях.
     Дабы содействовать по мере своих сил развлечению  всех  присутствующих,
она после полудня усладила их игрой на клавикордах и пением, хотя  голос  ее
отнюдь не был самым мелодическим в мире, однако, полагаю я, она усладила  бы
их своим пением и в том случае, если бы могла  соперничать  с  Филомелой;  а
когда было предложено начать танцы, она с  величайшей  снисходительностью  и
уступая просьбам своей новой сестры согласилась открыть бал.
     Одним словом, мисс Гризль была первой  особой  на  этом  празднестве  и
почти  затмила  новобрачную,  которая  отнюдь,  казалось,  не  оспаривая  ее
превосходства, весьма разумно разрешила ей  использовать  наилучшим  образом
свои таланты, а сама довольствовалась жребием, предоставленным  ей  судьбой,
каковой жребий, как думала она, был бы не менее желанным, если бы ее золовка
отделилась от семьи.
     Мне кажется, нет нужды сообщать читателю, что в продолжение  всех  этих
увеселений коммодор и его  лейтенант  были  вовсе  не  в  своей  тарелке,  и
поистине так же чувствовал себя сам новобрачный, который, будучи  совершенно
незнаком с галантным обхождением, был связан по рукам и ногам во время  всей
церемонии.
     Траньон, который почти не сходил на берег, пока не вышел в отставку,  и
ни разу за всю свою жизнь не бывал  в  обществе  женщин,  поднимающихся  над
уровнем тех, что  толпятся  на  мысе  в  Портсмуте,  чувствовал  себя  более
неуверенно, чем если бы его окружил на море весь французский  военный  флот.
Он никогда не произносил слова "мадам" с той поры, как родился  на  свет;  и
вот, не помышляя о том, чтобы вступить в разговор с леди, он даже не отвечал
на комплименты и не благодарил хотя бы самым легким учтивым поклоном,  когда
они пили за его здоровье;  и,  право  же,  я  думаю,  скорее  согласился  бы
задохнуться, чем допустить, чтобы слова "ваш слуга" сорвались с  его  языка.
Так же скованы были и его движения, ибо, из упрямства  или  из  робости,  он
сидел выпрямившись, неподвижно и даже вызвал смех некоего шутника,  который,
обращаясь к лейтенанту, спросил, сам ли это коммодор, или же деревянный лев,
который стоит у его ворот, - статуя, с коей, нужно признать,  особа  мистера
Траньона имела немалое сходство.
     Мистер Хэтчуей, который был не  так  неотесан,  как  коммодор,  и  имел
некоторые понятия, казалось приближавшиеся к  правилам  повседневной  жизни,
производил менее странное впечатление; но ведь  он  был  остроумец,  хотя  и
весьма своеобразный, и в значительной степени разделял свойство, общее  всем
остроумцам, которые веселятся только в том случае, когда их талант встречает
те знаки внимания и уважения, каких, по их мнению, он заслуживает.
     Благодаря  этим  обстоятельствам  не  следует  удивляться,   если   сей
триумвират не представил  никаких  возражений,  когда  кое-кто  из  солидных
персон предложил перейти в другую комнату, где  они  могли  бы  наслаждаться
своими трубками и бутылками, в то время как молодежь продолжала  предаваться
своему излюбленному развлечению.  Спасенные,  таким  образом,  от  состояния
небытия, два молодца из замка воспользовались  своим  существованием  прежде
всего для того, чтобы угостить новобрачного таким количеством до края полных
бокалов, что меньше чем через полчаса он сделал ряд попыток  петь  и  вскоре
после этого был отнесен  в  постель,  без  малейших  признаков  сознания,  к
крайнему разочарованию шаферов и подружек, которые благодаря  этому  событию
лишились  возможности  бросить  чулок  и  проделать  ряд  других  церемоний,
принятых в подобном случае. Что касается до новобрачной,  то  она  перенесла
это несчастье с большим добродушием и действительно при всех обстоятельствах
вела себя, как благоразумная женщина, в совершенстве  усвоившая  особенности
своего положения.




     Миссис Пикль захватывает бразды правления в  своей  семье;  ее  золовка
затевает дело великой важности, но на некоторое время  отклоняется  от  цели
вследствие весьма занимательных соображений

     Какое бы уважение, чтобы не сказать - покорность, она ни оказывала мисс
Гризль, пока не породнилась столь близко с ее семьей, но, едва превратившись
в миссис Пикль, она  сочла  своим  долгом  поступать  соответственно  своему
характеру и на следующий  же  день  после  свадьбы  осмелилась  поспорить  с
золовкой по вопросу о своей родословной, каковую она считала более почтенной
во всех отношениях, чем родословная ее супруга, отметив, что многие  младшие
братья в ее семье занимали пост лорд-мэра  в  Лондоне,  являвшийся  пределом
величия, которого никогда не достиг ни один из предков мистера Пикля.
     Такая самонадеянность была подобна громовому  удару  для  мисс  Гризль,
начинавшей догадываться, что  она  преуспела  меньше,  чем  предполагала,  в
выборе для своего брата кроткой и послушной супруги,  которая  всегда  будет
относиться к ней с тем глубоким уважением, какого, по ее мнению, заслуживало
превосходство ее ума, и всецело подчиняться ее советам и руководству. Однако
она по-прежнему удерживала в своих руках бразды правления в доме,  распекая,
по обыкновению, слуг, - обязанность, исполняемая ею с большим мастерством и,
казалось, доставляющая ей своеобразное удовольствие, -  пока  миссис  Пикль,
под предлогом заботы о ее спокойствии, не сказала ей однажды,  что  намерена
взять эти хлопоты на себя и впредь управлять  своим  собственным  домом.  Не
могло быть для мисс Гризль ничего более унизительного, чем такая декларация,
на которую, после продолжительной паузы и с лицом, странно исказившимся, она
отвечала:
     - Я никогда не откажусь и никогда  не  посетую  на  те  хлопоты,  какие
способствуют благополучию моего брата.
     - Дорогая мадам, - возразила невестка, - я вам бесконечно  признательна
за добрую заботу об интересах мистера Пикля, которые я считаю и своими, но я
не могу допустить, чтобы вы были жертвой вашего дружеского  расположения,  а
потому настаиваю на освобождении вас от бремени, которое вы несли так долго.
     Тщетно  утверждала  мисс  Гризль,   что   этот   труд   доставляет   ей
удовольствие; миссис Пикль приписала это заверение чрезмерной ее учтивости и
проявила такую нежную заботу о здоровье и спокойствии своей дорогой  сестры,
что недовольная дева оказалась вынужденной отказаться от власти,  не  находя
для своего утешения ни малейшего предлога пожаловаться на отставку.
     Этой опале сопутствовал приступ  сварливой  набожности,  продолжавшийся
три-четыре недели, на протяжении коих она испытала  новое  огорчение,  видя,
как молодая леди приобретает влияние на ее  брата,  которого  она  уговорила
завести экипаж, окрашенный в яркий цвет, и улучшить домашнее хозяйство путем
увеличения расходов по крайней мере до тысячи фунтов в  год;  впрочем,  этот
отказ от бережливости не произвел никакого впечатления на  его  расположение
духа и образ жизни, ибо, как только было покончено с мучительной  церемонией
приема гостей и возвращения визитов, он  снова  вернулся  в  компанию  своих
друзей моряков, с которыми проводил наилучшие часы.
     Но если он и был доволен своим положением, иначе обстояло дело  с  мисс
Гризль, которая, видя, что ее авторитет в  семье  значительно  подорван,  ее
прелестями пренебрегает весь мужской пол в окрестностях, а умерщвляющая рука
времени грозно простерлась над  ее  головой,  начала  ощущать  ужас  вечного
девства и, как бы в отчаянии, задумала спасти себя во что бы то ни стало  от
столь  печального  удела.  Приняв  такое  решение,   она   составила   план,
осуществление  коего  особе  менее  предприимчивой  и  стойкой,   чем   она,
показалось  бы  вовсе  невозможным;  это  было  ни  больше  ни  меньше,  как
завоевание сердца коммодора, которое - читатель охотно этому поверит -  было
не очень восприимчиво к нежным впечатлениям, но, напротив,  черпало  силы  в
бесчувственности и предубеждении против чар всех  представительниц  женского
пола и в особенности склонялось к предубеждению против категории, отмеченной
названием "старые  девы",  к  которой  мисс  Гризль  имела  к  тому  времени
несчастье быть причисленной. Тем не менее она вышла на поле битвы и, обложив
эту, якобы неприступную, крепость, начала  в  один  прекрасный  день,  когда
Траньон  обедал  у  ее  брата,  пробивать  дорогу,   неожиданно   высказывая
обольстительные похвалы  честности  и  искренности  мореплавателей,  обращая
сугубое внимание на его тарелку и с притворным сюсюканьем одобряя каждое его
слово, которое скромность позволяла ей услышать или превратить в шутку. Мало
того, даже когда он оставлял за бортом пристойность, что случалось  нередко,
она осмеливалась пенять ему за развязную речь, со  снисходительной  усмешкой
говоря:
     - Право же, у вас, джентльменов,  связанных  с  морем,  такие  странные
привычки.
     Но эти любезности настолько не достигли цели, что, отнюдь не подозревая
истинной их причины, коммодор тем же самым вечером, в клубе,  в  присутствии
ее брата, с которым он к тому времени мог позволить себе любую вольность, не
постеснялся послать к черту эту косоглазую,  тупомордую,  болтливую  дуру  и
тотчас после этого выпил за погибель всех старых дев. Мистер Пикль поддержал
тост без малейшего колебания и на следующий  день  уведомил  о  нем  сестру,
которая перенесла обиду с удивительным смирением и не отказалась  от  своего
замысла,  не  предвещавшего  ничего  хорошего,  пока  ее  внимание  не  было
отвлечено и поглощено другой заботой, каковая  прервала  на  время  развитие
этого плана. Ее невестка после нескольких месяцев замужества проявила  явные
симптомы беременности, ко  всеобщему  удовольствию  заинтересованных  лиц  и
невыразимой радости мисс Гризль, которая, как мы уже намекали, прежде  всего
заботилась  о  сохранении  родового  имени.  Посему,  едва  успев  подметить
признаки, оправдывающие и укрепляющие ее надежду, она отложила  свои  личные
дела и, забыв о досаде и раздражении,  вызванных  поведением  миссис  Пикль,
когда та завладела ее полномочиями, а быть может, видя в ней  не  что  иное,
как сосуд, вмещающий наследника ее брата и предназначенный произвести его на
свет, решила, не щадя сил, холить, беречь и лелеять невестку  на  протяжении
всей ее беременности.
     С этой целью она  купила  "Акушерство"  Кульпепера,  которое  вместе  с
глубокомысленным  произведением,  написанным  Аристотелем,  она  изучала   с
неутомимым рвением, а также внимательно читала "Полную домашнюю  хозяйку"  и
"Лечебник" Куинси, выбирая желе и варенья, рекомендуемые этими авторами  как
целебные или очень вкусные, на пользу и утешение своей невестке в период  ее
беременности.  Она  не  позволяла  ей  есть  коренья,   зелень,   фрукты   и
всевозможные овощи; и однажды, когда миссис  Пикль  собственноручно  сорвала
персик и уже поднесла его ко рту, мисс  Гризль  обратила  внимание  на  этот
безрассудный поступок и, бросившись к ней, упала на колени в саду, умоляя ее
со слезами на глазах побороть столь пагубное желание. Едва ее  просьба  была
исполнена,  она  вспомнила,  что  ребенок  может  поплатиться   каким-нибудь
некрасивым родимым пятном или  неприятной  болезнью,  если  потребность,  ее
невестки не получит удовлетворения, и с такою же пылкостью стала упрашивать,
чтобы та съела  плод,  а  затем  сбегала  за  возбуждающим  напитком  своего
собственного изготовления, который заставила проглотить свою невестку,  дабы
обезвредить принятый ею яд.
     Это чрезвычайное рвение и нежность  были  весьма  тягостны  для  миссис
Пикль, которая, обдумывая различные способы  вновь  обрести  покой,  решила,
наконец, занять мисс  Гризль  таким  поручением,  какое  помешало  бы  этому
неусыпному присмотру, казавшемуся ей столь надоедливым и неприятным. Недолго
ждала она случая привести свой замысел в исполнение. На  следующий  же  день
один джентльмен, случайно обедавший у мистера Пикля,  на  беду  упомянул  об
ананасе, кусок которого он съел на прошлой  неделе  в  доме  знатного  лица,
жившего в другом конце страны, на расстоянии по крайней мере сотни миль.
     Едва было произнесено название этого рокового плода, как  мисс  Гризль,
неустанно следившая за выражением лица своей невестки, встревожилась, ибо ей
почудилось в нем  нечто,  свидетельствующее  о  любопытстве  и  зародившемся
желании, и, заявив, что она  сама  никогда  не  стала  бы  есть  ананасы,  -
противоестественный продукт, извлеченный с помощью  искусственного  огня  из
отвратительного навоза, - спросила дрожащим  голосом,  разделяет  ли  миссис
Пикль ее мнение. Эта молодая  леди,  которая  не  лишена  была  лукавства  и
проницательности, тотчас угадала смысл  ее  слов  и  отвечала  с  притворным
равнодушием, что не стала бы досадовать, если бы не было на свете ни  одного
ананаса, раз она имеет возможность наслаждаться плодами своей родной страны.
     Такой ответ был дан в интересах  гостя,  который,  несомненно,  был  бы
наказан за свою неосторожность негодованием мисс Гризль, если бы ее невестка
проявила малейшее пристрастие к упомянутому плоду. Ответ  произвел  желаемое
действие   и   восстановил   среди   присутствующих   спокойствие,   которое
подвергалось немалой опасности вследствие неосмотрительности джентльмена.
     Однако на следующее утро после завтрака  беременная  леди,  осуществляя
свой план, зевнула, якобы случайно, прямо в лицо своей девственной  золовке,
которая, крайне обеспокоившись такою судорогой, сочла это симптомом сильного
желания и захотела узнать предмет его, после чего миссис Пикль с  притворной
улыбкой сообщила ей, что ела во  сне  чудеснейший  ананас.  Такое  признание
немедленно  вызвало  вопль  мисс  Гризль,  которая,  заметив,  сколь  сильно
удивлена ее невестка этим возгласом, заключила ее в свои объятия и заявила с
истерическим смехом, что она невольно вскрикнула от радости, ибо в ее власти
удовлетворить желание дорогой невестки; леди, жившая по  соседству,  обещала
подарить ей два прекрасных ананаса, за которыми она сегодня  же  отправится.
Миссис Пикль ни за что не хотела согласиться на это предложение, намереваясь
избавить ее от лишних хлопот, и заявила, что если она и  испытывала  желание
отведать ананас, то оно было весьма слабым, и, стало быть, разочарование  не
могло иметь дурных последствий. Но это заявление было высказано таким  тоном
(которым она прекрасно умела пользоваться), что не только не разубедило,  но
подстрекнуло мисс Гризль отправиться немедленно - отнюдь не с  визитом  -  к
той леди, чье обещание было ею самою выдумано, дабы не нарушать  спокойствия
невестки, но наугад по всей стране на поиски злополучного плода, который мог
причинить столько бед и вреда ей самой и дому ее отца.
     В  течение  трех  дней  и  трех  ночей  безуспешно  переезжала  она   в
сопровождении слуги с места на  место,  не  думая  о  своем  здоровье  и  не
заботясь о своей репутации, начинавшей страдать от самой природы ее поисков,
которым она предавалась с таким необычайным пылом и волнением,  что  все,  с
кем она беседовала, смотрели на нее как на несчастную особу, чьи  умственные
способности серьезно расстроены.
     Потерпев полную неудачу в своих  расследованиях  в  пределах  графства,
она, наконец, решила посетить знатное лицо, в чьем доме, на ее беду, угощали
назойливого гостя, и прибыла в почтовой карете в его поместье, где  изложила
все дело так, словно от него зависело счастье всей семьи. С помощью подарка,
сделанного садовнику его лордства, она достала плод Гесперид,  с  которым  и
вернулась торжествующая.




     Мисс Гризль неутомима в потворстве желаниям своей невестки. -  Перигрин
появляется на свет, и его воспитывают вопреки  указаниям  и  увещаниям,  его
тетки, которая испытывает по  этому  случаю  раздражение  и  возвращается  к
плану, отвергнутому ею ранее

     Успех этой затеи мог подстрекнуть миссис Пикль испробовать  на  золовке
еще ряд других такого  же  характера,  не  помешай  ей  жестокая  лихорадка,
которой  заболела  ее  ревностная  помощница  в   результате   усталости   и
беспокойства, ею испытанных; и эта лихорадка, пока она длилась, в  такой  же
степени обеспечивала миссис Пикль покой, как и любая уловка, какую та  могла
бы  измыслить.  Но  как  только  мисс  Гризль  выздоровела,  миссис   Пикль,
стесненная не  меньше,  чем  раньше,  принуждена  была  в  целях  самозащиты
прибегнуть к какой-нибудь другой уловке и так изощрялась в  своих  выдумках,
что и по сей день остается невыясненным, не было ли у нее  и  в  самом  деле
таких причудливых и капризных прихотей,  какие  она  себе  приписывала,  ибо
страстные ее желания не ограничивались требованиями, продиктованными небом и
желудком, но затрагивали и все прочие органы чувств и  даже  завладевали  ее
воображением, которое в тот период казалось расстроенным.
     Однажды ей страстно захотелось ущипнуть за  ухо  своего  супруга,  и  с
великим трудом сестра убедила его подвергнуться операции. Однако эта  задача
была легкой по сравнению с другой, предпринятой  ею  с  целью  удовлетворить
необъяснимое желание миссис Пикль и заключавшейся ни больше ни меньше, как в
том, чтобы коммодор предоставил  свой  подбородок  в  распоряжение  брюхатой
леди, которая пламенно мечтала о возможности вырвать три  черных  волоса  из
его бороды.
     Когда эта просьба была впервые доведена супругом  до  сведения  мистера
Траньона, ответом коммодора был страшный поток ругательств, сопровождавшихся
таким взглядом и произнесенных таким тоном, что бедный  проситель  мгновенно
умолк. В результате мисс Гризль поневоле взяла это дело в  свои  руки  и  на
следующий день отправилась в крепость, получив доступ - командир в это время
спал - с помощью лейтенанта, приказавшего впустить ее шутки  ради;  там  она
терпеливо ждала, пока он не проснулся, а затем приветствовала его во  дворе,
где он имел обыкновение совершать утреннюю прогулку.
     Он был как громом поражен при виде женщины в том месте, которое до  сей
поры являлось запретным для всех представительниц этого пола,  и  немедленно
обратился с речью к Тому Пайпсу, стоявшему на вахте. Тогда мисс Гризль, упав
перед ним  на  колени,  разразилась  патетическими  мольбами,  заклиная  его
выслушать и исполнить ее просьбу; но как только последняя была изложена,  он
заревел столь неистово,  что  по  всему  двору  разнеслось  "сука"  и  "черт
подери", каковые слова он повторил с поразительной  быстротой,  без  всякого
смысла и связи, после чего удалился в свое святилище, оставив разочарованную
ханжу в смиренной позе, столь безуспешно  принятой  ею,  дабы  смягчить  его
черствое сердце.
     Как ни был унизителен такой отпор  для  леди,  соблюдающей  собственное
достоинство,  она  не  отказалась  от  своего  намерения,   но   постаралась
заинтересовать своим делом советчиков и приверженцев коммодора. С этой целью
она пыталась привлечь на  свою  сторону  мистера  Хэтчуея,  который,  будучи
весьма обрадован ситуацией, сулившей столько смеха и веселья,  охотно  пошел
ей навстречу и обещал использовать для ее удовлетворения все  свое  влияние.
Что же касается боцманмата, то он был умилостивлен  подаренной  ему  гинеей,
которую она сунула ему в руку.  Короче,  мисс  Гризль  неустанно  занималась
этими переговорами на протяжении десяти дней, в течение которых коммодор был
упорно осаждаем ее просьбами и увещаниями своих приятелей  и  поклялся,  что
его люди составили заговор против его жизни, которая стала  ему  в  тягость,
после чего он, наконец, уступил и был препровожден на  место  действия,  как
жертва на алтарь или, вернее, как упирающийся медведь,  когда  его  ведут  к
столбу среди криков и воя мясников и их собак.
     В конце концов эта победа оказалась  менее  блестящей,  чем  воображали
победители,  ибо  когда  пациента  усадили,  а  исполнительница  вооружилась
щипцами, возникло маленькое затруднение. В течение некоторого времени она не
могла отыскать ни одного черного волоса на лице мистера Траньона; тогда мисс
Гризль, очень встревоженная  и  растерявшаяся,  прибегла  к  увеличительному
стеклу, стоявшему на ее  туалетном  столике,  и  после  тщательного  осмотра
обнаружила  темный  волосок,  каковой  миссис  Пикль,  наложив   инструмент,
выдернула с корнем, к немалому смятению его владельца, который, почувствовав
боль значительно более острую, чем предполагал, вскочил и поклялся,  что  не
расстанется с другим  волосом  даже  для  того,  чтобы  спасти  их  всех  от
проклятья.
     Мистер Хэтчуей призывал  его  к  терпению  и  покорности;  мисс  Гризль
повторила свои мольбы с великим смирением, но, видя, что он глух ко всем  ее
просьбам и твердо решил покинуть этот дом, она обвила руками  его  колени  и
стала заклинать во  имя  любви  к  богу,  чтобы  он  возымел  сострадание  к
несчастной семье и потерпел еще чуточку  ради  бедного  ребенка,  который  в
противном случае родится с седой бородой. Отнюдь  не  растроганный,  он  был
скорее раздражен таким доводом, на который ответил с большим негодованием:
     - Убирайтесь к черту, косоглазая сука! Он будет повешен гораздо раньше,
чем у него вырастет хоть какая-нибудь борода!
     С такими словами он  вырвался  из  ее  объятий,  бросился  к  двери  и,
ковыляя, направился к своему  дому  с  такой  поразительной  быстротой,  что
лейтенант не мог его догнать, покуда он не подошел к собственным воротам.  А
мисс  Гризль  была  столь  потрясена  его   бегством,   что   ее   невестка,
исключительно из сострадания, попросила ее не  огорчаться,  уверяя,  что  ее
собственное желание уже удовлетворено, ибо она вырвала сразу три волоса,  не
доверяя с самого начала терпению коммодора.
     Но хлопоты усердной родственницы не прекратились и после благополучного
завершения этого предприятия;  ее  энергия  была  направлена  на  выполнение
других задач, продиктованных фантазией ее невестки, почувствовавшей  однажды
непреодолимую  потребность  во  фрикасе  из  лягушек,  которые  бы  являлись
уроженками Франции; итак, возникла  необходимость  послать  человека  в  это
королевство. Но так как нельзя было положиться на добросовестность слуги, то
мисс Гризль взяла это дело на себя и отплыла  на  катере  в  Булонь,  откуда
возвратилась  через  двое  суток  с  кадкой,  наполненной  этими  проворными
тварями, но когда они были приготовлены по всем правилам искусства, невестка
отказалась их отведать под тем предлогом, что приступ  мучительного  желания
миновал. Однако ее влечения проявились в иной  форме  и  сосредоточились  на
занятной принадлежности домашнего  хозяйства,  которая  была  собственностью
жившей по соседству знатной леди, и, по слухам, весьма необычной.  Это  было
не что иное, как фарфоровый ночной горшок превосходной работы, сделанный  по
заказу почтенной владелицы, которая пользовалась им для своих интимных  нужд
и берегла его как неоценимую домашнюю утварь.
     Мисс Гризль содрогнулась при первом же услышанном ею от невестки намеке
на желание обладать этим предметом,  ибо  она  знала,  что  его  не  удастся
купить, а нрав леди, который бы отнюдь не  из  приятнейших  с  точки  зрения
гуманности и снисходительности, пресекал всякую надежду  позаимствовать  его
на время. Поэтому она попыталась рассеять доводами  это  капризное  желание,
как сумасбродную фантазию, которую следует побороть и подавить; миссис Пикль
была, по всей видимости, убеждена и удовлетворена ее аргументами и  советом,
но тем не менее не могла удовольствоваться никаким иным  приспособлением,  и
ей угрожала весьма серьезная неприятность.  Взбудораженная  той  опасностью,
какой, по ее мнению, она подвергалась, мисс Гризль  бросилась  в  дом  леди;
получив частную аудиенцию, сообщила ей о плачевном положении своей  невестки
и воззвала к милосердию леди, которая, вопреки ожиданиям, приняла  ее  очень
благосклонно и согласилась потворствовать желанию миссис Пикль.
     Мистер  Пикль  начал  приходить  в  дурное  расположение  духа  от  тех
издержек, какие должен был понести из-за каприза своей жены, которая и  сама
была встревожена этим последним эпизодом  и  решила  не  давать  волю  своей
фантазии;  благодаря  этому   мисс   Гризль,   избавленная   от   каких-либо
чрезвычайных  хлопот,  пожала  желанные  плоды  своих  сладчайших  надежд  с
рождением  прекрасного  мальчика,  которого  ее  невестка  спустя  несколько
месяцев произвела на свет.
     Я пропущу описание бесконечной радости по случаю этого важного  события
и замечу только, что мать миссис Пикль и тетка были  крестными  матерями,  а
коммодор присутствовал на церемонии как  крестный  отец  младенца,  которому
дали при крещении имя Перигрин из уважения к памяти покойного  дяди.  Покуда
мать была прикована к постели и не могла поддерживать свой  авторитет,  мисс
Гризль взяла на  свое  попечение  ребенка  и  присматривала  с  удивительной
бдительностью за нянькой  и  повивальной  бабкой,  вникая  в  мельчайшие  их
обязанности, которые исполнялись по особым ее указаниям.
     Но миссис Пикль,  едва  получив  возможность  вернуться  к  заведованию
хозяйством, сочла нужным изменить  некоторые  порядки,  касавшиеся  ребенка,
которые были введены по распоряжению ее золовки, и, помимо прочих  новшеств,
приказала,  чтобы  свивальники,   обматывавшие   младенца   аккуратно,   как
египетскую мумию, были сняты и выброшены, дабы не подвергать природу никаким
стеснениям и не препятствовать свободной циркуляции  крови.  И  каждое  утро
собственноручно она быстро  окунала  его  в  лоханку,  наполненную  холодной
водой. Эта операция показалась мягкосердечной мисс Гризль таким варварством,
что она не только восстала против нее  со  всем  присущим  ей  красноречием,
проливая во время этой церемонии обильные слезы над жертвой,  но  и  уселась
немедленно в  экипаж  и  отправилась  к  известному  деревенскому  врачу,  к
которому обратилась с такими словами:
     - Скажите, пожалуйста, доктор, не опасно ли и не жестоко ли  допускать,
чтобы бедный хрупкий младенец погиб от погружения в ледяную воду?
     - Да, - ответил доктор, - я утверждаю, что это настоящее убийство.
     - Вижу, что вы человек весьма ученый и проницательный, - сказала она, -
и прошу вас, будьте  так  добры  изложить  это  мнение  в  письменной  форме
собственноручно.
     Доктор немедленно исполнил просьбу и  высказался  на  клочке  бумаги  в
таком смысле:
     "Сим удостоверяю для тех, кого это может  интересовать,  что  я  твердо
уверен, и  таково  мое  неизменное  убеждение,  что  всякий,  кто  допускает
младенца погибнуть от погружения его в холодную воду, даже  если  упомянутая
вода и не холодна, как лед, в действительности является повинным в  убийстве
упомянутого младенца, что заверяю своею подписью.

    Комфит Колосинт".

     Получив это удостоверение, за которое врач был тотчас вознагражден, она
вернулась ликующая и надеялась,  опираясь  на  такой  авторитет,  преодолеть
всякое  сопротивление.  Итак,  на  следующее  утро,  когда   ее   племянника
собирались подвергнуть  очередному  крещению,  она  извлекла  свидетельство,
которое, по ее представлениям, давало ей власть отменить столь бесчеловечную
процедуру. Но она обманулась в своих ожиданиях, как ни были  они  оправданы.
Миссис Пикль отнюдь не утверждала, будто расходится  во  мнении  с  доктором
Колосинтом.
     - К его репутации  и  убеждениям,  -  сказала  она,  -  я  питаю  такое
уважение, что буду  заботливо  соблюдать  осторожность,  рекомендуемую  этим
свидетельством, в котором он, нисколько не осуждая  моего  образа  действий,
заявляет только, что убийство есть преступление, - заявление, справедливость
коего я, нужно надеяться, никогда не буду оспаривать.
     Мисс Гризль, которая,  по  правде  говоря,  просмотрела  слишком  бегло
документ, дававший ей, по ее  мнению,  полномочия,  прочитала  бумагу  более
внимательно и была ошеломлена своею несообразительностью. Впрочем,  потерпев
поражение, она нимало не убедилась в том, что ее возражения против  холодной
ванны были неразумны; наоборот, наделив  врача  разнообразными  ругательными
эпитетами  за  недостаток  знания  и  искренности,  она  самым  серьезным  и
торжественным  тоном  выразила  протест  против  гибельного  обычая  окунать
ребенка - против жестокости, которой  она,  с  божьей  помощью,  никогда  не
разрешила бы по отношению к своему собственному отпрыску. И, сложив  с  себя
ответственность  за  печальный   исход,   который   неизбежно   должен   был
воспоследовать, она заперлась в своей  комнате,  чтобы  предаться  скорби  и
досаде.
     Однако она ошиблась в своих предсказаниях. Ребенок, вместо  того  чтобы
утратить здоровье, казалось, обретал новые силы после каждого  погружения  в
воду, словно решил  подвергнуть  сомнению  мудрость  и  предусмотрительность
своей тетки, которая, по всей вероятности, никогда не могла простить ему это
отсутствие почтительности и уважения. Такой вывод вытекает из ее отношения к
нему в последующие дни его младенческой жизни, в течение  которых  она,  как
известно, мучила его не раз, когда ей представлялся  случай  втыкать  ему  в
тело булавки, не подвергаясь опасности быть  замеченной.  Одним  словом,  за
короткое время у нее  остыла  любовь  к  этой  надежде  семьи,  которую  она
предоставила  заботам  матери,  в  чьи  обязанности,   несомненно,   входило
руководить воспитанием собственного ребенка; сама же  она  возобновила  свои
операции над коммодором, которого решила во что бы то ни стало  завоевать  и
поработить. И должно признать, что знание мисс Гризль  человеческого  сердца
никогда не проявлялось так наглядно, как в тех методах, какие она  применяла
для достижения этой важной цели.
     Сквозь грубую, шероховатую скорлупу, которая  облекала  душу  Траньона,
она легко могла обнаружить солидную дозу того тщеславия и самомнения,  какие
обычно царят даже в самой грубой душе, и к ним она неустанно взывала. В  его
присутствии  она  всегда  высказывалась  против  лукавства   и   бесчестного
лицемерия людей, никогда не забывала произносить обвинительные  речи  против
того крючкотворства, в котором столь сведущи законники в ущерб и на погибель
своих ближних,  и  заявляла,  что  в  жизни  моряков,  поскольку  она  имела
возможность судить или слышать, преобладали  только  дружба,  искренность  и
глубокое презрение ко всему, что подло или эгоистично.
     Такого рода разговоры  в  совокупности  с  некоторыми  особыми  знаками
внимания незаметно воздействовали на дух  коммодора,  и  воздействовали  тем
сильнее,  что  прежнее  его  предубеждение  зиждилось   на   весьма   шатком
фундаменте.  Его  антипатия  к  старым  девам,  зародившаяся  на   основании
слышанных им рассказов, начала постепенно уменьшаться, когда  он  обнаружил,
что они не такие уж адские твари, какими их представляют; и немного  времени
спустя слышали, как он заявил в клубе, что в сестре Пикля  меньше  от  суки,
чем он воображал. Вскоре  этот  сомнительный  комплимент,  через  посредство
брата, дошел до слуха мисс Гризль, которая, после такого поощрения,  удвоила
свою изобретательность и внимание, и в результате не прошло и трех  месяцев,
как он в том же месте удостоил ее наименования чертовски разумной девки.
     Хэтчуей, встревоженный такой декларацией,  которая,  как  он  опасался,
предвещала нечто фатальное для его личной выгоды, сказал с  усмешкой  своему
командиру, что у нее хватит ума  подвести  его  под  свою  корму,  и  он  не
сомневается, что такое старое, ветхое судно ничего  не  потеряет,  если  его
возьмут на буксир.
     - Но  все-таки,  -  добавил  сей  лукавый  советчик,  -  лучше  бы  вам
поберечься, ибо как только вы будете  прицеплены  к  ее  корме,  ей-ей,  она
рванется вперед, и каждый бимс в вашем корпусе затрещит.
     План предприимчивой леди мог быть  расстроен  тем  впечатлением,  какое
этот злостный намек произвел на Траньона, чье бешенство  и  подозрительность
тотчас проснулись, цвет лица из краснобурого стал мертвенно бледным, а затем
принял густой темнокрасный оттенок, какой замечаем  мы  иной  раз  на  небе,
когда  оно  насыщено   громом,   и   после   обычного   своего   вступления,
заключавшегося в бессмысленных ругательствах, он ответил такими словами:
     - Черт бы вас побрал, хромоногий пес! Вы бы охотно отдали весь  груз  в
вашем трюме за то, чтобы стать таким крепким, как я! А что касается буксира,
то я еще не настолько оплошал и могу держать курс без посторонней помощи. И,
ей-богу, никто и никогда не увидит, чтобы Хаузер Траньон тащился  за  кормой
какой бы там ни было суки в христианском мире!
     Мисс Гризль, каждое утро допрашивавшая брата о предмете вечерней беседы
с друзьями, вскоре получила неприятное известие  об  антипатии  коммодора  к
супружеству  и,  справедливо   приписав   большую   часть   его   отвращения
сатирическим замечаниям мистера  Хэтчуея,  решила  обратить  эту  препону  в
орудие своего успеха и действительно нашла способ заинтересовать  его  своим
планом. Поистине она в иных случаях отличалась особой сноровкой  приобретать
сторонников,  будучи,  быть  может,  знакома  с  той  превосходной  системой
убеждения, которая принята величайшими людьми нашего  века  как  изобилующая
доводами, значительно более вескими, чем все красноречие Тули или Демосфена,
даже если его поддерживают  наглядные  доказательства  истины.  Кроме  того,
верность мистера Хэтчуея новой союзнице укреплялась тем, что  брак  капитана
сулил  ему  некий  фонд  для  удовлетворения  его   собственных   цинических
наклонностей.
     Итак,  когда  его   превратили   в   сторонника   и   должным   образом
предостерегли, он стал воздерживаться от своих ядовитых острот, направленных
против супружеских уз, а так как он не умел слова сказать в похвалу кого  бы
то ни было, то пользовался каждым  удобным  случаем,  чтобы  исключать  мисс
Гризль из числа прочих представительниц ее пола,  которых  он  щедро  осыпал
ругательствами.
     - Она не пьяница, как Нэн Кэстик  из  Дэтфорда,  -  говорил  он,  -  не
тряпка, как Пег Симпер из Вульвича; не ведьма, как Кэт Коди  из  Четема;  не
заноза, как Нэль Грифин с Мыса в Портсмуте (дамы, за которыми они оба в свое
время ухаживали), но крепкая, добродушная, разумная девка, умеет  обращаться
с компасом, у нее хорошая оснастка,  хорошая  обшивка  и  добротный  груз  в
трюме.
     Коммодор сначала воображал,  что  похвала  эта  была  иронической,  но,
услышав  повторения,  преисполнился  изумления  вследствие  такой   странной
перемены  в  поведении  лейтенанта  и  после   продолжительных   размышлений
заключил, что сам Хэтчуей не прочь связать свою судьбу с мисс Гризль.
     Обрадованный такой догадкой, он в свою очередь стал высмеивать Джека  и
как-то вечером провозгласил тост за ее здоровье из уважения к  его  страсти.
Об этом обстоятельстве леди узнала на  следующий  день  из  обычного  своего
источника, и, истолковав его как проявление любви к  ней  самого  коммодора,
она  поздравила  себя  с  одержанной  победой;  считая  излишним   соблюдать
сдержанность, которую она до сей поры старательно подчеркивала,  она  решила
подсластить свое обращение с ним такой дозой  нежности,  какая  должна  была
убедить его в том, что он вдохнул в  нее  ответное  пламя.  Поэтому  он  был
приглашен к обеду и награжден такими  обильными  знаками  внимания,  что  не
только все прочие гости, но даже сам Траньон понял ее намерения и, тотчас же
забив тревогу, невольно воскликнул:
     - Ого! Вижу, с какого борта земля, и будь я  проклят,  если  не  обогну
этот мыс!
     Объяснившись таким манером со своей поклонницей, пришедшей в  отчаяние,
он поспешил вернуться в крепость, где просидел  взаперти  в  течение  десяти
дней, и поддерживал общение со своими друзьями и прислугой только при помощи
взглядов, которые были в высшей степени выразительны.




     Различные военные хитрости измышлены и приведены в исполнение  с  целью
сломить  упорство  Траньона,  которого  в   конце   концов   издевательскими
проделками заманивают в силки брака

     Этот неожиданный уход и жестокие слова так сильно подействовали на мисс
Гризль, что она заболела от печали и унижения и, пролежав три дня в постели,
послала за своим братом и сказала ему, что предчувствует  близость  конца  и
желает, чтобы привели юриста, который  запишет  ее  последнюю  волю.  Мистер
Пикль, удивленный ее просьбой, стал разыгрывать роль утешителя, убеждая  ее,
что недомогание отнюдь не серьезно и что он  немедленно  пошлет  за  врачом,
который уверит ее, что ей не грозит ни малейшая опасность и, стало  быть,  в
настоящее время нет нужды  занимать  услужливого  адвоката  таким  печальным
делом.
     В сущности этот любящий брат был того мнения, что завещание  во  всяком
случае излишне, так как он сам был законным наследником  всего  движимого  и
недвижимого имущества своей сестры. Но она добивалась его согласия  с  таким
непоколебимым упорством, что он не мог долее противиться ее настояниям, и по
прибытии законника она продиктовала и оформила свою последнюю волю,  завещав
коммодору Траньону тысячу  фунтов  на  покупку  траурного  кольца,  которое,
надеялась она, он будет носить как залог ее дружбы и расположения. Ее  брат,
не весьма обрадованный таким доказательством ее любви, тем не менее в тот же
вечер рассказал об этом факте  мистеру  Хэтчуею,  который,  как  уверил  его
мистер Пикль, тоже был щедро одарен завещательницей.
     Узнав такую новость, лейтенант стал ждать удобного случая  и,  заметив,
что слегка разгладились суровые морщины, которые так  долго  стягивали  лицо
коммодора, осмелился уведомить его, что сестра Пикля находится при смерти  и
что она оставила ему тысячу фунтов по завещанию. Эта новость повергла его  в
смущение,  и  мистер  Хэтчуей,  приписывая  его  молчание  раскаянию,  решил
воспользоваться благоприятным моментом и посоветовал  ему  навестить  бедную
молодую женщину, которая умирает от любви к нему.
     Но его увещание  оказалось  несколько  несвоевременным,  ибо  не  успел
Траньон услыхать намек на причину ее недомогания, как мрачность вернулась  к
нему, он разразился неистовым залпом проклятий и тотчас отправился  снова  к
своему гамаку, где и залег, изрыгая глухим, ворчливым голосом богохульства и
ругательства на протяжении двадцати  четырех  часов  без  умолку.  Это  было
восхитительное угощение для лейтенанта, который, стремясь  извлечь  побольше
удовольствия из такой забавы и в то же время  споспешествовать  делу,  коему
служил, измыслил план, осуществление которого возымело желанное действие. Он
уговорил Пайпса, преданного своему служебному долгу, взобраться в полночь на
верхушку дымохода, выходившего из комнаты коммодора, и спустить  на  веревке
связку вонючей трески; когда это было исполнено, он поднес ко  рту  рупор  и
заревел в отверстие громоподобным голосом:
     - Траньон! Траньон! Вставай и сочетайся браком или оставайся лежать,  и
да будешь ты проклят!
     Когда этот приказ, еще более грозный благодаря тишине и сумраку ночи, а
также эху в дымоходе, достиг  ушей  потрясенного  коммодора,  тот,  устремив
глаза в ту сторону, откуда, казалось, исходили сии торжественные слова,узрел
блестящий предмет, через  секунду  исчезнувший.  Как  только  его  суеверные
страхи превратили это явление в сверхъестественного посланца, облаченного  в
сверкающие одежды, догадку его подтвердил внезапный взрыв,  принятый  им  за
громовой удар, хотя  это  был  всего-навсего  звук  пистолета,  из  которого
выстрелил вниз в дымоход помощник боцмана, следуя полученным им инструкциям;
и он успел спуститься,  не  подвергаясь  опасности  быть  застигнутым  своим
командиром, который целый час  не  мог  опомниться  от  изумления  и  ужаса,
поразивших его душу.
     Наконец,  он  все-таки  встал  и  с  большим   волнением   позвонил   в
колокольчик. Он повторил свой призыв несколько раз,  но  так  как  никто  не
обратил внимания на этот сигнал, страх обуял его с удвоенной силой; холодный
пот окропил его тело, колени застучали, ударяясь друг о друга, волосы встали
дыбом, а остатки зубов расшатались от конвульсивной дрожи челюстей.
     В разгар этой пытки он сделал отчаянное усилие и, распахнув дверь своей
комнаты, ворвался в спальню Хэтчуея, которая  находилась  в  том  же  этаже.
Здесь он застал лейтенанта, пребывавшего якобы в обмороке  и  возгласившего,
когда пришел в себя: "Боже, смилуйся над нами!", а  на  вопрос  устрашенного
коммодора о том, что случилось, он сообщил, что слышал тот же голос  и  удар
грома, которые привели в смятение самого Траньона.
     Пайпс, чья очередь была стоять на вахте,  дал  такое  же  показание,  а
коммодор не только признался в том, что слышал голос, но и рассказал о своем
видении  со  всеми  прикрасами,  какие  ему  подсказало   его   расстроенное
воображение.
     Немедленно  состоялся  совет,  на   котором   мистер   Хэтчуей   весьма
торжественно изрек, что в этих знамениях ясно виден перст божий и было бы  и
грешно и безумно пренебрегать его повелениями, ибо предполагаемый  брак  был
во всех отношениях выгоднее любого, на какой вправе рассчитывать  человек  в
возрасте коммодора и с его немощами; далее лейтенант заявил, что,  поскольку
это его лично касается, он не намерен подвергать опасности свою душу и тело,
оставаясь хотя бы еще на один день под одной кровлей  с  человеком,  который
презирает  священную  волю  небес.  И  Том  Пайпс  присоединился   к   этому
благочестивому решению.
     Упорство Траньона не  могло  противостоять  количеству  и  разнообразию
доводов, направленных против него; он молча перебрал все  возражения,  какие
приходили ему  на  ум,  и,  заблудившись,  по-видимому,  в  лабиринте  своих
собственных мыслей, вытер пот со лба и, испустив жалобный стон,  уступил  их
убеждениям, сказав:
     - Ну, раз это суждено, то придется нам сцепиться в абордаже.  Но,  будь
прокляты мои глаза, чертовски тяжело, что парень моих лет принужден,  видите
ли, бороться с противным ветром до конца жизни и идти против  течения  своих
собственных наклонностей.
     Когда сей важный предмет был обсужден, мистер Хэтчуей отправился поутру
навестить изнывающую пастушку и был щедро вознагражден за живительную весть,
коей он осчастливил ее слух. Как ни была она  больна,  однако  не  могла  не
посмеяться от души над затеей, благодаря которой было получено  согласие  ее
пастушка, и дала лейтенанту десять гиней для Тома Пайпса за  его  участие  в
этом деле.
     После полудня коммодор разрешил, чтобы его проводили в ее комнату,  как
преступника на казнь, и мисс Гризль приняла его с томным видом и  в  изящном
дезабилье  в  присутствии  своей  невестки,  которая,  по  весьма   понятным
причинам, была очень озабочена успехом ее дела. Хотя лейтенант дал коммодору
указания, как вести себя во время этого свидания, тот скорчил тысячу гримас,
прежде чем мог обратиться к своей возлюбленной с простым приветствием:  "Как
поживаете?" А после того, как  советчик  стал  понукать  его,  раз  двадцать
шепнув ему что-то на ухо, причем он всякий  раз  отвечал  громко:  "Черт  бы
побрал ваши глаза, не хочу!" - он встал и, заковыляв к кушетке, на которой в
тревожном ожидании возлежала мисс Гризль, схватил ее руку и поднес  к  своим
губам. Но этот галантный поступок он совершил с такой неохотой,  неловкостью
и негодующим видом, что нимфе понадобилась вся ее сила воли,  чтобы  принять
эту любезность без содрогания; а  сам  он  был  так  смущен  содеянным,  что
немедленно удалился в другой конец комнаты, где и уселся  молча,  сгорая  от
стыда и досады. Миссис Пикль, как здравомыслящая матрона, покинула  комнату,
якобы для того, чтобы пойти  в  детскую.  А  мистер  Хэтчуей,  поняв  намек,
вспомнил, что его кисет с табаком остался в  гостиной,  куда  он  немедленно
спустился, предоставив двум влюбленным предаваться взаимным ласкам.
     Никогда  еще  не  случалось  коммодору  попадать  в  столь   неприятное
положение. Он  сидел,  испытывая  мучительное  беспокойство,  словно  каждую
секунду ждал наступления катастрофы, а умоляющие вздохи его будущей  невесты
усиливали, если  это  только  возможно,  приступы  его  тоски.  Раздраженный
создавшейся ситуацией, он вращал глазом в поисках какого-либо облегчения  и,
будучи не в силах сдерживаться, воскликнул:
     - Будь проклят этот парень вместе  со  своим  кисетом!  Думаю,  что  он
улизнул и оставил меня здесь лавировать!
     Мисс Гризль не могла не обратить внимания на такое проявление скорби  и
посетовала на свою злосчастную судьбу,  обрекшую  ее  быть  для  него  столь
неприятной,  что  он  в  течение  нескольких  секунд  не  может  вынести  ее
присутствие без раздражения. На этот упрек он ответил:
     - Разрази меня бог! Чего хочет эта женщина? Пусть священник делает свое
дело, когда ему заблагорассудится. Я, видите ли, готов влезть в  супружеское
ярмо, и к черту всю эту бессмысленную болтовню!
     С этими словами  он  удалился,  оставив  свою  возлюбленную  отнюдь  не
разобиженной  таким   откровенным   признанием.   В   тот   же   вечер   был
подвергнутобсуждению  брачный  контракт  и,  с  помощью  мистера   Пикля   и
лейтенанта,  заключен  к  удовольствию   всех   заинтересованных   лиц   без
вмешательства юристов, которых мистер Траньон умышленно устранил от  всякого
участия в деле, выдвинув это требование как обязательное условие соглашения.
Когда дела приняли такой оборот, сердце  мисс  Гризль  исполнилось  радости;
здоровье,  которое,  кстати  сказать,  никогда  не  подвергалось   серьезной
опасности, она вновь обрела словно по волшебству и, после того как  назначен
был день свадьбы, употребила  краткий  период  своего  девичества  на  выбор
нарядов, дабы отпраздновать вступление в супружескую жизнь.




     Сделаны  приготовления  к  свадьбе  коммодора,  которая   откладывается
благодаря случаю, заставившему его устремиться бог весть куда

     Молва об этом удивительном союзе распространилась по всему графству,  и
в день, назначенный для  бракосочетания,  церковь  была  окружена  несметной
толпой. Желая показать свою галантность, коммодор, по  совету  своего  друга
Хэтчуея, решил явиться в день торжества верхом, во главе всех слуг  мужского
пола, которых он  оснастил  белыми  рубашками  и  черными  шляпами,  некогда
принадлежавшими экипажу его катера; кроме того, он купил двух гунтеров,  для
себя и для лейтенанта. С такой командой он выехал  из  крепости  в  церковь,
отправив предварительно посланца известить невесту, что он  и  его  спутники
оседлали коней. Она немедленно села в карету,  сопутствуемая  братом  и  его
женой, и поехала прямо к месту встречи, где несколько церковных скамей  были
сломаны и несколько человек чуть не задушены насмерть  нетерпеливой  толпой,
которая ворвалась, чтобы присутствовать  при  совершении  обряда.  Явившись,
таким образом, к  алтарю  и  священнослужителю,  они  добрых  полчаса  ждали
коммодора, чья медлительность начинала  внушать  им  некоторые  опасения,  в
результате чего был послан слуга поторопить его.
     Слуга, проехав больше мили,  узрел  весь  отряд,  двигавшийся  гуськом,
пересекая дорогу  наискось;  отряд  возглавлялся  коммодором  и  его  другом
Хэтчуеем,  который,  очутившись  перед   изгородью,   препятствовавшей   ему
продвигаться, выстрелил из пистолета и перебрался на другую сторону, образуя
тупой угол с линией своего прежнего пути, а остальные  всадники  последовали
его примеру, держась все время друг за другом, как стая диких гусей.
     Удивленный таким странным способом продвижения, посланец подъехал ближе
и сообщил коммодору, что его леди и ее спутники ожидают в  церкви,  где  они
провели немало времени и теперь весьма беспокоятся вследствие его опоздания,
а посему желают, чтобы он ехал быстрее. В  ответ  на  это  сообщение  мистер
Траньон сказал:
     - Послушайте, братец, неужто вы не видите, что мы спешим по  мере  сил?
Отправляйтесь обратно и скажите тем, кто вас послал, что ветер  изменился  с
той поры, как мы снялись с якоря, и что мы принуждены  подвигаться  медленно
благодаря узости канала; и так как мы идем на шесть  пунктов  против  ветра,
они должны принять во внимание уклонение и дрейф.
     - Ах, боже мой, сэр! - сказал слуга. - Зачем  понадобилось  вам  делать
такие зигзаги? Пришпорьте-ка своих коней  и  поезжайте  прямо  вперед,  и  я
ручаюсь, что меньше чем через четверть часа вы будете у дверей церкви.
     - Как! Прямо против ветра? - возразил командир. - Эй,  братец,  где  вы
обучались навигации? Хаузера Траньона поздно учить в его  годы  вести  судно
или делать вычисления. А что  касается  вас,  братец,  заботьтесь  лучше  об
оснастке своего собственного фрегата.
     Слуга, убедившись, что имеет дело с людьми, которых нелегко склонить  к
другой точке зрения, вернулся в храм и доложил о том, что видел и слышал,  к
немалому облегчению  невесты,  начинавшей  обнаруживать  некоторые  признаки
волнения. Успокоенная этим  известием,  она  вооружилась  терпением  еще  на
полчаса, но по истечении этого срока, видя, что  жениха  все  еще  нет,  она
чрезвычайно встревожилась, и  зрители  могли  легко  заметить  ее  смятение,
проявлявшееся в  сердцебиении,  тяжелых  вздохах  и  бледности,  сменяющейся
румянцем, несмотря на флакон с нюхательной солью, который  она  беспрестанно
прижимала к ноздрям.
     Разнообразны были догадки присутствующих. Одни  воображали,  что  жених
перепутал место встречи, ибо ни разу не бывал  в  церкви  с  той  поры,  как
поселился в этом приходе; другие думали, что  он  стал  жертвой  несчастного
случая, после чего его приспешники отнесли его назад, в его собственный дом;
а третья группа, в которую, по-видимому, входила и сама невеста, не могла не
заподозрить, что коммодор передумал.
     Но все  эти  предположения,  как  ни  были  они  хитроумны,  отнюдь  не
приближались  к  истинной  причине  его  задержки,  которая  заключалась   в
следующем. Коммодор и его экипаж, лавируя, почти  миновали  дом  священника,
находившийся с наветренной  стороны  церкви,  как  вдруг  лай  своры  гончих
коснулся на беду слуха двух гунтеров, на которых ехали Траньон и  лейтенант.
Услышав волнующие звуки, эти быстроногие  животные,  охваченные  страстью  к
охоте, внезапно понесли; напрягая все силы, чтобы принять участие в  забаве,
мчались они по полям с невероятной быстротой, перескакивали через  изгороди,
канавы и  все  препятствия,  ни  малейшего  внимания  не  обращая  на  своих
злополучных всадников.
     Лейтенант, чей конь мчался  впереди,  убедился,  что  было  бы  великим
безумием и самонадеянностью притворяться, будто он со своей деревянной ногой
может усидеть в седле, и весьма благоразумно воспользовался удобным случаем,
чтобы спрыгнуть посреди поля, густо заросшего клевером, где он и  растянулся
к полному своему удовольствию, и, увидев капитана, приближающегося  галопом,
приветствовал его возгласом:
     - Как поживаете? Хо!
     Коммодор, пребывавший в большой печали,  покосился  на  него,  проезжая
мимо, и отвечал прерывающимся голосом;
     - Черт бы вас побрал! Вы благополучно  бросили  якорь;  хотел  бы  я  с
божьей помощью так же хорошо ошвартоваться!
     Тем не менее, помня о своей искалеченной пятке, он не рискнул проделать
эксперимент, который так удался Хэтчуею, но решил как можно крепче держаться
на спине лошади, пока за него не  вступится  провидение.  С  этой  целью  он
бросил хлыст и правой рукой уцепился за луку, напрягая  все  мускулы,  чтобы
удержаться в седле, и устрашающе скаля зубы вследствие такого усилия. В этой
позе он проскакал значительное расстояние, как вдруг был утешен появившимися
перед ним воротами с пятью перекладинами, ибо он нисколько не  сомневался  в
том, что здесь быстрому бегу его гунтера будет неизбежно положен конец.  Но,
увы, он ошибся в своих расчетах. Вместо того чтобы остановиться  перед  этим
препятствием, лошадь перескочила через  него  с  удивительной  ловкостью,  к
крайнему смятению и расстройству своего хозяина, который  потерял  при  этом
прыжке шляпу и парик и теперь начал подумывать всерьез, что сидит  на  спине
самого дьявола. Он положился на волю провидения, благоразумие покинуло  его,
зрение и все прочие чувства ему измените, он выпустил  поводья  и,  цепляясь
инстинктивно за гриву, был в таком состоянии  доставлен  в  гущу  охотников,
пораженных этим явлением. Ничего странного не  было  в  их  изумлении,  если
вспомнить о том, какое зрелище представилось их глазам. Особа коммодора была
объектом восхищения всегда и тем более сейчас, когда  каждая  деталь  в  нем
была подчеркнута костюмом и бедственным положением.
     По случаю свадьбы он надел свой лучший кафтан из синего  сукна,  сшитый
портным в Рэмсгейте и снабженный пятью дюжинами медных  пуговиц,  больших  и
маленьких; его штаны, из той же  материи,  были  стянуты  у  колен  тесьмой;
камзол был из красного плиса с зелеными бархатными отворотами; сапоги  имели
чрезвычайное сходство как по цвету, так и по форме, с парой  кожаных  ведер;
его плечо было декорировано широкой  кожаной  перевязью,  на  которой  висел
огромный кортик с  рукояткой,  напоминающей  рукоятку  тесака,  а  по  обеим
сторонам луки красовалось  по  ржавому  пистолету,  заключенному  в  кобуру,
крытую медвежьим мехом. Потеря парика с бантом на косичке и  шляпы,  обшитой
галунами, которые были своего рода  диковинками,  отнюдь  не  способствовала
украшению коммодора, но, наоборот, выставляя  напоказ  его  лысую  голову  и
природную длину впалых  щек,  усиливала  своеобразие  и  фантастичность  его
внешности. Такое зрелище несомненно отвлекло бы всю компанию от охоты,  если
бы его лошадь сочла нужным следовать другим  путем,  но  это  животное  было
слишком страстным спортсменом, чтобы избрать не ту дорогу, по которой  бежал
олень; итак, не останавливаясь ради того,  чтобы  удовлетворить  любопытство
зрителей, лошадь через несколько минут опередила всех гунтеров в поле. Между
ней и гончими пролегала дорога в глубокой ложбине,  но,  вместо  того  чтобы
покрыть одну восьмую мили до тропы, пересекавшей проселок,  она  перенеслась
через ложбину одним прыжком,  к  невыразимому  изумлению  и  ужасу  возчика,
который случайно находился внизу и видел, как этот феномен пролетел над  его
повозкой.
     Это был не единственный подвиг, совершенный ею. Когда олень бросился  в
глубокую реку, преграждавшую ему  путь,  все  охотники  поскакали  к  мосту,
находившемуся поблизости, но конь нашего жениха, презирая такие  условности,
бросился без  всяких  колебаний  в  поток  и  в  одно  мгновение  выплыл  на
противоположный берег. Это внезапное погружение в стихию, с которой  Траньон
столь свыкся, по всей вероятности укрепило измученный дух всадника, который,
пристав к другому берегу, подал некоторые признаки жизни и громко воззвал  о
помощи, каковая не могла быть ему  оказана,  так  как  его  лошадь  все  еще
сохраняла завоеванное ею первенство и не допускала, чтобы ее догнали.
     Короче  говоря,   после   пробега,   длившегося   несколько   часов   и
растянувшегося по крайней мере на двенадцать миль, она явилась первая, чтобы
засвидетельствовать смерть оленя, и  ей  сопутствовал  лейтенантский  мерин,
который,   воодушевляясь   теми   же   стремлениями    и    оставшись    без
всадника,последовал примеру своего товарища.
     Наш  жених,  очутившись,  наконец,  у  пристани,  или,  иными  словами,
закончив свой пробег, воспользовался первой передышкой, чтобы  обратиться  к
охотникам  с  просьбой  помочь   ему   спешиться,   и   был   благодаря   их
снисходительности благополучно опущен на траву, где он  и  уселся,  созерцая
стекавшихся людей с таким диким и недоумевающим видом, словно был  существом
иной породы, упавшим к ним с облаков.
     Но не успели они раздразнить гончих вкусом крови, как он уже  пришел  в
себя и, видя, что один из охотников достает из кармана фляжку и подносит  ее
к губам, решил, что этот возбуждающий напиток не что иное, как чистый коньяк
- так оно и было в действительности! -  и,  выразив  желание  его  отведать,
тотчас получил умеренную дозу, которая окончательно восстановила его силы.
     Но к тому времени он и его две  лошади  завладели  вниманием  общества;
одни восхищались прекрасной статью и необычайной горячностью обоих животных,
тогда как другие разглядывали удивительную фигуру их хозяина,  которого  они
раньше видели только en passant  {Мимоходом  (франц.).};  наконец,  один  из
джентльменов, приветствовав его весьма учтиво, выразил изумление  по  поводу
такой экипировки и спросил его, не потерял ли он по дороге своего спутника.
     - Видите ли, братец, - отвечал коммодор, - быть может, вы считаете меня
чудаковатым по причине этой моей оснастки, и  к  тому  же  я  потерял  часть
такелажа. Но дело, знаете ли, обстояло так: я снялся  с  якоря  в  свадебный
рейс из моего собственного дома сегодня утром в десять часов до полудня, при
ясной погоде и попутном юго-юго-восточном бризе,  держа  курс  на  ближайшую
церковь. Но не успели мы  пройти  и  четверть  лиги,  как  ветер,  переменив
направление, подул прямо нам в зубы, и мы должны были все время лавировать и
находились уже в виду порта, когда эти сукины дети, лошади, которых я  купил
только два дня назад (я думаю, что это дьяволы во плоти), повернули  нос  по
ветру и,  не  слушаясь  руля,  понесли  с  быстротой  молнии  меня  и  моего
лейтенанта, который вскоре бросил якорь в превосходнейшей гавани. Что же  до
меня, то я носился по горам и долам и зыбучим пескам, где потерял прекрасный
парик с бантом на косичке и шляпу, и, наконец, хвала господу, вошел в  тихие
воды и дождался спокойного плавания, но если я еще когда-нибудь доверю  свой
остов этой сукиной дочери, мое имя не Хаузер Траньон, лопни мои глаза!
     Один из  присутствующих,  удивленный  этим  именем,  которое  он  часто
слышал, ухватился за последние его слова, завершившие странный  рассказ,  и,
заметив, что его лошади с норовом, осведомился, как он думает вернуться.
     - Что касается этого пункта, - ответил мистер Траньон, - я решил нанять
сани, повозку или такую штуку, как  осел,  ибо  будь  я  проклят,  если  еще
когда-нибудь сяду на спину лошади.
     - А что вы предполагаете делать  с  этими  животными?  -  спросил  тот,
указывая на гунтеров. - На вид они ретивы, но ведь им нет еще четырех лет, и
будет чертовски трудно их объездить. Мне кажется, что та задняя сплечена.
     - Будь они прокляты! - закричал коммодор. - Хотел бы я, чтобы  у  обеих
шеи были сломаны, хотя эта пара стоила мне добрых сорок желтяков!
     - Сорок гиней! - воскликнул незнакомец, который был сквайром и  жокеем,
а также владельцем своры. - Боже мой, боже мой! Как можно обмануть человека!
Да ведь эти скотины так неуклюжи, что годятся только для  плуга!  Посмотрите
на эту  плоскую  грудь;  обратите  внимание,  какой  у  этой  лошади  острый
загривок, а кроме того она с подседом.
     Короче, сей знаток лошадей,  обнаружив  в  них  все  недостатки,  какие
только можно найти у этой породы животных, предложил  ему  десять  гиней  за
обеих, сказав, что превратит их  во  вьючных  животных.  Владелец,  который,
после  всего  случившегося,  был  весьма  не  прочь  прислушаться  к   любым
замечаниям, их порочившим, слепо поверил утверждениям  незнакомца,  выпустил
залп неистовых ругательств по адресу мерзавца, который его надул, и  тут  же
заключил сделку со сквайром, немедленно заплатившим ему за свою  покупку,  в
результате коей он выиграл кубок на следующих кентерберийских скачках.
     Когда с этим делом было покончено к удовольствию обеих сторон, а  также
к увеселению всех  присутствующих,  украдкой  посмеивавшихся  над  проделкой
своего друга, Траньон был усажен на лошадь самого сквайра, чей слуга вел  ее
в центре кавалькады,  которая  направлялась  в  соседнюю  деревню,  где  они
заранее заказали обед и где наш жених получил возможность приобрести  другую
шляпу и парик. Что касается свадьбы, то он  перенес  свое  разочарование  со
спокойствием философа, и так как проделанные им упражнения  раздразнили  его
аппетит, он уселся за стол вместе со  своими  новыми  знакомыми  и  пообедал
очень плотно, запивая каждый кусок большим глотком эля, который пришелся ему
весьма по вкусу.




     Его находит лейтенант; он препровожден к себе домой;  женится  на  мисс
Гризль, которая попадает в беду  ночью  и  утверждает  свою  власть  наутро,
вследствие чего глаз ее супруга подвергается опасности

     Тем временем лейтенант Хэтчуей ухитрился  приковылять  в  церковь,  где
уведомил собравшихся о том, что случилось с коммодором,  а  невеста  держала
себя по этому случаю с большой пристойностью, ибо, едва узнав об  опасности,
коей подвергался ее будущий супруг, она лишилась  чувств  в  объятиях  своей
невестки, к изумлению всех зрителей, которые  не  могли  понять  причину  ее
расстройства. Когда же она обрела чувства  благодаря  нюхательной  соли,  то
стала умолять, чтобы мистер Хэтчуей и Том Пайпс сели в  карету  ее  брата  и
поехали разыскивать своего командира.
     Это путешествие они  с  готовностью  предприняли,  сопутствуемые  всеми
прочими приверженцами коммодора, ехавшими верхом, тогда  как  невеста  и  ее
друзья  были  приглашены  в  дом  священника,  а   церемония   отложена   до
благоприятного момента.
     Поскольку позволяла проезжая дорога, лейтенант старался  придерживаться
того направления,  в  котором  ускакал  Траньон,  получая  сведения  об  его
продвижении то в одном, то в другом фермерском доме, ибо  такой  феномен  не
мог не привлечь чрезвычайного внимания; после того  как  один  из  всадников
подобрал на боковой тропе шляпу и парик коммодора, весь отряд  въехал  около
четырех часов пополудни в деревню, где нашел пристанище коммодор. Узнав, что
он благополучно  водворился  в  харчевне  "Джордж",  они  в  полном  составе
подъехали к двери и выразили свое  удовольствие  троекратным  приветственным
возгласом, на каковой им  ответила  расположившаяся  в  доме  компания,  как
только смысл этого салюта быт ей объяснен Траньоном, который к тому  времени
принял участие во всех увеселениях своих новых друзей  и  был  сильно  пьян.
Лейтенант был представлен всем присутствующим как его названый брат,  и  ему
приготовили на скорую руку обед. Тома Пайпса и  команду  угостили  в  другой
комнате, и около шести часов вечера, когда  в  карету  впрягли  пару  свежих
лошадей,  коммодор  со  своей   свитой   отбыл   в   крепость,   обменявшись
рукопожатиями со всеми находившимися в доме.
     Без  дальнейших  происшествий  он  часов  в  девять  был   благополучно
препровожден к своим собственным воротам и  оставлен  на  попечение  Пайпса,
который тотчас отнес его в гамак, в то время как лейтенант поехал туда,  где
невеста и ее друзья ждали в великой тревоге, которая  рассеялась,  когда  он
уверил их, что его коммодор невредим, и  уступила  место  громкому  смеху  и
шуткам, вызванным его рассказом о приключении Траньона.
     Был назначен другой день  для  свадьбы;  и,  с  целью  избежать  весьма
оскорбительного любопытства зевак, священника уговорили  совершить  обряд  в
крепости, разукрашенной флагами и флажками,  а  вечером  иллюминованной  под
руководством  Хэтчуея,  который  распорядился  также,  чтобы   стреляли   из
патереро, как только будут затянуты брачные узы. Но и другие виды увеселения
не   были   забыты   этим    хитроумным    затейником,    который    проявил
несомненныепризнаки изящного вкуса и изобретательности  в  свадебном  ужине,
порученном его заботам и попечениям.
     Этот свадебный пир состоял  исключительно  из  морских  блюд.  Огромный
пилав,  в  состав  которого  входил  большой  кусок   говядины,   нарезанной
ломтиками, две  курицы  и  полгарнца  рису,  дымился  посреди  стола;  рыба,
плавающая в масле,  была  поставлена  по  обоим  его  концам.  Рядом  с  ней
красовалось лакомое  кушанье,  известное  под  названием  лобскус,  и  блюдо
сальмагонди. На смену им появился гусь  чудовищных  размеров,  защищенный  с
флангов двумя цесарками, зажаренной целиком  свиной  тушей,  соленым  свиным
окороком,  окруженным  гороховым  пюре,   бараньей   ногой,   зажаренной   с
картофелем, и бараньей ногой, сваренной с ямсом. Третьей  переменой  явилась
филейная часть свиньи с яблочным соусом,  козлятина,  тушенная  с  луком,  и
черепаха, запеченная в своем щите, а в заключение был подан гигантский пирог
с солониной и великое множество лепешек и оладьев. Дабы все  соответствовало
великолепию этого изысканного пиршества, Хэтчуей запасся большим количеством
крепкого пива, флипа, рома, бренди, а также барбадосской водой  для  леди  и
нанял всех скрипачей в пределах шести  миль,  которые  с  помощью  барабана,
волынки и валлийской арфы услаждали гостей мелодичнейшим концертом.
     Компания, которая была отнюдь не привередлива,  осталась,  по-видимому,
чрезвычайно довольна всеми увеселениями, и вечер  прошел  в  высшей  степени
оживленно, после  чего  новобрачная  была  отведена  в  свою  комнату,  где,
впрочем, одно  незначительное  обстоятельство  едва  не  нарушило  гармонии,
которая царила до сей поры.
     Я уже упоминал о том, что в доме  не  было  ни  одной  кровати;  посему
читателя не удивит, что миссис Траньон пришла в  дурное  расположение  духа,
когда столкнулась с необходимостью поместиться со своим супругом  в  гамаке,
который, хотя и был увеличен и расширен на сей  предмет  с  помощью  большой
палки и двойного количества парусины, но являлся в лучшем случае неприятным,
чтобы не сказать - опасным, ложем. В результате она с некоторым раздражением
пожаловалась на это неудобство,  которое  приписала  неуважению,  и  сначала
наотрез отказалась мириться с таким приспособлением. Но миссис Пикль  вскоре
образумила ее и успокоила, заметив, что ночь пролетит быстро, а на следующий
день она может завести свои порядки.
     Вняв этим убеждениям, она отважилась влезть в гамак, и менее чем  через
час ее посетил супруг, когда гости отправились по домам, а крепость осталась
под командой его лейтенанта и  помощника.  Но  случилось  так,  что  крючья,
поддерживавшие это качающееся ложе, не были рассчитаны на  добавочный  груз,
который им пришлось теперь нести, и  посему  они  сломались  среди  ночи,  к
немалому испугу миссис Траньон; падая, она громко  завизжала,  и  этот  визг
немедленно привлек в комнату Хэтчуея со свечой. Нисколько  не  пострадав  от
падения, она была крайне смущена и взбешена происшествием,  каковое  открыто
приписала  упрямству  и   нелепым   причудам   коммодора,   высказавшись   с
раздражением, которое явно свидетельствовало о том,  что  она  считает  цель
своей жизни достигнутой, а свой авторитет защищенным от всех ударов  судьбы.
Да и товарищ ее по постели, казалось,  был  того  же  мнения,  судя  по  его
безгласной покорности; он ни слова не ответил на ее обвинения,  но  с  самым
кислым видом выполз из своего гнезда и отправился почивать в другую комнату,
тогда как его рассерженная супруга отпустила лейтенанта и из останков гамака
соорудила себе временную постель на полу, твердо решив позаботиться о  более
удобном приспособлении для следующей ночи.
     Не чувствуя никакого расположения ко сну, миссис Траньон  весь  остаток
ночи посвятила планам о коренном преобразовании, которое решила произвести в
семействе; и как только первый жаворонок приветствовал утро, она,  встав  со
своего скромного ложа и кое-как одевшись, вышла из своей комнаты,  принялась
обследовать места, до  сей  поры  неведомые,  и  во  время  своих  изысканий
заметила большой колокол, который привела в действие с такой  энергией,  что
переполошила всех  в  доме.  Через  секунду  к  ней  прибежали  полураздетые
Хэтчуей, Пайпс и все слуги; но не увидев ни одной особы женского  пола,  она
начала громить  леность  и  сонливость  служанок,  которым,  по  ее  словам,
следовало приступить к работе по крайней мере за час до ее зова. И  тогда  в
первый раз она услыхала, что ни одной  женщине  не  разрешалось  ночевать  в
стенах крепости.
     Она не преминула возопить против  такого  распоряжения  и,  узнав,  что
кухарка и горничная  помещались  в  маленькой  пристройке,  находившейся  за
воротами, приказала опустить подъемный  мост  и  самолично  вторглась  в  их
жилище, повелев им немедленно приниматься за  уборку  комнат,  содержавшихся
отнюдь не в образцовом порядке, тогда как двум мужчинам было тотчас поручено
перенести из дома ее брата  под  новый  ее  кров  кровать,  на  которой  она
привыкла спать. В результате не прошло и двух часов,  как  все  хозяйство  в
крепости было перевернуто вверх дном и поднялась суета.
     Траньон, потревоженный и сбитый с толку этой суматохой,  выскочил,  как
сумасшедший, в  одной  рубахе  и,  вооружившись  дубиной  из  дикой  яблони,
ворвался в апартаменты своей жены; при виде  двух  плотников,  сколачивавших
кровать, он, испуская страшные проклятья и энергическую брань,  приказал  им
убираться, клянясь, что не потерпит переборок в трюме,  где  он  хозяин.  Но
видя, что его протест оставлен без внимания этими рабочими, которые  приняли
его за помешанного члена семьи и вырвавшегося из своего заключения, он напал
на них обоих с великим бешенством и негодованием  и  встретил  столь  грубый
прием, что в скором времени растянулся на полу вследствие удара, нанесенного
ему молотком, который подверг серьезной опасности единственный его глаз.
     Приведя  его  таким  образом  к  подчинению,  они  решили  связать  его
веревками и уже начали готовить путы, но тут он  был  избавлен  от  унижения
вошедшей супругой, которая спасла его из рук противников и, выражая ему свое
соболезнование, объяснила это злоключение вспыльчивым и грубым его нравом.
     Он думал лишь о мщении и сделал попытку  покарать  дерзких  работников,
которые, едва услыхав о его  звании,  начали  с  большим  смирением  просить
прощения за содеянное ими, уверяя, что они не признали в нем  хозяина  дома.
Но, отнюдь не удовлетворившись таким извинением,  он  ощупью  искал  колокол
(воспаление глаза  окончательно  лишило  его  зрения),  а  так  как  веревка
благодаря   предосторожности   преступников    находилась    за    пределами
досягаемости, он начал реветь во весь голос, как лев,  рыкающий  в  западне,
изрыгая множество кощунственных слов и проклятий и выкрикивая имена  Хэтчуея
и Пайпса, которые, находясь поблизости, явились на призыв и получили  приказ
заковать в кандалы  плотников,  имевших  дерзость  напасть  на  него  в  его
собственном доме.
     Его приспешники, при  виде  причиненного  ему  ущерба,  были  возмущены
обидой, ему нанесенной, которую они считали оскорблением чести гарнизона еще
и потому, что мятежники, казалось, заняли оборонительную позицию  и  бросили
вызов их авторитету. Посему они выхватили из ножен свои кортики - знак своей
профессии - и  за  этим,  по  всей  вероятности,  последовала  бы  отчаянная
схватка, если бы не вмешалась хозяйка замка и не предупредила  столкновения,
заявив  лейтенанту,  что  коммодор  был  зачинщиком  и  что  рабочие,  столь
неожиданно атакованные человеком, которого  они  не  знали,  вынуждены  были
действовать  в  целях  самозащиты,  вследствие  чего  он  и   получил   этот
злосчастный удар.
     Узнав мнение миссис Траньон, Хэтчуей тотчас спрятал свое негодование  в
ножны  и  сказал  коммодору,  что  всегда  готов  исполнить   его   законные
требования, но, по совести, не может участвовать в угнетении  бедных  людей,
которые не повинны ни в каком преступлении.
     Эта неожиданная декларация, равно как и поведение  супруги,  которая  в
его присутствии выразила желание, чтобы плотники снова принялись за  работу,
преисполнили сердце Траньона бешенством и чувством  унижения.  Он  сорвал  с
себя шерстяной ночной колпак, стал  бить  себя  кулаками  по  лысой  голове,
клялся, что его люди предали его, и посылал самого себя в глубочайшие бездны
ада за то, что принял в свою семью такого василиска.
     Но все эти крики оказались бесполезными;  это  были  последние  попытки
противостоять воле жены, чье влияние на его приближенных уже  одержало  верх
над его собственным и которая теперь властно  сказала  ему,  что  он  должен
предоставить управление всеми домашними делами ей, знающей  лучше,  чем  он,
чего требуют его честь и выгода. Затем она  приказала  приготовить  припарку
для глаза коммодора, которая и  была  приложена,  после  чего  его  поручили
заботам Пайпса, водившего его по  дому,  как  слепого  медведя,  рычащего  в
поисках добычи, в то время как его энергическая спутница жизни  приводила  в
исполнение все детали плана, ею задуманного; и  кончилось  тем,  что,  когда
зрение вернулось к нему, он оказался чужим  человеком  в  своем  собственном
доме.




     Коммодор проявляет в иных случаях упрямство, а его супруга прибегает  к
хитрости, утверждая свою власть. - Она обнаруживает признаки беременности, к
невыразимой  радости  Траньона,  который,  однако,  обманывается   в   своих
ожиданиях

     Эти новшества были введены не без громких протестов с  его  стороны,  и
немало любопытных диалогов происходило между  ним  и  его  спутницей  жизни,
которая всегда одерживала победу в споре, так что физиономия его  постепенно
вытягивалась;  он  начал  подавлять,  а  затем  и  вовсе  задушил   в   себе
раздражение; страх перед высшим авторитетом явно отражался на его лице, и не
прошло трех месяцев, как он уже превратился в примерного  супруга.  Впрочем,
его упрямство было только преодолено, но не уничтожено; в  иных  случаях  он
оставался таким же непреклонным и упрямым, как  и  прежде;  но  он  не  смел
открыто  сопротивляться  и  подчинился   необходимости   пассивно   выражать
негодование. Так, например, миссис Траньон пожелала купить карету и шестерку
лошадей, ибо она не могла ездить верхом, а  карета,  запряженная  парой,  не
подходила для особы ее звания. Коммодор, зная, что он слабее ее в  словесном
состязании, не счел нужным оспаривать это предложение, но остался глух к  ее
увещаниям, хотя они были подкреплены всеми  доводами,  какие  могли,  по  ее
мнению,  умиротворить  его,  устрашить,  пристыдить  или  выманить  у   него
согласие. Тщетно твердила она о том, что безграничная  любовь,  которую  она
питала к нему, заслуживает ответной нежности и  предупредительности;  он  не
внял даже грозным намекам, брошенным ею касательно гнева обиженной  женщины,
и устоял, словно неприступный бастион, против всех  рассуждений  о  чести  и
позоре. Не был он также поколеблен непристойными и недобрыми попреками, даже
когда она обвинила его в корыстолюбии и напомнила ему о богатстве и  почете,
приобретенных им благодаря женитьбе, но,  казалось,  он  ушел  в  себя,  как
черепаха, которая в случае нападения съеживается в своем щите,  и  безмолвно
выносил бич ее укоров, словно не чувствуя боли.
     Впрочем, со дня ее свадьбы это  был  единственный  раз,  когда  она  не
достигла цели, а так как она решительно не могла примириться с неудачей,  то
и пыталась придумать какой-нибудь новый план, с помощью  которого  могла  бы
упрочить   свое   влияние   и   авторитет.   То,   в   чем   отказывала   ей
изобретательность, было достигнуто  благодаря  случаю,  ибо  не  успела  она
прожить и четырех месяцев в крепости, как начались  у  нее  частые  приступы
тошноты и рвоты, груди стали твердыми, а  живот  заметно  выпятился;  короче
говоря, она поздравила себя с  симптомами  своей  плодовитости,  а  коммодор
пришел в восторг от перспективы иметь наследника, зачатого от него.
     Она понимала, что это было самое подходящее время для восстановления ее
суверенитета, и в  соответствии  с  этим  использовала  те  средства,  какие
природа предоставила в ее распоряжение. Не было ни одного  редкого  предмета
обстановки и ни одного украшения, которых она бы  не  пожелала;  а  однажды,
отправившись в церковь и увидев подъезжающий экипаж леди Стэйтли, она  вдруг
упала в обморок. Ее муж,  чье  тщеславие  никогда  еще  не  получало  такого
удовлетворения, как теперь, ибо его  посев  обещал  жатву,  -  тотчас  забил
тревогу и для предотвращения подобных припадков, которые  могли  привести  к
последствиям, роковым для его надежды, дал ей  разрешение  заказать  карету,
лошадей и ливреи по ее собственному выбору.
     Получив это полномочие, она в скором времени явила такой образчик вкуса
и великолепия, что вызвала толки во  всей  округе  и  заставила  затрепетать
сердце Траньона, ибо он  не  видел  пределов  ее  расточительности,  которая
проявилась также в самых неумеренных расходах на приготовления к родам.
     Ее гордость, которая до сей  поры  сосредоточивалась  на  представителе
рода  ее  отца,  нынче  как  будто  утратила  всякое  уважение   к   порядку
наследования и побуждала  ее  затмить  и  унизить  старшую  ветвь  рода  Она
обращалась с миссис Пикль с какою-то учтивой сдержанностью, и соревнование в
величии немедленно  возникло  между  золовкой  и  невесткой.  Она  ежедневно
оповещала о своей знатности весь приход, прогуливаясь в карете якобы с целью
подышать воздухом, и старалась расширить круг  своих  знакомых  среди  людей
светских. Такое предприятие отнюдь не было связано с большими затруднениями,
ибо все те, кто имеет возможность вести соответствующий образ жизни,  всегда
найдут  доступ  в  так  называемое  лучшее  общество  и  будут  пользоваться
репутацией, отвечающей их собственной оценке, причем их претензии не вызовут
ни малейших: сомнений. Делая визиты  и  принимая  гостей,  она  пользовалась
каждым удобным случаем, чтобы заявить  о  своем  состоянии,  утверждая,  что
врачи запретили ей есть такое-то соление, а такое-то блюдо - яд для  женщины
в ее положении; мало того, там,  где  ее  принимали  запросто,  она  корчила
гримасы, жалуясь, что шалунишка  начинает  буянить,  и  вертелась,  принимая
странные позы, словно  ей  причиняла  ужасное  беспокойство  резвость  этого
будущего Траньона.
     Да и сам супруг отнюдь не проявлял той сдержанности, какой  можно  было
бы ждать. В клубе он частенько упоминал об этом  доказательстве  своей  мощи
как о завидном достижении для человека пятидесяти пяти  лет,  и  подтверждал
мнение о своей мощи, стискивая с удвоенной энергией руку трактирщика,  после
чего всегда следовало признание его недюжинной силы. Когда его приятели пили
за здоровье Hans  en  kelder,  или  Джека  в  погребе,  он  принимал  весьма
самодовольный вид и выражал намерение послать мальчишку на  морскую  службу,
как только тот в состоянии будет носить ружье,  и  надеялся  еще  при  жизни
увидеть его офицером.
     Эта надежда помогала ему мириться с чрезвычайными расходами, на которые
его обрекла расточительность жены, в особенности  когда  он  размышлял,  что
потаканье ее мотовству ограничено сроком в девять месяцев, а  большая  часть
этого срока к тому времени уже  истекала.  Однако,  несмотря  на  такую  его
философическую покорность, ее фантазия взмывала иной раз на столь нелепые  и
недопустимые вершины наглости и глупости, что спокойствие духа покидало его,
и он не мог втайне не пожелать, чтобы гордость ее  была  наказана  крушением
сладчайших ее надежд, даже если бы сам он оказался главным страдающим  лицом
в  результате  такого  разочарования.  Впрочем,  это  были   только   мысли,
вызванныевременным  отвращением,  которые  угасали  так  же  внезапно,   как
возникали, и никогда не причиняли ни малейшего беспокойства особе, внушавшей
их, ибо он заботился о том, чтобы старательно скрывать их от нее.
     Тем временем она благополучно приближаюсь к концу срока,  определенного
ее вычислениями, в  надежде  на  счастливый  исход;  дни,  по  ее  расчетам,
истекли, и вот среди ночи у нее обнаружились  симптомы,  которые,  казалось,
предвещали наступление критического  момента.  Коммодор  вскочил  с  большой
поспешностью и потребовал акушерку, уже несколько дней проживавшую  в  доме.
Тотчас же были созваны кумушки, и все предались сладким надеждам, но родовые
схватки постепенно прекратились, и, по мудрому замечанию  матрон,  это  была
ложная тревога.
     Спустя две ночи они получили вторичное уведомление, а так как талия  ее
заметно уменьшилась, то  полагали,  что  все  идет  прекрасно.  Однако  этот
приступ оказался не более решающим, чем первый;  муки  прекратились  вопреки
всем ее стараниям усилить их, и добрые кумушки разошлись по домам в ожидании
третьей и заключительной схватки, намекая на всем известное  изречение,  что
"число три всегда приносит счастье". Но на сей раз это  изречение  оказалось
несостоятельным: следующий сигнал был таким  же  ложным,  как  и  первые,  и
вдобавок сопровождался феноменом странным и необъяснимым. Это  было  не  что
иное, как уменьшение миссис Траньон в объеме,  чего  следовало  ждать  после
рождения вполне доношенного ребенка. Пораженные таким  непонятным  событием,
они собрались на совет  и,  заключив,  что  этот  случай  является  во  всех
отношениях странным и загадочным, выразили  желание,  чтобы  немедленно  был
послан человек за врачом мужского пола, сведущим в акушерском искусстве.
     Коммодор, не догадавшись о причине их замешательства, тотчас отдал  это
приказание Пайпсу, и менее чем через час они услышали диагноз врача, жившего
по соседству, который смело заявил, что пациентка отнюдь не была  беременна.
Такое заявление было подобно громовому удару для мистера  Траньона,  который
на протяжении восьми дней и восьми ночей неустанно  ждал,  что  его  назовут
отцом.
     Придя в себя, он с проклятьем объявил, что врач - невежественный парень
и что он отказывается полагаться на его приговор, утешаемый и укрепляемый  в
своей поколебленной вере словами акушерки, которая продолжала поддерживать в
миссис Траньон надежду на быстрое и благополучное  разрешение,  говоря,  что
она помогала много раз при таких же обстоятельствах, когда здоровый  ребенок
рождался уже после того, как у матери исчезли все признаки беременности.  За
любую соломинку, какой бы ни была она тонкой, жадно хватаются люди,  которым
грозит разочарование. На каждый вопрос, предложенный ею леди и  начинавшийся
словами: "Не чувствуете ли вы?" или  "Нет  ли  у  вас?"  -  ответ  получался
утвердительный,  либо  соответствовавший  истине,  либо  нет,  так   как   у
вопрошаемой не  хватало  духа  отрекаться  от  тех  симптомов,  какие  могли
укрепить надежду, давно ею лелеемую.
     Эта опытная особа, сведущая в повивальном искусстве, была оставлена для
постоянного ухода на три недели, в течение которых у пациентки несколько раз
возобновлялось то,  что  ей  угодно  было  считать  родовыми  муками,  пока,
наконец, она и ее супруг  не  стали  посмешищем  для  всего  прихода  и  эту
сумасшедшую пару не убедили расстаться с надеждой  даже  тогда,  когда  жена
сделалась тощей, как  борзая,  и  им  были  представлены  другие  бесспорные
доказательства их заблуждения.  Но  они  не  могли  предаваться  вечно  этой
сладкой иллюзии, которая в конце концов рассеялась и уступила место приступу
стыда и смущения, каковой удерживал супруга дома целых две недели и приковал
его  жену  к  постели  на  несколько  недель,  в  продолжение  которых   она
претерпевала все муки величайшего унижения; но, наконец, и это было сглажено
мягкой рукой времени.
     Первая  передышка  после  приступа  скорби  была  ею  использована  для
строгого исполнения так называемых  религиозных  обязанностей,  которым  она
предавалась с озлобленной суровостью,  начав  гонения  в  своей  собственной
семье, вследствие чего прислуге житья не было  в  доме;  она  даже  нарушила
почти невозмутимое  спокойствие  Тома  Пайпса,  вывела  из  терпения  самого
коммодора и не пощадила  никого,  кроме  лейтенанта  Хэтчуея,  которому  она
никогда не осмеливалась досаждать.




     Миссис Траньон утверждает тиранию  в  крепости,  тогда  как  ее  супруг
загорается любовью к своему племяннику Пери, который даже в нежном  возрасте
обнаруживает своеобразные наклонности

     По   прошествии   трех   месяцев,   посвященных   этим    благочестивым
развлечениям,  она  снова  появилась  в  свет,  но  постигшее  ее  несчастье
произвело на нее такое впечатление, что она не могла  смотреть  на  детей  и
начинала дрожать, если  случайно  упоминали  в  разговоре  о  крестинах.  Ее
характер, который был от природы не из приятных,  казалось,  впитал  двойную
порцию уксуса вследствие ее разочарования; посему ее присутствия не  слишком
домогались, и она нашла очень мало людей, склонных  оказывать  ей  те  знаки
внимания, которые она считала полагающимися ей по праву.  Это  пренебрежение
оттолкнуло ее от общества столь невоспитанных людей; она  сосредоточила  всю
силу  своих  способностей  на  управлении  собственным  домом,   который   в
результате стонал под ее деспотической  властью,  а  в  бутылке  бренди  она
обрела великое утешение после всех испытанных ею огорчений.
     Что до коммодора, то он в короткое время примирился со своим унижением,
предварительно выслушав много язвительных насмешек от лейтенанта, а так  как
теперь главной его страстью стали отлучки из дома,  то  он  посещал  трактир
усерднее, чем когда бы то ни было, больше заботился о поддержании  дружеских
отношений со  своим  шурином  мистером  Пиклем  и  на  почве  этой  близости
загорелся любовью к своему племяннику Пери, которая  длилась  до  конца  его
жизни. В самом деле, следует признать, что Траньону от природы не были чужды
те душевные движения, которые, будучи  странно  извращены,  замаскированы  и
подавлены вследствие безалаберной его  жизни  и  воспитания,  тем  не  менее
иногда давали о себе знать в целом ряде поступков.
     Так как все надежды на продолжение его собственного рода погибли, а  от
своей родни  он  отказался  из-за  ненависти  к  ней,  не  удивительно,  что
благодаря близкому знакомству и дружескому общению, наладившемуся между  ним
и мистером Гемэлиелом, он почувствовал симпатию к мальчику, которому  шел  в
то время третий  год;  он  был  действительно  очень  красивым,  здоровым  и
подающим надежды ребенком; особое же расположение дяди, казалось, снискал он
благодаря  некоторым  странностям  характера,  которыми  отличался   еще   в
колыбели.
     Рассказывают о нем, что на первом же году своей младенческой  жизни  он
имел обыкновение, когда его одевали, а мать осыпала ласками, вдруг ни с того
ни с сего, - она в это время упивалась мыслями о своем счастье, - пугать  ее
воплями и криками, звучавшими весьма неистово, пока его не раздевали  донага
с величайшей поспешностью,  по  приказу  устрашенной  родительницы,  которая
думала, что его  нежное  тело  терзает  какая-нибудь  злополучная,  неудачно
заколотая булавка; и, причинив им все это беспокойство и  ненужные  хлопоты,
он лежал, барахтаясь и смеясь им в лицо, словно потешался над их  неуместной
тревогой. Мало того, утверждают, что однажды, когда старуха,  прислуживавшая
в детской, украдкой поднесла к губам бутылку  с  возбуждающим  напитком,  он
дернул свою няньку за, рукав и,  догадавшись  о  воровстве,  предостерегающе
подмигнул ей с таким лукавым видом, словно говорил, усмехаясь: "Да, да,  все
вы этим кончите".
     Но эти проблески мысли у девятимесячного младенца столь невероятны, что
я рассматриваю их как наблюдения ex post  factum  {Задним  числом  (лат.).},
основанные  на  воображаемых  воспоминаниях,  когда  он  был  уже  старше  и
странности его  нрава  стали  гораздо  заметнее,  -  наблюдения,  сходные  с
остроумными  открытиями  тех  прозорливых  исследователей,   которые   могут
обнаружить нечто явно характеристическое в чертах любой прославленной особы,
чей характер им предварительно разъяснили. Впрочем, не пытаясь определить, в
какой период его детства проявились впервые  эти  своеобразные  качества,  я
могу, не отступая от истины, заявить, что они были весьма ощутимы, когда  он
в первый раз обратил на себя внимание и завоевал расположение своего дяди.
     Казалось,  что  он  отметил  коммодора  как   подходящий   объект   для
высмеивания, ибо почти всегда его ребяческая насмешка была направлена против
Траньона. Не буду отрицать, что в этом  отношении  на  него  могли  повлиять
пример и указания мистера Хэтчуея, который с наслаждением руководил  первыми
шагами его гения. Когда подагра избрала своим обиталищем большой палец  ноги
мистера Траньона, откуда она не отлучалась ни на один день,  маленький  Пери
испытывал большое удовольствие, наступая случайно на больной палец, а  когда
его дядя, рассвирепев от боли, проклинал его, называя дьявольским  отродием,
он умиротворял его в одну секунду, возвращая проклятье с такой же энергией и
спрашивая, что случилось  со  старым  Ганнибалом  Непобедимым,  -  прозвище,
которое он, по наущению лейтенанта, дал сему командиру.
     И это был не единственный эксперимент, которым Пери испытывал  терпение
коммодора, с чьим носом позволял себе  непристойные  вольности,  даже  когда
Траньон ласкал его, посадив к себе на колени. За один месяц он заставил  его
истратить на тюленью кожу две  гинеи,  похищая  из  его  карманов  различные
кисеты, которые тайком предавал сожжению.  Капризный  его  нрав  не  пощадил
далее любимого напитка Траньона, который, прежде чем  обнаружить  неприятную
примесь, не раз выпивал залпом солидную  порцию,  приправленную  табаком  из
табакерки его  шурина.  А  однажды,  когда  коммодор  слегка  ударил  его  в
наказание тростью, он растянулся на полу, словно потеряв сознание, к ужасу и
изумлению ударившего; но, приведя весь дом в смятение  и  отчаяние,  раскрыл
глаза и от души посмеялся удавшейся проделке.
     Перечислять все злосчастные фокусы, какие он выкидывал со своим дядей и
другими людьми, пока ему не пошел четвертый год, - труд не легкий и не очень
приятный. Примерно в это время он был отправлен  с  провожатым  в  школу  по
соседству, чтобы, по выражению его доброй матери, предохранить его от  беды.
Однако здесь он  почти  ни  в  чем  не  преуспевал,  кроме  проказ,  которым
предавался безнаказанно, потому что  школьная  учительница  не  осмеливалась
досаждать богатой леди применением чересчур строгих мер к  ее  единственному
ребенку. Впрочем, миссис Пикль была не настолько слепа и пристрастна,  чтобы
радоваться  такой  неуместной  снисходительности.  Пери  был  взят  от  этой
вежливой учительницы и вверен руководству педагога, которому было  приказано
назначить такие наказания, какие мальчик, по его мнению,  заслуживает.  Этим
правом он не преминул воспользоваться; его ученика регулярно секли два  раза
в день, и по прошествии восемнадцати месяцев, в течение коих  Пери  проходил
этот курс дисциплины, педагог  объявил,  что  это  самое  упрямое,  тупое  и
своенравное существо, какое когда-либо попадало к  нему  на  выучку;  вместо
того чтобы исправиться,  он,  казалось,  ожесточился  и  укрепился  в  своих
порочных наклонностях и утратил малейшее чувство страха, равно как и стыда.
     Его мать была крайне  удручена  такою  тупостью,  которую  она  считала
унаследованной от отца и, стало быть, непреодолимой, несмотря на все  усилия
и заботу. Но коммодор радовался грубости его  натуры  и  в  особенности  был
доволен, когда, наведя справки, узнал, что Пери поколотил всех  мальчиков  в
школе, - факт,  на  основании  которого  Траньон  предвещал  ему  счастье  и
благополучие в дальнейшей его жизни, заявляя, что в его возрасте он сам  был
точь-в-точь таков.
     Ввиду того, что мальчик, которому шел седьмой год, столь  преуспел  под
розгой своего беспощадного гувернера, миссис  Пикль  посоветовали  отправить
его в пансион  неподалеку  от  Лондона,  находившийся  в  ведении  человека,
славившегося своим успешным методом воспитания. Этому совету она последовала
с сугубой  готовностью,  ибо  в  скором  времени  ждала  второго  ребенка  и
надеялась, что  тот  поможет  ей  забыть  о  досаде,  какую  вызвали  в  ней
малообещающие таланты Пери, или по крайней мере потребует  ее  забот  и  тем
самым поможет ей перенести разлуку с другим сыном.




     Перигрина отдают в пансион. -  Он  обращает  на  себя  внимание  своими
дарованиями и честолюбием

     Коммодор, узнав о ее решении,  против  которого  ее  супруг  не  посмел
привести ни малейших возражений, так сильно заинтересовался  судьбой  своего
любимца, что снарядил его на собственный счет и сам проводил  его  до  места
назначения, где внес вступительную плату и поручил  его  сугубым  заботам  и
руководству  помощника  учителя,  который,  будучи  ему   рекомендован   как
способный и честный человек, получил вперед приличную мзду за свой труд.
     Это проявление  щедрости  надлежало  считать  благоразумным  поступком;
помощник был действительно человек ученый, добросовестный и  здравомыслящий;
и хотя он и вынужден был благодаря возмутительному капризу фортуны  занимать
должность младшего учителя, но единственно его способности и усердие создали
школе такую высокую репутацию,  какой  ей  никогда  не  могли  бы  доставить
таланты его начальника. Он установил порядок строгий, но отнюдь не  суровый,
введя ряд правил, приспособленных к возрасту и пониманию всех школьников,  и
каждого нарушителя судили по справедливости его товарищи и  подвергали  каре
согласно решению, вынесенному присяжными. Ни один мальчик не был наказан  за
непонятливость, но дух  соревнования  пробуждали  своевременной  похвалой  и
искусным  сравнением  и  поддерживали  раздачей  маленьких  наград,  которые
присуждались тем, кто обратил на себя внимание  своим  прилежанием,  хорошим
поведением или дарованиями.
     Приступив к воспитанию Пери, этот учитель - его фамилия была  Дженингс,
- следуя своему неизменному правилу, исследовал почву, то есть стал  изучать
его характер, чтобы действовать сообразно  его  наклонностям,  которые  были
странно извращены  по  причине  нелепого  воспитания.  Он  обнаружил  в  нем
упрямство и бесчувственность, которая  развилась  у  ребенка  постепенно  за
долгий  период  притупляющих  наказаний;  сначала  на  него   ни   малейшего
впечатления  не  производили  те  похвалы,   которые   воодушевляли   прочих
школьников, и никакие упреки не могли пробудить честолюбие, погребенное, так
сказать,  в  могиле  позора.  Поэтому  учитель   прибег   к   презрительному
пренебрежению, с  помощью  которого  старался  излечить  эту  упрямую  душу,
предвидя,  что  если  сохранились  в  нем  какие-то  семена  чувства,  такое
обращение неизбежно приведет к их прорастанию. Его  рассуждения  оправдались
на деле: мальчик в скором времени начал наблюдать; он заметил знаки отличия,
которыми была вознаграждена добродетель, устыдился  той  презренной  фигуры,
какой являлся он среди своих товарищей,  не  только  не  искавших,  но  даже
избегавших беседы с ним, и буквально стал чахнуть от  сознания  собственного
ничтожества.
     Мистер Дженингс видел это  и  радовался  его  унижению,  которое  решил
продлить, насколько было возможно,  не  подвергая  опасности  его  здоровье.
Ребенок потерял всякий интерес к играм, почувствовал отвращение к пище, стал
задумчивым, искал уединения, и часто его заставали в  слезах.  Эти  симптомы
ясно указывали на пробуждение его  чувств,  к  которым  его  наставник  счел
теперь  своевременным  обратиться,  и  вот  мало-помалу  он   изменил   свое
отношение, перейдя от напускного равнодушия к заботливости и  вниманию.  Это
вызвало  благодетельную  перемену  в  мальчике,  глаза  которого  засверкали
однажды от удовольствия, когда его учитель произнес с притворным  удивлением
такие слова: "Вот как, Пери! Вижу, что способности у  тебя  есть,  когда  ты
считаешь нужным пользоваться ими!"
     Такие похвалы вызвали дух соревнования в его детской груди; он трудился
с удивительным жаром, благодаря чему вскоре снял с себя обвинение в  тупости
и получил немало почетных серебряных пенни в награду за свое прилежание; его
школьные товарищи добивались теперь его дружбы  с  тем  же  пылом,  с  каким
уклонялись от нее ранее, и меньше чем через год  со  дня  его  приезда  этот
мнимый тупица славился своими блестящими способностями, научившись за  такой
короткий срок прекрасно читать по-английски, сделав большие успехи в письме,
привыкнув бойко говорить по-французски и усвоив  кое-какие  начатки  латыни.
Помощник учителя не  преминул  послать  отчет  о  его  познаниях  коммодору,
который принял его с восторгом и тотчас сообщил радостную весть родителям.
     Мистер Гемэлиел Пикль, никогда не  отличавшийся  склонностью  к  бурным
эмоциям, выслушал ее с  флегматическим  удовлетворением,  которое  почти  не
отразилось ни на лице его, ни в словах;  да  и  мать  ребенка  не  пришла  в
восторг и упоение, каких следовало бы ждать, когда она узнала, в какой  мере
таланты ее первенца превзошли  самые  пламенные  ее  надежды.  Впрочем,  она
выразила свое удовольствие по поводу репутации  Пери,  но  заметила,  что  в
таких хвалебных отзывах истина всегда преувеличена школьными учителями  ради
их собственной выгоды, и притворилась удивленной, почему помощник учителя не
придал своей похвале больше правдоподобия. Траньон был обижен ее равнодушием
и недоверием и, почитая ее не в меру  придирчивой,  поклялся,  что  Дженингс
сказал правду, ибо он, коммодор, предсказывал с самого начала,  что  мальчик
прославит свой род. Но  к  тому  времени  миссис  Пикль  была  осчастливлена
рождением дочери,  которую  она  произвела  на  свет  месяцев  за  шесть  до
получения этого известия; и поскольку ее внимание и нежность были  поглощены
этим событием, хвалебный отзыв о Пери встретил прохладный прием.
     Охлаждение ее привязанности послужило на пользу его  развитию,  которое
было бы задержано и, быть может, приостановлено пагубной  снисходительностью
и неуместным вмешательством, буде ее любовь сосредоточилась бы на нем как на
единственном ребенке; но  теперь,  когда  ее  заботы  обратились  на  другой
объект, коему принадлежала по крайней  мере  половина  ее  любви,  Пери  был
предоставлен руководству своего наставника, который воспитывал его по  своей
собственной системе, без всяких помех и препятствий. По правде сказать,  его
ума и предусмотрительности  едва  хватало  на  то,  чтобы  удерживать  юного
джентльмена в повиновении, ибо теперь, когда он вырвал  у  своих  соперников
пальму первенства в науке, честолюбие его возросло, и его  охватило  желание
показать школе свою физическую силу. Прежде чем ему удалось осуществить этот
замысел, бесчисленные бои разыгрывались с переменным успехом;  окровавленный
нос и жалобы ежедневно свидетельствовали  против  него,  и  его  собственная
физиономия носила багровые следы упорного соревнования. Но в конце концов он
достиг цели; его противники были  усмирены,  его  доблесть  признана,  и  он
добился лавров на войне, равно как и в науках.
     После  такого  триумфа   он   был   опьянен   успехом.   Его   гордость
возрославместе с его могуществом, и, несмотря на усилия  Дженингса,  который
применял  все  средства,  какие  мог  изобрести,  с   целью   побороть   его
распущенность, не угнетая его  духа,  он  приобрел  большую  дозу  наглости,
которую всевозможные злоключения, случившиеся с ним впоследствии, едва могли
укротить. Тем не менее природа наделила его добротой и великодушием, и  хотя
он стал деспотом в  кругу  своих  товарищей,  спокойствие  его  царствования
поддерживалось скорее любовью, чем страхом подданных.
     В  упоении  властью  он  никогда  не   забывал   о   том   почтительном
благоговении, какое помощник учителя нашел способ ему внушить; но он  отнюдь
не питал такого  же  уважения  к  старшему  учителю,  старому  безграмотному
шарлатану-немцу, который прежде занимался удалением мозолей у знатных особ и
продавал косметические притирания дамам, а также  зубной  порошок,  жидкость
для  окраски  волос,  эликсиры,  способствующие  деторождению,  и  тинктуры,
делающие дыхание ароматическим.  Эти  снадобья,  распространяемые  благодаря
искусству раболепства, которое он постиг в совершенстве, снискали ему  такое
расположение у представителей высшего  света,  что  он  получил  возможность
открыть школу для двадцати пяти мальчиков из лучших семей, которых  принимал
на пансион, обязуясь обучать французскому языку и латыни, чтобы  подготовить
их в колледжи Вестминстера и Итона Покуда этот план был еще в зародыше,  ему
посчастливилось встретиться с Дженингсом, который за нищенское  жалование  в
тридцать фунтов в год, каковое нужда заставила его принять, взял на себя все
заботы о воспитании детей, разработал превосходную систему для этой цели  и,
благодаря своему усердию и познаниям, справился со  всеми  обязанностями,  к
полному  удовлетворению  заинтересованных  лиц,  которые,  кстати   сказать,
никогда не интересовались его познаниями, но допускали, чтобы другой пожинал
плоды его трудов и изобретательности.
     Кроме изрядного запаса  скупости,  невежества  и  тщеславия,  начальник
школы имел еще  некоторые  особенности,  как,  например,  горб  на  спине  и
искривленные конечности, что  как  будто  притягивало  насмешливое  внимание
Перигрина, который, как ни был он молод, возмутился недостатком  уважения  с
его стороны к младшему учителю, над которым тот, пользуясь  случаем,  иногда
проявлял свою власть, дабы мальчики знали,  кого  почитать.  Поэтому  мистер
Кипстик вызвал презрение и неприязнь этого предприимчивого ученика,  который
теперь,  на  десятом  году  жизни,  был  способен  причинять  ему  множество
огорчений. Он стал жертвой многих обидных шуток, придуманных  Пиклем  и  его
союзниками; в результате он начал подозревать мистера Дженингса, который, по
его мнению, был виновником всех зол и разжигал дух мятежа в  школе  с  целью
завоевать  себе  независимость.   Одержимый   этим   вздорным   подозрением,
лишеннымвсяких  оснований,  немец  унизился  до  того,  что   начал   тайком
допрашивать  мальчиков,  из   которых   надеялся   вытянуть   очень   важные
разоблачения; но он обманулся в  своих  ожиданиях,  а  когда  слух  об  этом
гнусном приеме дошел до его помощника, тот  отказался  от  своей  должности.
Рассчитывая принять в скором времени духовный сан, он  покинул  королевство,
надеясь обосноваться в одной из наших американских колоний.
     Отъезд мистера Дженингса произвел великий переворот в  делах  Кипстика,
которые с этого момента пошли худо, ибо у него не было ни авторитета,  чтобы
добиваться повиновения, ни благоразумия, чтобы  поддерживать  порядок  среди
школяров; по этой причине в школе утвердились анархия и хаос, а сам он  упал
в глазах родителей, которые смотрели на него как на человека, отжившего свой
век, и брали детей из его школы.
     Перигрин, замечая, что с каждым днем лишается кого-нибудь из товарищей,
стал досадовать на свое  положение  и  решил,  если  возможно,  освободиться
из-под власти человека, которого он и ненавидел и презирал. С этой целью  он
принялся за работу и сочинил  следующее  послание,  адресованное  коммодору,
которое было первым образчиком его творчества в эпистолярном стиле:
     "Уважаемый и возлюбленный дядя!
     В надежде, что вы находитесь  в  добром  здоровье,  это  письмо  должно
уведомить вас, что мистер Дженингс ушел, а мистер Кипстик никогда не  найдет
ему равного. Школа уже почти распущена, и  оставшиеся  ученики  каждый  день
разъезжаются; и я прошу вас со всею любовью взять также и меня, потому что я
не могу больше подчиняться  человеку,  который  есть  невежда,  плохо  знает
склонение слова "musa" и скорее похож на пугало, чем на школьного учителя; в
надежде, что вы скоро пришлете за  мной,  свидетельствую  свою  любовь  моей
тетушке и почтение моим уважаемым родителям, испрашивая их  благословения  и
вашего. И в настоящее время это все, уважаемый дядя, от  вашего  любящего  и
почтительного племянника и крестника и покорного слуги,  который  повинуется
до самой смерти,
     Перигрина Пикля".

     Траньон был чрезвычайно обрадован получением этого письма,  которое  он
считал одним из величайших достижений человеческого  гения,  и  сообщил  его
содержание своей супруге,  а  для  этой  цели  он  потревожил  ее  в  разгар
благочестивых упражнений, послав  за  ней  в  ее  спальню,  куда  она  имела
обыкновение очень часто удаляться. Она была раздосадована помехой  и  потому
прочитала этот образчик рассудительности своего племянника отнюдь не с таким
удовольствием, какое  почувствовал  сам  коммодор;  наоборот,  после  многих
безуспешных усилий заговорить (ибо язык иногда отказывался ей служить),  она
заметила, что мальчик - дерзкий нахал и заслуживает  сурового  наказания  за
такое непочтительное отношение к старшим. Ее муж выступил на  защиту  своего
крестника, доказывая с большим жаром, что Кипстик ему известен как  негодный
гнусный  старый  плут  и  что  Пери  обнаружил  много  здравого   смысла   и
благоразумия, пожелав уйти из-под его начала; потому он заявил, что  мальчик
больше ни одной недели не проведет с этим  сукиным  сыном,  и  скрепил  свою
декларацию множеством проклятий.
     Миссис Траньон, изобразив  на  своей  физиономии  набожную  скромность,
попрекнула его за кощунственные  выражения  и  осведомилась  грозным  тоном,
намерен ли он когда-нибудь изменить  такое  грубое  поведение.  Раздраженный
этим упреком, он отвечал с негодованием, что умеет держать себя не хуже, чем
любая женщина, у которой есть голова на плечах, попросил ее  не  вмешиваться
не в свое дело и, еще раз повторив проклятья, дал ей понять, что желает быть
хозяином в своем собственном доме.
     Эта инсинуация подействовала на ее  расположение  духа,  как  действует
трение на стеклянный шар; ее лицо разгорелось от возмущения, и из всех  пор,
казалось, вырывалось пламя.
     Она ответила стремительным потоком язвительнейших замечаний. Он проявил
такое же бешенство в прерывистых намеках и бессвязной ругани. Она  возразила
ему с удвоенной яростью, и в заключение он рад  был  обратиться  в  бегство,
посылая ей проклятья и бормоча какие-то слова касательно бутылки бренди, но,
впрочем, позаботившись о том, чтобы они не коснулись ее слуха.
     Прямо из дому он отправился навестить миссис Пикль, которой  сообщил  о
послании  Перигрина,  не  скупясь  на  похвалы  многообещающим  способностям
мальчика; и, видя, что его хвалебные речи встречают холодный прием,  выразил
желание, чтобы она позволила ему взять крестника на свое попечение.
     Эта леди, чья  семья  увеличилась  теперь  еще  одним  сыном,  который,
казалось, поглощал в настоящее время ее внимание, не видела Пери  в  течение
четырех лет  и  по  отношению  к  нему  совершенно  излечилась  от  болезни,
известной под  названием  материнской  любви;  поэтому  она  согласилась  на
просьбу коммодора с большой готовностью и вежливо  благодарила  его  за  тот
интерес, какой он всегда проявлял к благополучию ребенка.




     Коммодор берет Перигрина на  свое  попечение.  -  Мальчик  приезжает  в
крепость. - Встречает странный прием у своей  родной  матери  -  Вступает  в
заговор с Хэтчуеем и Пайпсом и совершает несколько  шаловливых  проделок  со
своей теткой

     Получив это разрешение, Траньон в тот же  день  отправил  лейтенанта  в
почтовой карете к Кипстику, откуда тот через два дня вернулся с  нашим  юным
героем, который теперь, на одиннадцатом году жизни, превзошел ожидания  всей
своей семьи и отличался красотой и грацией. Крестный  отец  был  в  восторге
отего приезда, словно он был плодом  его  собственного  чрева.  Он  сердечно
пожал ему руку, стал вертеть его во все стороны, осмотрел с головы  до  ног,
предложил Хэтчуею  обратить  внимание,  как  он  превосходно  сложен,  снова
стиснул ему руку и сказал:
     - Черт бы тебя побрал, щенок! Думаю, что такой старый сукин сын, как я,
не стоит для тебя и швартова. Ты забыл, как я, бывало, качал тебя  на  своем
колене, когда ты был маленьким пострелом  не  больше  боканца  и  проделывал
сотни штук со мной, сжигал мои кисеты и подсыпал яду мне в ром. Ах, будь  ты
проклят, вижу, что ты умеешь хорошо скалить зубы; ручаюсь, что  ты  научился
еще кое-чему, кроме письма и латинской тарабарщины!
     Даже  Том  Пайпс  выразил  необычайное  удовольствие  по  случаю  этого
радостного события  и,  подойдя  к  Пери,  протянул  свою  переднюю  лапу  и
обратился к нему с таким приветствием:
     - Здорово, молодой хозяин! Я всем сердцем рад тебя видеть!
     По окончании этих  любезностей  его  дядя  заковылял  к  двери  жениной
комнаты, перед которой остановился, восклицая:
     - Здесь ваш родственник Пери; быть может, вы пожелаете выйти и  сказать
ему "добро пожаловать"?
     - Ах, боже мой, мистер Траньон, - промолвила она,  -  почему  вы  вечно
меня терзаете, дерзко вторгаясь ко мне таким манером?
     - Я вас терзаю? - отозвался  коммодор.  -  Тысяча  чертей!  Думаю,  что
верхняя оснастка у вас не в порядке; я  пришел  только  уведомить  вас,  что
здесь находится ваш племянник, которого вы не видели четыре долгих  года,  и
будь я проклят, если среди его  сверстников  найдется  во  владениях  короля
кто-нибудь, равный ему по фигуре или отваге; он,  видите  ли,  делает  честь
фамилии; но, лопни мои глаза, я больше ни слова об этом не скажу;  если  вам
угодно - можете прийти, если не угодно - можете не беспокоиться.
     - Ну, так я не приду, - отвечала подруга его жизни, - потому что сейчас
я занята более приятным делом.
     - Ого! Вот как? Я тоже так думаю! - крикнул коммодор, делая  гримасы  и
изображая процесс глотания крепкого напитка.
     Затем, обращаясь к Хэтчуею, он сказал:
     - Пожалуйста, Джек, ступайте  и  испробуйте  свое  искусство  над  этим
неповоротливым судном; если кто-нибудь может ее образумить,  то,  знаю,  это
сделаете вы.
     Лейтенант, послушно  заняв  пост  у  двери,  стал  убеждать  ее  такими
словами:
     - Как! Вы не хотите выйти и  поздороваться  с  маленьким  Пери?  У  вас
весело станет на сердце, когда вы увидите такого красивого мальчишку; уверяю
вас, он вылитый ваш портрет, словно вы его изо рта  выплюнули,  как  говорит
пословица; не правда ли, вы окажете внимание вашему родственнику?
     На это увещание она ответила кротким тоном:
     - Дорогой мистер Хэтчуей, вы всегда меня дразните таким манером;  право
же, никто не может обвинить меня в  черствости  или  отсутствии  родственных
чувств.
     С этими словами она открыла  дверь  и,  выйдя  в  холл,  где  стоял  ее
племянник, приняла его очень милостиво и заявила, что  он  точная  копия  ее
папы.
     После полудня он был отведен  коммодором  в  дом  своих  родителей,  и,
странное дело, едва его  представили  матери,  как  та  изменилась  в  лице,
посмотрела на него с  явной  грустью  и  удивлением  и,  залившись  слезами,
воскликнула, что ее ребенок  умер,  а  это  не  кто  иной,  как  самозванец,
которого привели к ней, чтобы  обманным  путем  избавить  ее  от  огорчения.
Траньон был ошеломлен этим необъяснимым  порывом,  который  не  имел  других
оснований, кроме каприза и причуды; а сам Гэмэлиел был до такой степени сбит
с толку и потрясен в своей уверенности, начинавшей колебаться, что не  знал,
как себя держать с мальчиком, которого его крестный отец немедленно доставил
назад, в крепость, клятвенно заверяя на обратном пути, что с его  разрешения
Пери никогда больше не переступит  через  их  порог.  Мало  того,  до  такой
степени был он  взбешен  этим  неестественным  и  дурацким  отречением,  что
отказывался  поддерживать  дальнейшие  сношения  с  Пиклем,  пока   тот   не
умиротворил его своими просьбами и покорностью и не признал Перигрина  своим
сыном и наследником. Но это признание было сделано без ведома его жены, чьей
злобной антипатии он должен был для виду подражать. Изгнанный таким  образом
из дома своего отца,  юный  джентльмен  был  отдан  всецело  в  распоряжение
коммодора, чья любовь к нему росла с каждым днем в такой мере, что  он  едва
принудил себя расстаться с ним, когда в целях  дальнейшего  его  образования
надлежало что-то предпринять.
     По всей вероятности, эта  необыкновенная  привязанность  была  если  не
вызвана, то по крайней мере упрочена тем своеобразным складом ума Перигрина,
который мы уже отметили и который, в пору его пребывания в замке,  проявился
в различных  проделках,  испробованных  им  над  его  дядей  и  теткой,  под
покровительством мистера Хэтчуея, который помогал ему измышлять и  приводить
в исполнение все его планы. Не был отстранен и Пайпс от участия в их затеях;
будучи верным парнем, не лишенным в иных  случаях  расторопности  и  всецело
покорным их воле, он оказался пригодным орудием для  их  целей,  и  они  его
соответственно использовали.
     Впервые их искусство проявилось на миссис Траньон.  Они  устрашали  эту
добрую леди странными звуками, когда она уединялась для своих  благочестивых
упражнений.  Пайпс   отличался   врожденным   талантом   к   воспроизведению
диссонансов: он мог подражать звукам, сопровождавшим подъем домкрата, работу
пилы, раскачивание преступника, повешенного в цепях; он мог имитировать  рев
осла, ночные крики совы, кошачий концерт, вой  собаки,  визг  свиньи,  пение
петуха, и он знал боевой клич индейцев Северной Америки. Эти таланты один за
другим он проявил в разное время и в разных местах к ужасу  миссис  Траньон,
беспокойству самого коммодора и смятению всех слуг в замке.
     Перигрин, завернувшись в простыню, пробегал иной раз перед своей теткой
в  сумерках,  когда  ее  орган  зрения  был  слегка  затуманен  возбуждающим
напитком; а боцманмат научил его обувать кошек в скорлупу от грецких орехов,
так что они производили ужасный стук во время  своих  ночных  прогулок.  Дух
миссис Траньон был немало смущен этими грозными явлениями,  которые,  по  ее
мнению, предвещали смерть одного из главных членов семьи;  она  с  удвоенным
рвением предавалась своим религиозным  упражнениям  и  поддерживала  в  себе
бодрость новыми возлияниями; мало того, она начала  замечать,  что  здоровье
мистера Траньона сильно  подорвано,  и  казалась  очень  недовольной,  когда
другие говорили, что вид у него прекрасный.
     Ее частые визиты в спальню, где хранилось все ее  утешение,  вдохновило
заговорщиков  на  предприятие,  которое   могло   привести   к   трагическим
последствиям. Они нашли способ  влить  слабительное  из  елаппы  в  одну  из
еефляжек, и она приняла такую дозу этого лекарства, что здоровье  ее  сильно
пострадало от энергического его действия. У нее начались  обмороки,  которые
привели ее к краю могилы, несмотря на все лекарства,  какие  назначал  врач,
приглашенный в начале ее заболевания. Исследовав симптомы, он  объявил,  что
пациентка  была  отравлена  мышьяком,  и  прописал  маслянистые  микстуры  и
жидкости для впрыскивания,  чтобы  защитить  оболочки  желудка  и  кишок  от
раздражающих частиц этого ядовитого минерала; в то же время  он  намекнул  с
весьма  проницательным  видом,  что  нетрудно  найти  разгадку   тайны.   Он
притворился,  будто  оплакивает  бедную  леди,  словно  той  грозили   новые
покушения такого же рода; причем посматривал искоса на ни в чем не повинного
коммодора, в котором  ревностный  сын  Эскулапа  заподозрил  виновника  этой
затеи, придуманной с целью сбыть с рук  подругу  жизни,  к  коей,  как  было
хорошо известно, тот не питал чрезмерной любви.
     Эта дерзкая и злобная инсинуация  произвела  некоторое  впечатление  на
присутствующих и открыла широкое поле для клеветы, чернившей  имя  Траньона,
которого изображали во всей  округе  чудовищем  бесчеловечности.  Даже  сама
страдалица, хотя и держала себя весьма пристойно  и  благоразумно,  невольно
ощущала  некоторую  робость  перед  своим  супругом;  не  допуская  мысли  о
каком-либо покушении на ее жизнь, она полагала, что он постарался  подмешать
что-нибудь в бренди с целью отучить ее от этого излюбленного напитка.
     На основании такого предположения она решила в  будущем  действовать  с
большей осмотрительностью, не занимаясь расследованием этой  истории,  тогда
как коммодор, приписав  ее  нездоровье  какой-нибудь  естественной  причине,
вовсе перестал об этом думать, когда  миновала  опасность.  Итак,  виновники
избавились от страха, который, впрочем, послужил для них столь  существенным
наказанием, что впредь они уже не отваживались на подобные проделки.
     Стрелы  их  изобретательности  были  теперь  направлены  против  самого
коммодора, которого они задразнили и запугали чуть ли не до потери рассудка.
Однажды, когда он сидел за обедом, вошел Пайпс и сообщил ему, что внизу ждет
какой-то человек, который желает видеть его немедленно  по  делу  величайшей
важности, не терпящему отлагательств; коммодор приказал передать незнакомцу,
что он занят, и предложил ему сообщить свое имя и дело, по которому  явился.
На это требование он получил ответ, гласивший, что имя  незнакомца  Траньону
неизвестно, а  дело  такого  рода,  что  открыть  его  можно  только  самому
коммодору, увидеть которого надлежит без  промедления.  Траньон,  удивленный
такой назойливостью, встал с неохотой из-за стола, и спустившись в гостиную,
где находился незнакомец, спросил его недовольным тоном, что это у  него  за
чертовски спешное дело, если нельзя даже подождать, пока он кончит  обедать.
Тот, нисколько не смущенный этим  грубым  обращением,  подошел  на  цыпочках
вплотную к нему и с уверенным и самодовольным видом, приблизив  губы  к  уху
коммодора, тихонько шепнул ему:
     - Сэр, я адвокат, с которым вы желали побеседовать конфиденциально.
     - Адвокат! - вскричал Траньон, вытаращив глаза и чуть  не  задохнувшись
от гнева.
     - Да, сэр, к вашим услугам, - отвечал сей блюститель  закона,  -  и,  с
вашего разрешения, чем скорее мы покончим с этим делом, тем лучше, ибо давно
уже замечено, что промедление порождает опасность.
     - Правильно, братец, - сказал  коммодор,  который  уже  не  мог  больше
сдерживаться, - признаюсь, что я разделяю ваш образ мыслей, а потому с  вами
будет покончено в одну секунду.
     С этими словами он поднял  свою  палку,  представлявшую  нечто  среднее
между костылем и дубиной, и  с  такой  энергией  опустил  ее  на  вместилище
рассудка адвоката, что, не будь это сплошная кость, череп был бы  освобожден
от своего содержимого.
     Будучи, таким образом,  защищен  природой  против  подобных  покушений,
адвокат не мог противостоять тяжести удара, который в  одну  секунду  поверг
его на пол, бесчувственного и недвижимого, а Траньон  вприпрыжку  отправился
наверх обедать, выкрикивая по дороге похвалы самому себе за расправу,  какой
он подверг такого наглого, каверзного злодея.
     Адвокат, едва очнувшись от  транса,  в  который  его  столь  неожиданно
погрузили,  стал  озираться  в  поисках  свидетеля,  который   облегчил   бы
возможность доказать оскорбление,  ему  нанесенное;  но  так  как  никто  не
появился, он ухитрился снова встать на ноги и, запятнанный кровью, стекавшей
по носу, последовал за одним из слуг в столовую, решив добиться объяснения с
противником и либо выудить у него деньги в виде удовлетворения, либо вызвать
его на вторичное нападение при свидетелях. С этой целью он вошел в комнату с
громкими криками,  к  изумлению  всех  присутствовавших  и  к  ужасу  миссис
Траньон, которая завизжала при виде такого зрелища; обратившись к коммодору,
он сказал:
     - Заявляю вам, сэр, что если  есть  в  Англии  правосудие,  вы  у  меня
поплатитесь за это нападение. Вы думаете, что  защитили  себя  от  судебного
преследования, убрав с дороги всех  слуг,  но  на  суде  это  обстоятельство
послужит убедительным доказательством предумышленною  коварства,  с  которым
был  совершен  этот  акт,  в  особенности  когда   оно   будет   подкреплено
свидетельством вот этого письма,  в  коем  меня  приглашают  явиться  в  ваш
собственный дом для ведения дела большой важности.
     С этими словами он извлек записку, которую и прочитал:

     - "Мистеру Роджеру Ревайну.
     Сэр, будучи пленником в своем  собственном  доме,  я  желаю,  чтобы  вы
явились ко мне в три часа пополудни и настояли на личном свидании  со  мной,
так как у меня есть дело великой важности, по поводу которого в вашем совете
нуждается ваш покорный слуга
     Хаузер Траньон".

     Одноглазый командир, удовлетворившись тем наказанием, какое уже перенес
жалобщик, прослушал чтение этого дерзкого поддельного документа, который  он
считал плодом подлости адвоката, вскочил из-за стола  и,  схватив  огромного
индюка, лежавшего перед ним на блюде, намеревался  приложить  его  вместе  с
соусом и всем прочим, как припарку к ране, не удержи  его  Хэтчуей,  который
крепко схватил его за обе руки и снова усадил на стул, посоветовав  адвокату
отчаливать с тем, что он уже получил. Отнюдь не намереваясь следовать  этому
спасительному совету, тот повторил свои  угрозы  и  бросил  Траньону  вызов,
сказав, что у него нет подлинного мужества, хотя  он  и  командовал  военным
судном, ибо в противном случае он ни на кого не стал бы нападать столь подло
и потаенно.  Такое  дерзкое  заявление  привело  бы  его  к  цели,  если  бы
возмущение его противника не улеглось благодаря совету  лейтенанта,  который
шепотом попросил своего друга успокоиться, так как  он  позаботится  о  том,
чтобы адвокат был наказан за свою самонадеянность подбрасываньем на  одеяле.
Это предложение, принятое коммодором весьма одобрительно, утихомирило его  в
один момент; он тщательно вытер пот со лба, и лицо его тотчас же  расплылось
в зловещую улыбку.
     Хэтчуей исчез, а Ревайн продолжал говорить, не скупясь на  брань,  пока
его не прервал приход Пайпса, который, без всяких разговоров,  взял  его  за
руку и вывел во двор, где он был положен на ковер и в один  миг  взлетел  на
воздух, благодаря силе и ловкости пяти  дюжих  молодцов,  которых  лейтенант
выбрал для этой странной работы из числа слуг.
     Изумленный вольтижер тщетно умолял, чтобы они сжалились над ним во  имя
милосердия божия  и  страстей  Христовых  и  положили  конец  его  невольным
прыжкам; они были глухи к его мольбам и протестам, даже  когда  он  поклялся
весьма торжественно, что если  они  перестанут  его  мучить,  он  забудет  и
простит все, что произошло, и отправится с миром домой; они продолжали игру,
пока не устали от этих упражнений.
     Ревайн, удалившись в крайне жалком состоянии, возбудил против коммодора
дело о нападении и побоях и вызвал в  суд  всех  слуг  для  свидетельства  в
процессе; но так как никто из них не видел происшедшего,  то  он  не  извлек
пользы из судебного преследования, хотя сам  допрашивал  всех  свидетелей  и
задал, между прочим, вопрос: разве не видели они,  что  он  вошел,  как  все
люди, и кто другой был в таком состоянии, в каком он уполз прочь? Но на этот
последний вопрос они могли не отвечать, ибо он  имел  отношение  ко  второму
возмездию, им перенесенному, и в  этом  возмездии  они  -  и  только  они  -
принимали участие; а никто ведь  не  обязан  давать  показание  против  себя
самого.
     Короче, адвокату было отказано в иске, к  удовольствию  всех,  кто  его
знал, и он вынужден был доказывать, что получил по почте письмо,  признанное
на суде возмутительной  подделкой,  дабы  предотвратить  обвинительный  акт,
которым угрожал ему коммодор, не подозревавший, что вся затея была придумана
и осуществлена Перигрином и его сообщниками.
     Следующим предприятием, в котором участвовал сей триумвират, был проект
напугать Траньона привидением, подготовленный  и  приведенный  в  исполнение
так. К шкуре большого быка Пайпс приладил кожаную маску самого  устрашающего
вида, растянутую на челюстях акулы, которую он привез с моря,  и  снабженную
парой больших  стекол  вместо  глаз.  За  этими  стеклами  он  поместил  две
тростниковых свечи и из смеси серы и селитры сделал запал,  который  укрепил
между двумя рядами зубов. Когда это снаряжение было закончено, он надел  его
темным вечером и,  следуя  за  коммодором  по  длинному  коридору,  где  ему
предшествовал Пери со свечой в руке, поджег фитилем свой фейерверк  и  начал
реветь, как бык. Мальчик, как было условлено, оглянулся, громко взвизгнул  и
уронил свечу, которая погасла  при  падении;  тогда  Траньон,  встревоженный
поведением своего племянника, воскликнул: "Тысяча чертей! Что случилось?" И,
повернувшись, чтобы узнать причину его испуга, узрел отвратительный призрак,
изрыгающий синее пламя, которое подчеркивало ужас этого зрелища. Траньон был
мгновенно охвачен паническим страхом, лишившим его рассудка; тем не менее он
как бы машинально поднял свой верный посох и  замахнулся  на  приближающийся
призрак с таким судорожным  напряжением,  что,  если  бы  удар  не  пришелся
случайно по одному из рогов, у мистера Пайпса не было бы  никаких  оснований
гордиться своей выдумкой. Несмотря  на  промах  коммодора,  он  не  преминул
пошатнуться от толчка и, страшась второго такого же  угощения,  подскочил  к
Траньону, дал ему подножку и удалился с большой поспешностью.
     Вот  тогда-то  Перигрин,  притворясь,  будто  опомнился,  и   изображая
смятение и испуг, побежал и позвал слуг на помощь их хозяину,  которого  они
нашли на полу обливающимся холодным потом, причем лицо его выражало  ужас  и
растерянность.  Хэтчуей  поднял  его  и,  утешив  стаканом   нантца,   начал
осведомляться о причине его расстройства, но в  ответ  не  мог  добиться  ни
слова от  своего  друга,  который  после  длинной  паузы,  в  течение  коей,
казалось, был погружен в глубокие размышления, промолвил вслух:
     - Клянусь богом, Джек! Вы  можете  говорить,  что  хотите,  но  будь  я
проклят, если это был не сам Дэви Джонс! Я  его  узнал  по  большим  круглым
глазам, по  трем  рядам  зубов,  по  его  рогам  и  хвосту  и  синему  дыму,
вырывавшемуся из ноздрей. Чего хочет от меня  это  гнусное  исчадие  ада?  Я
уверен, что никогда не совершал убийства, разве что по долгу  службы,  и  не
причинил зла ни единому человеку с той поры, как ушел в плавание.
     Согласно легендам моряков, Дэви  Джонс  -  дьявол,  господствующий  над
всеми злыми духами морской пучины, и его часто видели под  разными  личинами
восседающим  среди  снастей  перед  ураганом,  кораблекрушением  и   другими
катастрофами, нередкими на море,  и  предупреждающим  обреченную  несчастную
жертву о беде и  смерти.  Итак,  не  удивительно,  что  Траньон  был  крайне
взволнован визитом этого демона, который, по его мнению, предвещал  какое-то
страшное бедствие.




     Он впутывается по их совету в авантюру со сборщиком акциза, который  не
извлекает выгоды из своей собственной шутки

     Как бы ни была нелепа и необъяснима  эта  страсть,  побуждающая  людей,
которые в других отношениях великодушны и отзывчивы, огорчать и приводить  в
замешательство своих ближних, несомненно одно: наши сообщники были  одержимы
ею в такой мере, что, не довольствуясь шутками, уже разыгранными, продолжали
преследовать коммодора беспрерывно. Вспоминая свою жизнь,  подробности  коей
излагались им с наслаждением, он часто рассказывал историю о покраже  оленя,
в  которой,  будучи  легкомысленным  и  буйным  юнцом,  он  имел   несчастье
участвовать. Отнюдь не преуспев в этом предприятии,  он  и  его  сподвижники
были задержаны после упорного боя  со  сторожами  и  доставлены  к  местному
судье, который обошелся с Траньоном  весьма  оскорбительно  и  заключил  его
вместе с товарищами в тюрьму.
     Его родственники и в особенности дядя, от которого он  главным  образом
зависел,  отнеслись  к  нему  во  время  его  заключения  очень   строго   и
бесчеловечно и наотрез отказались вступиться за него, если  он  не  подпишет
письменного обязательства  отправиться  в  плавание  не  позднее  чем  через
тридцать дней после своего освобождения под страхом быть привлеченным к суду
как преступник. Надлежало либо подвергнуться этому  добровольному  изгнанию,
либо остаться в тюрьме всеми  отвергнутым  и  покинутым  и  все-таки  пройти
унизительную  судебную  процедуру,  которая  могла  окончиться   пожизненной
ссылкой. Поэтому он без долгих колебаний принял предложение родственника  и,
по его словам, был менее чем через месяц после своего освобождения отдан  на
волю ветра и воли.
     С  той  поры  он  никогда  не   вел   никакой   переписки   со   своими
родственниками, способствовавшими его изгнанию, и никогда не обращал  он  ни
малейшего внимания на смиренные просьбы и мольбы кое-кого из них, кто  падал
ниц перед ним по  мере  его  преуспеяния;  но  против  своего  дяди,  весьма
дряхлого и немощного, он затаил чувство злобы и часто  упоминал  его  имя  с
горчайшей ненавистью.
     Пери, будучи прекрасно знаком с подробностями этой истории, столь часто
им слышанной, предложил Хэтчуею нанять человека для того, чтобы тот явился к
коммодору с подложным рекомендательным письмом от ненавистного родственника,
- выдумка, которая, по всей вероятности, должна  была  доставить  величайшее
развлечение.
     Лейтенант одобрил план, и юный Пери сочинил  соответствующее  послание,
после чего приходский сборщик акциза, парень  очень  наглый  и  не  лишенный
юмора, которому Хэтчуей мог довериться, взялся  переписать  его  и  передать
собственноручно, а также разыграть роль человека, в чьих интересах оно якобы
было написано. Итак, однажды утром он явился в крепость по крайней  мере  за
два  часа  до  той  поры,  когда  Траньон  имел  обыкновение   вставать,   и
объявилПайпсу, впустившему его, что  у  него  есть  письмо  к  его  хозяину,
которое ему приказано передать из рук в руки. Едва было  об  этом  доложено,
как негодующий командир, которого разбудили для этой цели, начал  проклинать
вестника, нарушившего его покой, и поклялся, что не пошевельнется,  пока  не
придет ему время вставать. Это решение  было  передано  незнакомцу,  который
пожелал, чтобы слуга вернулся и сообщил: он имеет передать  столь  радостные
вести, что коммодор - в этом он уверен - счел бы себя щедро  вознагражденным
за беспокойство, даже если бы его подняли из могилы, чтобы их выслушать.
     Это уверение, как ни было оно приятно, оказалось бы бессильным  убедить
коммодора, если бы ему не сопутствовали увещания супруги, которые  неизменно
влияли на его поведение. Итак, он  выполз  из  постели,  впрочем  с  большой
неохотой; его закутали в халат и свели  вниз  по  лестнице,  причем  он  тер
глаза, отчаянно зевал и ворчал всю дорогу. Как только он просунул  голову  в
гостиную, незнакомец отвесил несколько неуклюжих поклонов и  с  ухмыляющейся
физиономией приветствовал его такими словами:
     - Ваш покорнейший слуга, благороднейший коммодор! Надеюсь, вы в  добром
здравии: вид у вас свежий и цветущий; и не случись этого несчастья  с  вашим
глазом, никто не пожелал бы увидеть в летний день более приятную физиономию.
Клянусь своей бессмертной душой, можно подумать, что  вам  еще  не  стукнуло
шестидесяти лет! Да поможет нам бог! Я бы признал в вас  Траньона,  если  бы
встретился с вами на равнине Солсбери, как говорит пословица!
     Коммодор, который был отнюдь не расположен наслаждаться  столь  дерзким
вступлением, прервал его в этом месте, сказав ворчливым тоном:
     - Вздор, вздор! Сейчас не время, братец, заниматься ненужной болтовней;
если вы не можете направить речь прямо к цели, заткните глотку и станьте  на
якорь. Мне сказали, что вы имеете нечто передать.
     - Передать! - воскликнул озорник. - Дьявол! Есть у меня для  вас  такая
весть, от которой самые внутренности возрадуются у вас в теле. Вот письмо от
дорогого  и  достойного  вашего  друга.  Возьмите  его,  причтите  и  будьте
счастливы. Да благословит бог его старое  сердце!  Можно  подумать,  что  он
возродился, как возрождаются орлы.
     Когда  любопытство  Траньона  было,  таким  образом,   возбуждено,   он
потребовал очки, приладил их, взял письмо и едва  успел  разглядеть  подпись
своего дяди, как отшатнулся, губы его искривились, и он задрожал всем  телом
от злости и удивления; однако, стремясь ознакомиться с содержанием  послания
от человека, который никогда до сей поры не тревожил его  никакими  вестями,
он постарался овладеть собой и прочел письмо, заключавшее в себе следующее:

     "Любящий мой племянник, я не сомневаюсь, что вы возрадуетесь,  узнав  о
том, что я пребываю в добром здравии, да так оно и должно быть, если принять
во внимание, каким снисходительным дядей был я для вас в дни вашей юности  и
сколь  мало  вы  этого  заслуживали,  ибо  всегда  были  развратным  молодым
человеком, склонным к порочным поступкам и дурному обществу, которое привело
бы вас к позорному концу, если бы я не позаботился отослать вас подальше  от
беды. Но письмо я пишу не  по  сему  поводу.  Податель  его,  мистер  Тимоти
Трикль, - дальний ваш родственник, сын кузины  вашей  тетки  Марджери  и  не
слишком обеспечен по части мирских благ. Он подумывает о том, чтобы съездить
в Лондон, поискать место в  акцизном  или  таможенном  управлении,  если  вы
порекомендуете его какой-нибудь влиятельной особе из ваших знакомых и дадите
малую толику на его содержание, пока он не будет обеспечен. Я не сомневаюсь,
племянник, что вы рады будете услужить ему,  хотя  бы  только  из  уважения,
какое  вы  питаете  ко  мне,  который  остается,  любящий  племянник,  вашим
благосклонным дядей и готовым к услугам
     Тобайа Траньоном",

     Даже  для  самого  неподражаемого  Хогарта  трудной  было  бы   задачей
изобразить нелепое выражение коммодорского лица в то время, как он читал это
письмо. Изумление, бешенство, мстительная усмешка - все  это  отразилось  на
его физиономии. Наконец, он отхаркнул с невероятным  напряжением  междометие
"а!" и излил свое негодование:
     - Наконец-то я стою борт о борт  с  вами,  старый  вонючий  скряга!  Вы
лжете, вшивое суденышко, лжете - вы сделали все, что  было  в  ваших  силах,
чтобы пустить меня ко дну, когда я  был  юнцом.  А  что  касается  разврата,
порочности и дурного общества, то вы, мошенник, опять чертовски солгали;  во
всем графстве не было более миролюбивого парня, и я, видите ли, не бывал  ни
в каком дурном обществе, кроме вашего. Поэтому вы, Трикль, или как  вас  там
зовут, передайте старому мошеннику, который прислал вас сюда, что я плюю ему
в физиономию и называю его клячей; что я разрываю  его  письмо  в  клочья  и
попираю их ногами так же, как попирал бы и его собственную поганую тушу!
     И, говоря это, он в приступе бешенства отплясывал на  обрывках  бумаги,
которые  разбросал  полкомнате,  к  невыразимому  удовольствию  триумвирата,
созерцавшего сцену.
     Сборщик акциза, поместившись между ним и дверью, которая была оставлена
открытой на случай бегства,  притворился  крайне  растерянным  и  изумленным
таким его поведением, промолвив с удрученным видом:
     - Боже, смилуйся надо мной! Так вот как вы поступаете со своей родней и
с рекомендацией вашего лучшего друга! Поистине и благодарность и добродетель
покинули сей грешный мир! Что скажут кузен Тим,  и  Дик,  и  Том,  и  добрая
мамаша Пипкин, и ее дочери, кузины Сью, и Прю, и  Пег,  и  вся  прочая  наша
родня, когда услышат о возмутительном приеме, какой я  встретил?  Вспомните,
сэр, что неблагодарность хуже,  чем  грех  колдовства,  как  мудро  замечает
апостол, и не отсылайте меня прочь столь не по-христиански, возлагая  тяжкое
бремя вины на свою бедную грешную душу.
     - А вы, братец Трикль, крейсируете в поисках, где бы ошвартоваться,  не
так ли? - перебил его Траньон. - Мы вам найдем место  в  одну  секунду,  мой
мальчик. Эй, Пайпс, возьмите этого наглого сукиного сына и пришвартуйте  его
к позорному столбу во дворе. Я вам покажу, как будить меня по  утрам  такими
дерзкими вестями!
     Пайпс, который хотел продлить игру так, как  и  не  грезилось  сборщику
акциза, мгновенно схватил его и исполнил приказ своего  командира,  несмотря
на  все  кивки  акцизника,  подмигиванье  и  выразительные  жесты,   которых
боцманмат отнюдь не желал понимать; итак, сборщик начал раскаиваться  в  той
роли,  какую  играл  в  этом  представлении,  грозившем   окончиться   столь
трагически, и стоял привязанный к  столбу,  в  весьма  неприятном  состоянии
духа, частенько бросая скорбный взгляд через левое плечо пока Пайлс ходил за
кошкой, и ожидая освобождения благодаря вмешательству  лейтенанта,  который,
однако,  не  показывался.  Том,  вернувшись  с  орудием  наказания,   раздел
преступника в одну секунду и, шепнув тому на  ухо,  что  ему  очень  грустно
исполнять эту обязанность, но даже ради спасения  своей  души  он  не  смеет
ослушаться приказания командира, взмахнул плетью над головой  и  удивительно
ловко опустил ее на спину и плечи виновника с такою силой,  что  обезумевший
сборщик задрыгал ногами и отчаянно заревел от боли к  великому  удовольствию
зрителей. Когда, наконец, с него почти содрали кожу от задницы  до  затылка,
Хэтчуей, который до сей поры умышленно отсутствовал, появился  во  дворе  и,
вступившись за него, уговорил Траньона отозвать палача и приказал освободить
преступника. Сборщик  акциза,  взбешенный  происшедшей  с  ним  катастрофой,
грозил отомстить своим нанимателям, откровенно признавшись  в  заговоре,  но
когда лейтенант дал ему понять, что, действуя  таким  образом,  он  на  себя
самого навлечет судебное преследование за мошенничество, подделку  документа
и самозванство, он рад был примириться со  своим  несчастьем  и  улизнул  из
крепости, напутствуемый залпом проклятий, посланных коммодором, который  был
чрезвычайно рассержен причиненным ему беспокойством и неприятностью.




     Коммодор обнаруживает козни заговорщиков  и  нанимает  воспитателя  для
Перигрина, которого помещает в винчестерскую школу

     Это было  отнюдь  не  самое  тяжелое  огорчение,  какое  он  перенес  в
результате неустанных трудов и неистощимой фантазии своих мучителей, которые
изводили  его  столь  разнообразными  злостными  выходками,  что  он   начал
предполагать, будто все дьяволы в аду  сговорились  нарушить  его  покой,  и
потому стал задумываться и размышлять на эту тему.
     Думая об этом, припоминая  и  сравнивая  неприятности,  которые  он  за
последнее время перенес, коммодор не мог не заподозрить,  что  иные  из  них
были измышлены с целью ему досадить; а так  как  он  имел  понятие  о  нраве
лейтенанта и был знаком с талантами Перигрина, то и порешил впредь наблюдать
за обоими с величайшей заботливостью и  осмотрительностью.  Это  решение,  а
также неосторожное поведение заговорщиков,  которых  к  тому  времени  успех
сделал неосмотрительными и безрассудными, привело к желаемому результату. Он
в короткий срок обнаружил участие Пери в новом заговоре и с  помощью  легких
наказаний и великого  множества  угроз  вырвал  у  него  признание  во  всех
проделках,  к  которым  тот  был  причастен.  Коммодор  был  ошеломлен  этим
открытием и так разгневан на Хэтчуея за роль, какую тот сыграл во всем,  что
подумывал, не потребовать ли  удовлетворения  на  шпагах  и  пистолетах  или
уволить его из крепости и немедленно отказаться от всякой дружбы с  ним.  Но
он так привык  к  обществу  Джека,  что  не  мог  без  него  жить,  и  после
размышлений,  сообразив,  что  все  содеянное  им  было  скорее  проявлением
распущенности, чем злобы, и он сам не прочь был бы посмеяться, если  бы  это
проделали с кем-нибудь другим, он решил задушить в  себе  чувство  досады  и
простереть свое прощение даже на Пайпса, которого при первой вспышке  считал
более  преступным,  чем  простого  мятежника.  Этому  решению  сопутствовало
другое, которое казалось ему крайне необходимым для его целей и  на  котором
сходились интересы как его собственные, так и его племянника.
     Перигрин, которому шел теперь тринадцатый год, сделал такие успехи  под
руководством Дженингса, что частенько рассуждал о  грамматике  и,  казалось,
одерживал иной раз верх в споре с приходским священником, который,  несмотря
на  признанное  превосходство  своего  противника,   отдавал   должное   его
дарованиям, каковые, как уверял он мистера Траньона, заглохнут от недостатка
ухода за ними, если мальчик  не  будет  немедленно  послан  для  продолжения
занятий в какой-нибудь соответствующий питомник науки.
     Эту мысль не раз внушала коммодору и миссис Траньон, которая, не говоря
уже об уважении, какое она  питала  к  мнению  священника,  имела  основания
желать, чтобы в доме не было Перигрина, чей пытливый нрав начинал ей внушать
серьезные  опасения.  Побуждаемый  этими  мотивами,  которым   сопутствовали
просьбы самого юноши, страстно желавшего увидеть свет, дядя решил  отправить
его незамедлительно в Винчестер, под непосредственным надзором ируководством
гувернера,  которому  он  предложил   для   этой   цели   весьма   приличное
вознаграждение. Сей джентльмен, по имени мистер Джекоб Джолтер, был школьным
товарищем приходского священника, который рекомендовал  его  миссис  Траньон
как особу весьма достойную и ученую и во всех  отношениях  способную  занять
должность наставника. Добавил он также, в виде похвалы, что это был  человек
примерной набожности и чрезвычайно ревнующий о славе церкви, членом  которой
он являлся, нося много лет духовный сан, хотя  в  ту  пору  он  не  исполнял
никаких обязанностей священника. Действительно, рвение мистера Джолтера было
столь пламенно, что иной раз  одерживало  верх  над  его  благоразумием;  он
принадлежал к Высокой церкви  и,  следовательно,  был  недоволен,  а  потому
чувство  обиды  выросло  у   него   в   непобедимое   предубеждение   против
существующего порядка вещей, предубеждение, благодаря которому  он  смешивал
государство с церковью и иногда  приходил  к  ошибочным,  чтобы  не  сказать
нелепым, выводам; но в общем это был  человек  высокой  морали,  сведущий  в
математике  и  схоластическом  богословии  -  науках,  которые   отнюдь   не
содействовали смягчению и укреплению его брюзгливого и сурового нрава.
     После того как этому джентльмену  поручили  надзирать  за  образованием
Пери, были  сделаны  приготовления  к  их  отъезду,  а  Том  Пайпс,  по  его
собственной просьбе, облачен в ливрею и назначен лакеем молодого сквайра. Но
до их отбытия коммодор  любезно  сообщил  о  своем  проекте  мистеру  Пиклю,
который одобрил этот план, хотя не посмел повидаться с мальчиком, так сильно
был он запуган протестами своей жены, чье отвращение к первенцу  делалось  с
каждым днем все более глубоким и  необъяснимым.  Этому  противоестественному
капризу как будто способствовало  одно  обстоятельство,  которое,  казалось,
скорее должно было победить ее антипатию. Второй ее сын, Гем,  которому  шел
теперь четвертый год, был рахитичен с колыбели и  столь  же  непривлекателен
внешне, сколь приятна была наружность Пери. По мере того как развивалось это
уродство, росла и материнская любовь, а злобная ее ненависть к другому сыну,
казалось, возрастала в той же пропорции.
     Отнюдь не разрешая Пери пользоваться обычными привилегиями ребенка, она
не допускала, чтобы он приближался к дому своего отца, выражала беспокойство
всякий раз, когда  случайно  упоминали  его  имя,  чувствовала  дурноту  при
похвалах ему и во всех отношениях держала себя, как злейшая мачеха.  Правда,
она уже отказалась  от  нелепой  фантазии,  будто  он  был  самозванцем,  но
по-прежнему не скрывала, что гнушается им, словно и в самом деле считала его
самозванцем; а если кто-нибудь выражал желание узнать причину ее странной  и
непонятной неприязни, она всегда раздражалась и сердито отвечала, что у  нее
есть для этого основания, о которых она не обязана говорить.  Мало  того,  в
такой мере была она заражена  этой  дурной  страстью,  что  прервала  всякие
сношения со своей золовкой и коммодором,  так  как  они  не  лишили  бедного
ребенка своей поддержки и покровительства.
     Однако ее злоба была беспомощна благодаря любви и  щедрости  коммодора,
который, приняв Пери, как родного  сына,  снабдил  его  всем  необходимым  и
доставил вместе  с  его  гувернером  в  своей  собственной  карете  к  месту
назначения, где они  поселились,  как  подобает  джентльменам,  и  все  было
устроено сообразно их желаниям.
     Миссис Траньон вела себя весьма благопристойно при отбытии  племянника,
которому она, со многими благочестивыми советами и предписаниями слушаться и
почитать  своего  наставника,  презентовала  брильянтовое  кольцо  невысокой
стоимости и золотую медаль в знак  своей  любви  и  уважения.  Что  касается
лейтенанта, то он ехал с ним в карете;  и  таковы  были  дружеские  чувства,
какие питал он к Пери, что, когда коммодор, достигнув  цели  своей  поездки,
предложил вернуться, Джек наотрез отказался ему сопутствовать  и  сообщил  о
своем решении остаться там, где был.
     Траньон был крайне потрясен этим заявлением, так как Хэтчуей  стал  для
него незаменимым чуть ли не во всех случаях жизни, и он предчувствовал,  что
не в силах  будет  обходиться  без  его  общества.  Немало  огорченный  этим
соображением, он уныло устремил свой глаз на лейтенанта, жалобно говоря:
     - Как! Теперь вы меня  покидаете,  Джек,  после  того,  как  мы  вместе
выдержали столько сильных штормов? Будь прокляты мои  конечности!  Я  считал
вас человеком с  более  честным  сердцем.  Я  смотрел  на  вас  как  на  мою
фок-мачту, а на Тома Пайпса - как на мою бизань; теперь его унесло; если  то
же случится и с вами, а мой стоячий такелаж ни к черту не годен,  я,  знаете
ли, пойду ко дну при первом же шквале. Черт бы вас побрал! В случае, если  я
нанес вам обиду, неужели вы  не  можете  сказать  прямо,  и  я  принесу  вам
извинения.
     Джек, стыдясь открыть подлинные свои мысли,  после  недолгих  колебаний
отвечал смущенно и бессвязно:
     - Будь я проклят! Не в этом дело. Конечно, вы всегда обращались со мной
как с офицером, это я обязан признать, чтобы воздать  должное  дьяволу,  как
говорит пословица; но, несмотря на все это, дело заключается сейчас  в  том,
что я и сам подумываю поступить в школу, изучить вашу латинскую тарабарщину,
ибо, как говорит пословица, лучше исправиться поздно,  чем  никогда.  А  мне
сообщили, что здесь можно получить за деньги больше, чем где бы то ни было.
     Тщетно старался Траньон доказать нелепость поступления в  школу  в  его
годы, утверждая, что мальчики будут подшучивать над ним и что  он  сделается
посмешищем для всех; он упорствовал в своем  решении  остаться,  и  коммодор
охотно прибег к посредничеству Пайпса и Пери, которые воспользовались  своим
влиянием на Джека и в конце концов уговорили его вернуться в крепость, после
того как Траньон обещал предоставить  ему  возможность  навещать  их  раз  в
месяц. Когда это условие было  оговорено,  он  и  его  друг  распрощались  с
учеником, гувернером и слугой  и  наутро  отправились  домой,  куда  прибыли
благополучно в тот же вечер.
     Столь велико было нежелание Хэтчуея  расставаться  с  Перигрином,  что,
говорят, он впервые в жизни прослезился при прощании; известно мне,  что  на
обратном  пути,  после  долгого  молчания,  которое  коммодор  и  не   думал
прерывать, он неожиданно воскликнул:
     - Будь я проклят, если этот щенок не подсыпал мне  какого-то  снадобья,
чтобы заставить меня полюбить его!
     Действительно, было что-то сходное в характере этих  двух  друзей,  что
неизменно давало о себе знать впоследствии, какова  бы  ни  была  разница  в
образовании, положении и связях.




     Перигрин отличается среди своих школьных товарищей, разоблачает  своего
наставника и привлекает к себе особое внимание директора

     Оставленный, таким образом, для продолжения своих занятий,  Перигрин  в
короткий срок отличился не только благодаря своей  сообразительности,  но  и
благодаря  той  злонамеренной  и  плодовитой  фантазии,  изобильные  примеры
которой мы уже приводили. Но в той новой сфере, куда он  попал,  было  много
подобных светил, а посему таланты его, пока он был предоставлен самому себе,
не были так примечательны, какими стали теперь, когда они вобрали и отразили
лучи целого созвездия.
     Сначала он ограничивался насмешками, упражняя свои способности на своем
собственном наставнике, который привлек его  внимание  попытками  приправить
его ум некоторыми политическими максимами, ошибочность коих у  него  хватило
ума заметить. Вряд ли проходил хоть один день, чтобы  он  не  нашел  способа
сделать мистера Джолтера  посмешищем:  упорные  его  предубеждения,  нелепое
тщеславие, неуклюжая важность  и  незнание  людей  доставляли  неисчерпаемый
материал для шуток, придирок и насмешек  ого  ученика,  который  никогда  не
упускал случая посмеяться и других посмешить на его счет.
     Во время их пирушек, подливая ему  бренди  в  вино,  он  втягивал  сего
педагога в дебош, и тот  терял  благоразумие,  навлекая  на  себя  порицание
присутствующих. Иногда, если  в  разговоре  касались  сложных  вопросов,  он
применял к педагогу  сократовский  метод  опровержения  и,  якобы  добиваясь
разъяснений, путем искусных, сбивающих с толку вопросов незаметно  заставлял
его противоречить самому себе.
     Последние остатки власти, которую наставник до сей  поры  сохранял  над
Перигрином, вскоре исчезли, а вместе с тем исчезли и церемонии  между  ними;
все предписания мистера  Джолтера  излагались  в  форме  дружеских  советов,
которые питомец мог либо принять, либо отвергнуть по  собственному  желанию.
Итак, не удивительно, что Перигрин дал волю своим наклонностям  и  благодаря
уму и предприимчивому нраву стал  заметной  фигурой  в  школе  среди  героев
младшего возраста.
     Не пробыв и года в Винчестере, он прославился столь  многими  подвигами
вопреки всем законам и правилам заведения, что сверстники взирали на него  с
восторгом и даже избрали его йих, или вождем. В скором времени  слух  о  его
славе дошел до директора, который послал за мистером Джолтером, сообщил  ему
полученные сведения и  потребовал,  чтобы  тот  обуздал  живой  нрав  своего
питомца и впредь удвоил бдительность, в противном случае он принужден  будет
подвергнуть его ученика публичному наказанию для блага школы.
     Гувернер, зная о своей  собственной  беспомощности,  был  не  на  шутку
смущен таким распоряжением, которое не в его власти было провести с  помощью
каких-нибудь принудительных мер.
     Посему  он  вернулся  домой  в  глубокой  задумчивости  и,  по   зрелом
размышлении,  решил  пожурить  Перигрина  в  самых  дружеских  выражениях  и
попытаться,  чтобы  тот  отказался  от  проделок,  которые   могли   пагубно
отозваться на его репутации и интересах. Он откровенно сообщил  ему  предмет
беседы с директором, изобразил тот позор, какой он может  на  себя  навлечь,
пренебрегая этим предостережением, и, напомнив ему о его положении, намекнул
на последствия коммодорского гнева, если тот  принужден  будет  осудить  его
поведение.  Это  внушение  произвело  тем  большее  впечатление,   что   оно
сопровождалось многими изъявлениями дружбы и участия. Юный джентльмен был не
так туп, чтобы не понять разумности совета  мистера  Джолтера,  которому  он
обещал следовать, ибо гордость его была в этом заинтересована, и  он  считал
свое исправление единственным  средством  избегнуть  позора,  одна  мысль  о
котором была ему невыносима.
     Воспитатель,  видя  его  столь  рассудительным,   воспользовался   этим
моментом сосредоточенности и,  дабы  предотвратить  рецидив,  предложил  ему
заняться какой-нибудь увлекательной наукой, которая даст развлечение его уму
и постепенно оторвет его от тех знакомств, какие вовлекли  его  во  все  эти
беспокойные  авантюры.  Для  этой  цели,  восторженно   восхваляя   ее,   он
порекомендовал математику,  доставляющую  более  целесообразные  и  разумные
радости юношескому воображению, чем какой-либо иной предмет изучения, и даже
начал в тот же день читать с ним Эвклида.
     Перигрин принялся за эту отрасль науки с тем пылким прилежанием,  какое
обычно проявляют мальчики при перемене занятий; но он  едва  успел  оставить
позади pons asinorum {Мост ослов  (лат.)},  как  рвение  его  уже  ослабело;
проверка истины путем доказательств не дала ему  той  восторженной  радости,
какою наставник тешил его надежды; и, не дойдя еще до сорок седьмой теоремы,
он начал мрачно зевать, без  конца  корчить  гримасы  и  считал  себя  скупо
вознагражденным за внимание, когда приобщился  великому  открытию  Пифагора,
доказавшего, что квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов. Однако он
стыдился  потерпеть  неудачу  в  своем  предприятии  и  трудился  с  большой
настойчивостью, пока не одолел первых четырех книг, не усвоил  тригонометрии
с методом алгебраического  исчисления  и  не  изучил  принципов  съемки;  но
никакими доводами нельзя  было  склонить  его  к  продолжению  занятий  этой
наукой, и он обратился  с  сугубой  охотой  к  своим  прежним  развлечениям,
подобно ручью, который, будучи запружен, накапливает силы  и,  хлынув  через
насыпь, низвергается с сугубой стремительностью.
     Мистер  Джолтер  созерцал  это  с  удивлением  и  грустью,  он  не  мог
противостоять потоку.  Поведение  Перигрина  теперь  свелось  к  чередованию
своевольных и бесстыдных поступков; проказа сменялась проказой, и  проступок
следовал за проступком с поразительной быстротой. Ежедневно подавали на него
жалобы,  тщетны  были  предостережения,  сделанные  наставником  наедине,  и
угрозы, брошенные  учителями  публично;  он  пренебрегал  первыми,  презирал
вторые, закусил удила и в своем разбеге дошел  до  такой  дерзости,  что  по
этому  поводу  было  созвано  совещание,  на  котором  решили  смирить   сей
непокорный дух жестокой и позорной поркой за первый же проступок,  какой  он
совершит. В то же время было предложено мистеру Джолтеру написать  от  имени
директора коммодору, предлагая ему удалить Тома Пайпса  от  его  племянника,
ибо названный Пайпс является главным действующим лицом и  подстрекателем  во
всех его  преступлениях,  а  также  положить  конец  ежемесячным  посещениям
изувеченного лейтенанта, который не преминул воспользоваться  разрешением  и
являлся пунктуально в назначенный день, всегда  имея  наготове  какую-нибудь
новую выдумку. Действительно,  к  тому  времени  мистер  Хэтчуей  был  также
хорошоизвестен и гораздо более  любим  всеми  школярами,  чем  директор,  их
обучавший, и всегда  его  приветствовала  толпа  мальчиков,  которые  обычно
следовали за Перигрином, когда тот шел встречать своего друга,  и  провожали
его до дому, во всеуслышание выражая свою радость и одобрение.
     Что касается Тома Пайпса,  то  он  был  не  столько  слугой  Перигрина,
сколько распорядителем увеселений для всей школы. Он появлялся  на  всех  их
пирушках и руководил их развлечениями, решал споры между мальчиками,  словно
имел полномочия за большой печатью. Он регулировал их состязания  с  помощью
своей дудки, преподавал младшим мальчикам игры в "три горошины",  чехарду  и
орлянку; посвящал мальчиков постарше в тайну  крибиджа  и  "все  четыре",  а
также в тактику взятия приступом замка, разыгрывая комедию принца  Артура  и
другие пантомимы, как представляют их обычно  на  море,  и  обучая  старших,
которые прозывались "буянами", орудовать  дубинкой,  отплясывать  сентджилс,
пить флип, курить табак. Эти достоинства сделали Пайпса столь необходимым  и
приятным для школяров, что, не говоря о заинтересованности в этом деле Пери,
его увольнение могло вызвать опасное волнение в школе. Поэтому Джолтер, зная
о  большом  влиянии  Пайпса,  уведомил  своего  питомца  о   полученных   им
предписаниях и очень откровенно спросил, как  следует  ему  приводить  их  в
исполнение, ибо он не смел  писать  коммодору  без  такого  предварительного
сообщения, опасаясь, что молодой джентльмен, едва успев  пронюхать  об  этом
деле, последует его примеру и познакомит своего дядю с некоторыми эпизодами,
которые в интересах наставника надлежало оставить неразоблаченными. Перигрин
был того мнения, что он, Джолтер, не должен утруждать себя писанием каких бы
то ни было жалоб, а в случае расспросов  директора  пусть  уверит  его,  что
исполнил его желание; в то же время он дал торжественное обещание вести себя
впредь с такой осмотрительностью, что у директора не будет  никакого  повода
возобновлять расследование.  Его  решение,  сопровождавшее  это  вынужденное
обещание, было слишком неустойчиво, чтобы остаться в силе,  и  не  прошло  и
двух недель, как наш юный герой оказался вовлеченным в авантюру, из  которой
он не мог выпутаться с сопутствовавшей ему обычно удачей.




     Он принимает участие в опасной стычке с садовником.  -  Устремляется  к
более высоким целям, становится  кавалером  и  заводит  знакомство  с  Эмили
Гантлит

     Он и несколько его товарищей, гуляя в пригороде, вошли однажды в сад и,
удовлетворив свой аппетит, пожелали узнать, сколько  должны  они  внести  за
сорванные плоды. Садовник запросил, по их мнению, непомерную цену, а они, не
скупясь на ругательства, отказались ее заплатить. Крестьянин, будучи угрюмым
и несговорчивым, настаивал на своем праве, причем ругательства его  были  не
менее вульгарны и красноречивы. Его гости попытались  отступить;  завязалась
драка, в которой Перигрин потерял шляпу, а садовник,  подвергаясь  опасности
благодаря численности  врагов,  крикнул  жене,  чтобы  та  отвязала  собаку,
которая мгновенно бросилась на помощь хозяину и, укусив за ногу одного и  за
плечо  другого,  обратила  в   бегство   школяров.   Взбешенные   нанесенным
оскорблением, они добились подкрепления у своих друзей и с Томом Пайпсом  во
главе вернулись на поле битвы. Противник, видя их  приближение,  кликнул  на
помощь своего помощника, который работал в другом конце участка, и  вооружил
его мотыгой, тогда как сам завладел  киркой,  запер  калитку  и,  защищенный
сфлангов своим слугой и мастифом, неустрашимо ждал атаки. Он не  простоял  в
этой оборонительной  позиции  и  трех  минут,  как  Пайпс  -  главная  опора
неприятеля - приблизился с великой неустрашимостью к  воротам  и,  с  силой,
разрушительной, как петарда, ударил ногой в  калитку,  которая  была  не  из
прочных, расщепив ее на тысячу кусков. Этот неожиданный сокрушительный  удар
немедленно воздействовал на помощника садовника, который отступил с  большой
поспешностью и удрал через заднюю дверь. Но хозяин, как некий Геркулес,  сам
поместился в бреши; и когда Пайпс, размахивая дубиной, шагнул вперед,  чтобы
вступить с ним в бой, тот опустил свое оружие с такой энергией  и  ловкостью
на его  голову,  что,  будь  череп  Пайпса  более  уязвим,  железное  острие
раскроило бы ему башку пополам. Но  она  была  защищена  крепким  сводом,  и
оружие ударилось о кость с такой поразительной силой, что удар высек  искры.
И пусть недоверчивый читатель не подвергает сомнению этот феномен,  пока  не
прочтет замечательной  книжки  Питера  Колбена  "Естественная  история  мыса
Доброй Надежды", где туземцы обычно пользуются для высекания огня  берцовыми
костями львов, убитых в этой части Африки.
     Пайпс, слегка ошарашенный, но отнюдь не выбитый из строя  этим  ударом,
мгновенно ответил на любезность своей дубинкой, которая, не отклони поспешно
садовник  головы,  положила  бы  противника  бездыханным  поперек   его   же
собственного порога; но, по счастью,  садовник  принял  салют  правым  своим
плечом, которое треснуло под  ударом,  и  кирка  тотчас  же  выпала  из  его
онемевшей руки. Видя это и не желая  терять  завоеванное  преимущество,  Том
ударил головой в грудь этого сына земли и сбил его с ног, будучи сам  в  тот
же момент атакован мастифом, который вцепился в его бедро. Ощущая неудобство
от этого нападения с тыла,  он  отдал  простертого  садовника  мщению  своих
сообщников,  которые  хлынули  на  него  толпой,  и,  повернувшись,  схватил
свирепое животное обеими руками за горло, которое сжимал с такой невероятной
силой и упорством, что собака разжала зубы, язык вывалился у нее  из  пасти,
кровь брызнула из глаз, и она повисла безжизненной тушей в руках победителя.
     Счастье для ее хозяина, что она  перестала  существовать,  ибо  к  тому
времени он был атакован таким полчищем врагов, что на теле его едва  хватало
места для всех кулаков, какие по нем барабанили, вследствие чего,  выражаясь
вульгарно, из него чуть дух не вышибли, прежде чем Пайпс удосужился за  него
вступиться и убедил обидчиков оставить садовника в покое, заявив,  что  жена
пошла бить тревогу по соседству и,  весьма  возможно,  им  будет  прегражден
обратный путь. В конце концов они уступили его увещаниям и двинулись домой с
триумфом, оставив садовника в объятиях его матери - земли, с которой  он  не
имел сил встать, пока не был поднят своей  неутешной  супругой  и  друзьями,
призванными ею на помощь. Среди них  был  кузнец,  он  же  коновал,  который
занялся его остовом: освидетельствовав каждую его  конечность,  он  объявил,
что все кости целы, и, достав  свой  шнипер,  сделал  ему  тут  же  обильное
кровопускание. Затем его перенесли на кровать, с которой он не  в  состоянии
был подняться в течение целого месяца.
     Его семья обратилась в  приходской  совет,  и  была  официально  подана
жалоба директору школы, а Перигрин был изображен коноводом тех, кто совершил
это  зверское  нападение.  Немедленно  начали  следствие,  и  когда   пункты
обвинения были вполне доказаны, нашего героя приговорили  к  жестокой  порке
пред лицом всей школы. Это был позор, одну мысль о котором не могло  вынести
его гордое сердце. Он решил, что лучше убежать, чем подвергнуться  каре,  на
которую был обречен; когда же он открыл свои мысли  сообщникам,  те  обещали
все до единого помочь ему и либо избавить его от экзекуции,  либо  разделить
его судьбу.
     Доверяя этому дружескому заявлению,  он  казался  беззаботным  в  день,
назначенный для наказания, и, когда его вызвали для приведения  приговора  в
исполнение,  направился  к  месту  действия  в   сопровождении   большинства
школяров, которые поведали о своем решении  директору  и  выразили  желание,
чтобы Перигрин был  прощен.  Директор  отвечал  с  тем  достоинством,  какое
приличествовало его положению, указал на нелепость и наглость их требования,
попрекнул  их  за  дерзкий  поступок  и  велел  мальчикам  расходиться.  Они
повиновались его приказанию, и наш злосчастный герой был публично высечен in
terrorem {Для устрашения (лат.).} всем, кого это могло касаться.
     Этот  позор  произвел  весьма  сильное  впечатление  на  ум  Перигрина,
который, оставив к тому времени позади четырнадцатый год своей жизни,  начал
усваивать гордость и чувства мужчины.  Столь  унизительно  заклейменный,  он
стыдился появляться, как  прежде,  на  людях;  он  был  разгневан  на  своих
товарищей за измену и нерешительность и погрузился в глубокую  задумчивость,
длившуюся несколько недель, на протяжении коих он порвал  свои  мальчишеские
связи  и  сосредоточился  на  предметах,  которые  считал  более  достойными
внимания.
     Во время гимнастических упражнений, которые  он  проделывал  с  большим
искусством, он заключил дружбу с несколькими  юношами,  значительно  старше,
чем он; одобрив его манеры и честолюбивый ум,  они  ввели  его  в  галантное
общество, завладевшее его  воображением.  От  природы  он  был  на  редкость
приспособлен к преуспеянию в такого рода авантюрах;  помимо  привлекательной
наружности,   выигрывавшей    с    годами,    он    отличался    благородной
самоуверенностью, милой жестокостью, которая придает  цену  победе  женщины,
имевшей счастье его поработить,  безграничной  щедростью  и  запасом  юмора,
который неизменно нравился. Не было у него также недостатка в более солидных
знаниях; сверх ожидания он извлек пользу из своих занятий, и  наряду  с  той
разумной разборчивостью, которая служит залогом вкуса и благодаря которой он
понимал  и  ценил  красоты  классиков,  он  уже   дал   несколько   образцов
многообещающего поэтического таланта.
     С такой наружностью и такими качествами не чудо, что наш герой  привлек
внимание и расположение юных Делий в городе, чьи сердца только что  начинали
устремляться к чему-то, им неведомому. Были наведены справки касательно  его
состояния, и как только стали известны его виды  на  будущее,  все  родители
принялись приглашать его и ласкать, тогда как их дочери соперничали  друг  с
другом, обращаясь с ним с особой любезностью. Он  внушал  любовь  и  желание
соревноваться, где бы ни появлялся; за этим, разумеется, следовали зависть и
ревнивое бешенство; итак, он сделался очень желанным, хотя и  очень  опасным
знакомым. Сдержанность его не была равна его  успеху;  тщеславие  руководило
его страстями, рассеивая его внимание, которое в противном случае  могло  бы
привязать его к одному предмету, и он был одержим  желанием  умножать  число
своих побед. С этою  целью  он  посещал  общественные  гулянья,  концерты  и
ассамблеи, одевался роскошно и по  моде,  устраивал  вечеринки  для  леди  и
подвергался величайшей опасности стать самым отъявленным фатом.
     Покуда его репутация колебалась,  вызывая  насмешки  одних  и  уважение
других,  случилось  событие,  которое,  сосредоточив  его  мысли  на   одном
предмете, отвлекло его  от  этих  суетных  утех,  какие  со  временем  могли
низвергнуть его в бездну безумия и унижения. Когда он  присутствовал  как-то
вечером на балу, который в пору скачек  всегда  давали  для  леди,  человек,
исполнявший обязанности церемониймейстера,  зная,  как  любит  мистер  Пикль
выставлять себя напоказ, подошел к нему и сказал, что в  другом  конце  залы
находится прелестная молодая девушка, которая, по-видимому, очень хотела  бы
танцевать  менуэт,   но   нуждается   в   кавалере,   ибо   джентльмен,   ее
сопровождающий, обут в cапоги.
     Так как тщеславие Перигрина было пробуждено этим сообщением,  он  пошел
посмотреть на  молодую  леди  и  был  восхищен  ее  красотой.  Она  казалась
ровесницей ему, была высокого роста, прекрасно  сложена,  хотя  и  худощава,
волосы у нее были каштановые и такие густые, что даже варварская прическа не
могла воспрепятствовать тому, чтобы они затеняли  с  обеих  сторон  ее  лоб,
высокий и чистый; контур  ее  лица  был  овальный,  нос  с  очень  маленькой
горбинкой, которая увеличивала одухотворенность и  благородство  ее  облика;
рот у нее был маленький, губы пухлые, сочные и восхитительные, зубы ровные и
белые, как снег, цвет лица удивительно нежный и здоровый, а ее большие живые
голубые глаза  излучали  ласку.  Выражение  лица  у  нее  было  одновременно
повелительное  и  чарующее,  манеры  вполне  аристократические,  и  вся   ее
внешность столь обаятельна, что наш юный Адонис взглянул и был порабощен.
     Едва опомнившись от  изумления,  он  приблизился  к  ней  с  грациозной
почтительностью и спросил, не окажет ли она  ему  честь  пройтись  с  ним  в
менуэте. Она, по-видимому, была  чрезвычайно  довольна  его  приглашением  и
очень  охотно  согласилась  на  его   просьбу.   Эта   пара   была   слишком
примечательна, чтобы избежать особого внимания присутствующих: мистера Пикля
очень хорошо знали  почти  все,  находившиеся  в  зале,  но  его  дама  была
совершенно новым лицом для всех  леди,  присутствующих  на  ассамблее.  Одна
шепнула: "У нее хороший цвет лица, но не кажется  ли  вам,  что  она  слегка
косит?"; другая посочувствовала  ей  по  поводу  ее  мужского  носа,  третья
сказала, что она неуклюжа, ибо редко бывает в обществе;  четвертая  заметила
что-то очень дерзкое в ее физиономии; короче, не осталось  у  нее  ни  одной
красивой черты, которую завистливый глаз не превратил бы в изъян.
     Мужчины, однако, смотрели на нее иными глазами:  ее  появление  вызвало
среди них дружный шепот одобрения; они окружили место, где она танцевала,  и
были восхищены ее грациозными движениями. Занимаясь  воспеванием  ей  хвалы,
они выражали неудовольствие по поводу удачи ее кавалера, -  они  посылали  к
черту того маленького жеманного  щеголя,  слишком  поглощенного  созерцанием
своей собственной особы, чтобы заметить или заслужить милости судьбы. Он  не
слыхал и, стало быть, не мог досадовать на  эти  обвинения;  но  покуда  они
воображали, что он потворствует своему тщеславию, более благородная  страсть
овладела его сердцем.
     Вместо  той  капризной  веселости,  которая  отличала  его,  когда   он
появлялся  в  обществе,  он   обнаруживал   теперь   признаки   смущения   и
озабоченности; он танцевал с волнением,  которое  мешало  его  движениям,  и
краснел до ушей при каждом неверном па, им сделанном. Хотя  эта  необычайная
тревога осталась не  замеченной  мужчинами,  она  не  могла  ускользнуть  от
внимания  леди,  которые  наблюдали  ее  как   с   удивлением,   так   и   с
неудовольствием; а когда Перигрин отвел прекрасную незнакомку на  ее  место,
они выразили свою досаду неестественным хихиканьем, вырвавшимся из всех  уст
одновременно, словно каждую вдохновляла одна и та же мысль.
     Перигрин был задет  этим  невежливым  знаком  неодобрения  и,  с  целью
усилить их досаду, постарался завязать разговор с их прекрасной  соперницей.
Сама молодая леди, у которой не было недостатка ни в проницательности, ни  в
сознании собственных совершенств, была обижена их поведением, хотя гордилась
причиной его, и оказала своему кавалеру  поощрение,  какого  он  только  мог
желать. Ее мать, здесь присутствовавшая, поблагодарила его  за  то,  что  он
любезно уделяет столько внимания незнакомке, и такого же рода  благодарность
он получил от молодого джентльмена в сапогах, который приходился  ей  родным
братом.
     Очарованный ее наружностью, Перигрин был совершенно восхищен ее речами,
разумными, живыми и веселыми. Ее простое и непринужденное обращение  вызвало
у него доверие и хорошее расположение духа, и он описал ей нрав тех  женщин,
которые почтили их столь злобными  знаками  внимания,  с  такой  добродушной
насмешкой, что она, казалось, слушала с особым удовольствием и одобрением  и
дарила каждую осмеянную нимфу весьма многозначительным взглядом, приводившим
ту в крайнее раздражение и уныние. Короче,  они,  по-видимому,  наслаждались
беседой, в течение которой наш юный Дамон соблюдал с большим искусством  все
правила галантного обращения; он пользовался каждым удобным  случаем,  чтобы
выразить восхищение ее чарами, прибегал к немой  риторике  нежных  взглядов,
испускал коварные вздохи и посвятил себя всецело ей до конца ассамблеи.
     Когда гости начали расходиться, он проводил ее до дому  и,  пожимая  ей
руку, попрощался с ней, предварительно получив разрешение  навестить  ее  на
следующее утро и узнав от матери, что ее зовут мисс Эмилия Гантлит.
     Всю ночь напролет он не смыкал глаз и  развлекался  приятными  мечтами,
какие воображение ему подсказывало в результате этого нового знакомства.  Он
встал с жаворонками, привел свои кудри в привлекательный беспорядок и, надев
элегантный серый кафтан,  обшитый  серебряной  тесьмой,  ждал  с  величайшим
нетерпением десяти  часов;  как  только  пробил  этот  час,  он  поспешил  в
назначенное место и, осведомившись о мисс Гантлит, был  введен  в  гостиную.
Здесь  он  ждал  не  больше  десяти  минут,   пока   Эмилия   не   вошла   в
очаровательнейшем домашнем платье, не скрывающем ее природной  грации,  и  в
один миг сковала цепи его рабства, которые случай не властен был разбить.
     Так как ее мать еще  не  встала,  а  брат  пошел  распорядиться  насчет
кареты, в которой они предполагали вернуться в тот же день к себе домой,  он
наслаждался ее обществом tet-a-tete целый час, успел открыться ей в любви  в
самых страстных выражениях и просил принять его  в  число  тех  поклонников,
которым она разрешила посещать и обожать ее.
     Она притворилась, будто считает его  клятвы  и  торжественные  уверения
обычными галантными приемами, и очень любезно ответила ему, что она была  бы
рада видеть его часто, если бы жила в этом городе;  но  так  как  живет  она
довольно далеко отсюда, то не  может  предполагать,  чтобы  он  ради  такого
пустяка потрудился испросить разрешение ее мамаши.
     На этот благосклонный намек  он  отвечал  со  всем  пылом  пламеннейшей
страсти, что он выразил только  подлинные  веления  своего  сердца;  что  он
ничего так не желает, как возможности доказать искренность своих  чувств,  и
что, живи она на окраине королевства, он нашел бы способ повергнуть  себя  к
ее ногам, если бы мог посещать ее с разрешения ее матери, о котором, как  он
ее заверил, не преминет ходатайствовать.
     Тогда она дала  ему  понять,  что  проживает  милях  в  шестнадцати  от
Винчестера, в деревне, которую она назвала и где  -  это  легко  можно  было
заключить из ее речей - он не будет нежеланным гостем.
     В середине этого разговора к ним присоединилась миссис Гантлит, которая
приняла Перигрина с большой учтивостью, еще раз поблагодарив за его любезное
обхождение с Эми на балу, и предупредила его намерение,  сказав,  что  будет
очень рада видеть его у себя в доме, если когда-нибудь случай приведет его в
те края.




     Он справляется о положении и состоянии молодой леди, в которую влюблен.
- Убегает из  школы.  -  Найден  лейтенантом,  препровожден  в  Винчестер  и
посылает своей возлюбленной письмо со стихами

     Он пришел в восторг от этого приглашения, которым, по его уверениям, не
намерен был  пренебрегать,  и,  побеседовав  еще  немного  на  разные  темы,
простился с очаровательной  Эмилией  и  ее  благоразумной  мамашей,  которая
заметила впервые волнения страсти мистера Пикля к ее  дочери  и  потрудилась
навести справки касательно его семьи и состояния.
     Не меньшую любознательность проявил и Перигрин относительно положения и
родословной  своей  новой  возлюбленной,  которая,  как   он   узнал,   была
единственной дочерью штаб-офицера, умершего прежде, чем ему удалось  должным
образом обеспечить своих детей; узнал, что вдова живет скромно, но  прилично
на пенсию, пользуясь поддержкой родни; что сын  служит  волонтером  в  роте,
которой командовал его отец, и что Эмилия ранее воспитывалась в  Лондоне  на
счет богатого дяди, которому пришла фантазия жениться в пятьдесят пять  лет,
вследствие чего его племянница вернулась к матери, а  потому  могла  уповать
только на собственное поведение и достоинства.
     Эти сведения, хотя они не могли уменьшить  его  привязанность,  тем  не
менее обеспокоили его гордыню, ибо горячее  воображение  преувеличивало  его
собственные виды на будущее, и он начал опасаться,  как  бы  его  страсть  к
Эмилии не унизила его достоинства. Борьба между корыстью и  любовью  вызвала
замешательство, которое заметно отразилось на его поведении; и  он  сделался
задумчивым, нелюдимым и раздражительным, избегал всех публичных увеселений и
стал столь явно  небрежен  в  своем  костюме,  что  его  едва  могли  узнать
знакомые. Этот разлад в мыслях продолжался несколько  недель,  по  истечении
коих чары Эмилии восторжествовали над всеми прочими  соображениями.  Получив
некоторую сумму денег от коммодора, проявлявшего по отношению к нему большую
щедрость, он приказал Пайпсу уложить белье и прочие необходимые вещи в нечто
вроде ранца, который тот без труда мог нести, и отправился рано утром пешком
в деревню, где жила его прелестница, куда прибыл около двух часов пополудни,
остановившись на таком способе передвижения для того, чтобы его  маршрут  не
так легко было узнать, а это могло бы случиться, если бы  он  нанял  лошадей
или занял место в пассажирской карете.
     Первым делом он обеспечил себя удобным помещением в той гостинице,  где
пообедал; потом переоделся и, следуя полученным указаниям, направился к дому
миссис Гантлит, исполненный  радостных  ожиданий.  Когда  он  приблизился  к
воротам, волнение его усилилось; он постучался  с  нетерпением  и  тревогой;
дверь открылась, и он спросил, дома ли мисс Гантлит, прежде чем заметил, что
привратницей была не кто иная, как  его  дорогая  Эмилия.  Она  не  осталась
равнодушной, неожиданно увидев своего поклонника, который,  мгновенно  узнав
прелестницу, повиновался неудержимому порыву  любви  и  заключил  прекрасное
создание в объятия. Но  она,  казалось,  не  была  оскорблена  этим  дерзким
поступком, который мог бы не  понравиться  другой  девушке  менее  открытого
нрава или менее приученной к свободе разумным воспитанием; но  ее  природную
искренность поощряло непринужденное и свободное общение с людьми, к которому
она привыкла, а посему, вместо того чтобы наказать его суровым взглядом, она
с большим равнодушием посмеялась над его самоуверенностью, проистекавшею, по
ее словам, из сознания его собственных достоинств, и повела его в  гостиную,
где он увидел ее  мать,  которая  в  очень  учтивых  выражениях  заявила  об
удовольствии видеть его в стенах своего дома. После чаю мисс Эми  предложила
вечернюю прогулку, которою они  наслаждались  среди  разнообразных  рощиц  и
лужаек,  орошаемых  самым  романтическим  ручьем,  восхитившим   воображение
Перигрина.
     Поздно вернулись  они  после  этой  приятной  экскурсии;  а  когда  наш
влюбленный пожелал дамам спокойной ночи, миссис Гантлит настояла,  чтобы  он
остался ужинать, и оказывала ему особые знаки внимания и  расположения.  Так
как ее хозяйство не было обременено излишним  количеством  слуг,  личное  ее
присутствие  часто  требовалось  в  разных  частях  дома;  поэтому  молодому
джентльмену представлялось много случаев продолжать ухаживание с помощью тех
нежных клятв и намеков, какие могла внушить ему страсть.  По  его  уверению,
образ ее столь безраздельно завладел его сердцем, что,  будучи  не  в  силах
вынести ее отсутствие еще один день, он бросил свои занятия и тайком покинул
воспитателя, дабы навестить предмет своего обожания и  блаженствовать  в  ее
обществе несколько дней без перерыва.
     Она принимала его ухаживание с приветливостью,  свидетельствовавшей  об
одобрении и удовольствии,  и  мягко  пожурила  его,  назвав  ветрогоном,  но
заботливо избегала признания в ответном пламени, ибо подметила, несмотря  на
все его нежные слова, суетную гордость,  которой  не  осмеливалась  доверить
такую декларацию. Быть может, эту осторожность ей внушила ее  мать,  которая
очень умно соблюдала в своем  учтивом  отношении  к  нему  некую  церемонную
дистанцию, которую почитала необходимой не  только  для  чести  и  интересов
своей семьи, но и для своего собственного оправдания, буде  ее  когда-нибудь
обвинят в том, что она поощряла его или подстрекала к безрассудным  выходкам
молодости. Впрочем, несмотря на эту притворную сдержанность,  обе  оказывали
ему такое внимание, что он был в восторге от своего положения  в  доме  и  с
каждым днем влюблялся все сильнее и сильнее.
     Покуда он пребывал во власти этого сладкого опьянения,  его  отсутствие
вызвало великий переполох в Винчестере. Мистер Джолтер был глубоко  опечален
его неожиданным уходом, встревожившим его еще и потому,  что  это  случилось
после  длительного  приступа  меланхолии,  какую   он   наблюдал   в   своем
воспитаннике. Он поделился своими опасениями  с  директором  школы,  который
посоветовал ему уведомить коммодора об исчезновении его племянника и в то же
время навести справки во всех гостиницах в городе, не  нанимал  ли  Перигрин
лошадей либо какого-нибудь экипажа для поездки, или не  встретил  ли  он  по
дороге  кого-нибудь,  кто  бы  мог   указать,   в   каком   направлении   он
путешествовал.
     Это  расследование,  хотя  и   проведенное   с   великим   усердием   и
тщательностью, оказалось совершенно безрезультатным; им не удалось  получить
никаких сведений о беглеце. Мистер Траньон едва не лишился рассудка, узнав о
побеге; он яростно негодовал на опрометчивость Перигрина, которого, в порыве
бешенства, проклял как неблагодарного  дезертира;  затем  он  стал  поносить
Хэтчуея и Пайпса, которые, как он клятвенно утверждал, отправили мальчика ко
дну своими пагубными советами,  и  после  сего  перенес  свои  проклятия  на
Джолтера за то, что тот плохо держал вахту; наконец, он обратился с речью  к
этой  сукиной  дочери  подагре,  которая  в  настоящее  время   лишала   его
возможности  отправиться  самому  на  розыски  племянника.   Но,   дабы   не
пренебрегать  никакими  средствами,  имеющимися  в  его   распоряжении,   он
немедленно разослал курьеров во все портовые города на этом побережье, чтобы
Перигрин не мог покинуть королевство; а лейтенант,  по  собственному  своему
желанию, отправился на поиски молодого беглеца.
     Четыре дня лейтенант наводил безуспешно справки  с  большим  старанием,
затем,  решив  вернуться  через  Винчестер,  где  надеялся   получить   хоть
какие-нибудь сведения, которые помогли бы  ему  в  его  дальнейших  поисках,
свернул с проезжей  дороги,  чтобы  сократить  путь,  и,  застигнутый  ночью
неподалеку от деревни, остановился в первой харчевне,  к  которой  доставила
его лошадь. Заказав что-то на ужин и удалившись в свою комнату, где утешался
трубкой, он услышал смутный гул сельской пирушки, который неожиданно  замер,
и после короткой паузы  слуха  его  коснулся  голос  Пайпса,  начавшего,  по
просьбе собравшейся компании, увеселять ее песней.
     Хэтчуей  мгновенно  узнал  знакомые  звуки,  в  которых  никак  не  мог
ошибиться, ибо ничто в мире не  имело  с  ними  ни  малейшего  сходства;  он
швырнул трубку в камин и,  схватив  один  из  своих  пистолетов,  немедленно
побежал в ту комнату, откуда  доносился  голос.  Ворвавшись  туда  и  увидав
своего старого товарища по плаванию, окруженного толпой крестьян, он  тотчас
налетел на него и, приставив ему пистолет к груди, воскликнул:
     - Черт тебя  подери,  Пайпс,  ты  не  жилец  на  этом  свете,  если  не
предъявишь немедленно молодого хозяина!
     Этот грозный возглас произвел гораздо большее впечатление на  компанию,
чем на  Тома,  который,  глядя  с  величайшим  спокойствием  на  лейтенанта,
ответил:
     - Ну, что ж, это я могу, мистер Хэтчуей.
     - Как! Он жив и здоров?! - крикнул тот.
     - Как бык, - отвечал Пайпс к большому удовольствию своего друга  Джека,
который пожал ему руку и потребовал, чтобы он закончил  песню.  Когда  песня
была пропета и по счету уплачено, оба друга перешли в  другую  комнату,  где
лейтенант узнал о том, каким образом молодой джентльмен  совершил  побег  из
колледжа, а также другие подробности касательно его  теперешнего  положения,
поскольку они входили в круг понимания рассказчика.
     Покуда они вели такие беседы, Перигрин, попрощавшись на ночь  со  своей
возлюбленной, вернулся домой и был немало удивлен, когда  Хэтчуей,  войдя  в
его  комнату,  протянул  ему  руку.  Бывший  воспитанник  встретил  его   по
обыкновению с большой сердечностью и выразил изумление по поводу  встречи  с
ним в этом месте; но, узнав причину и цель приезда,  он  встрепенулся  и,  с
лицом, разгоревшимся от негодования, заявил, что он уже достаточно возмужал,
чтобы заботиться о своем собственном поведении, и намерен  вернуться,  когда
найдет это нужным; но те, кто считает, что можно принудить его к  исполнению
долга, убедятся в своей нелепой ошибке.
     Лейтенант уверил его, что не имеет намерения применять к нему какое  бы
то ни было насилие; но в то же время он указал ему на  опасность  раздражать
коммодора, который и без того чуть не рехнулся благодаря его исчезновению, а
затем изложил свои доводы, столь же  веские,  сколь  и  очевидные,  в  такой
дружеской и вежливой форме,  что  Перигрин  внял  его  убеждениям  и  обещал
сопровождать его на следующий день в Винчестер.
     Хэтчуей, в восторге от успеха переговоров,  тотчас  пошел  к  конюху  и
заказал почтовую карету для мистера Пикля и его слуги, с которыми  он  затем
угощался двойной порцией румбо, и был уже  поздний  час,  когда  он  оставил
влюбленного во власти сна или, вернее, терний его  собственных  мыслей;  ибо
тот не спал ни секунды, беспрестанно терзаемый перспективой разлуки со своей
божественной Эмилией, которая была теперь единственной владычицей его  души.
Была минута, когда он решил уехать  рано  утром,  не  повидавшись  со  своей
прелестницей, в чьем  чарующем  присутствии  он  не  смел  довериться  своей
собственной стойкости. Затем мысли  о  столь  неожиданном  и  непочтительном
разрыве с ней выступили в защиту его любви и чести. Эта борьба чувств мучила
его всю ночь, и пора было вставать, когда он решил навестить свою  чаровницу
и откровенно сообщить ей мотивы, побуждавшие его покинуть ее.
     С тяжелым сердцем отправился он в  дом  ее  матери,  сопровождаемый  до
ворот Хэтчуеем, не пожелавшим оставить  его  одного,  и,  войдя  в  комнату,
увидел Эмилию, которая только что встала и, по его мнению,  была  прекрасна,
как никогда.
     Встревоженная его ранним визитом и облаком, застилавшим его  чело,  она
стояла в молчаливом ожидании печальных известий,  и  лишь  после  длительной
паузы у него хватило решимости сказать ей, что он пришел  попрощаться.  Хотя
она пыталась скрыть свое огорчение,  но  с  природой  не  сладишь:  лицо  ее
мгновенно омрачилось, и лишь  с  великим  трудом  она  удержалась  от  слез,
затуманивших ее прекрасные глаза. Он  угадал  течение  ее  мыслей  и,  желая
облегчить ее скорбь, уверил ее, что найдет  способ  увидеться  с  нею  снова
через несколько недель; в то же время он поведал ей все доводы, заставлявшие
его уехать, с которыми она охотно согласилась; и так как  они  утешали  друг
друга, то первые приступы горя смягчились,  и,  прежде  чем  миссис  Гантлит
спустилась вниз,  они  уже  могли  держать  себя  с  большей  пристойностью,
покорившись судьбе.
     Славная  леди,  узнав  его  решение,  выразила  огорчение  и  высказала
надежду, что обстоятельства позволят ему еще раз почтить их  своим  приятным
обществом.
     Лейтенант, которого стало беспокоить отсутствие Перигрина,  постучал  в
дверь и, будучи представлен своим другом, имел  честь  завтракать  с  обеими
леди;  вследствие  такого  обстоятельства  сердце  его  потерпело   жестокое
потрясение от чар Эмилии, и впоследствии он  ставил  себе  в  заслугу  перед
своим другом, что воздержался от роли его явного соперника.
     Наконец, они распрощались с  любезными  хозяйками  и,  выехав  примерно
через час из гостиницы, прибыли около двух часов  в  Винчестер,  где  мистер
Джолтер был чрезвычайно обрадован их появлением.
     Так как характер этого приключения был неизвестен никому, кроме тех, на
кого можно было положиться, то всем  осведомлявшимся  о  причине  отсутствия
Перигрина, было сказано, что  он  жил  с  одним  из  своих  родственников  в
деревне, и директор согласился смотреть сквозь пальцы  на  его  безрассудный
поступок. Итак, Хэтчуей, видя, что все улаживается к благополучию его друга,
вернулся в крепость и дал коммодору отчет о своей экспедиции.
     Старый джентльмен был сильно потрясен, услыхав об участии леди во  всем
этом деле, и весьма энергически заявил, что лучше человеку  быть  занесенным
взалив Флориды, чем затянутым в устье женщины; ибо в первом случае он  может
с помощью хорошего лоцмана благополучно провести свое судно между Багамскими
островами и берегами Вест-Индии, но во втором нет никакого выхода и не имеет
смысла бороться с течением:  он  окажется  запертым  и  налетит  на  мель  с
подветренной  стороны.  Посему  он  решил  изложить  положение  дел  мистеру
Гемэлиелу Пиклю и обсудить с ним  те  меры,  какие  вернее  всего  могли  бы
отвлечь его сына от этой праздной  любовной  интриги,  которая  не  преминет
стать опасной помехой для его образования.
     Тем  временем  мысли  Пери  были   всецело   поглощены   его   любезной
возлюбленной, которая - спал он или бодрствовал - неизменно преследовала его
воображение, создавшее следующие стансы ей в хвалу:

     Прощай, струящийся поток,
     И ты, весенний ветерок.
     Долина, где весна цветет
     И птичка весело поет.

     Порхала там душа моя,
     И не вздыхал, не плакал я,
     Но Целия моя вдали -
     И сердце бедное болит.

     Прекрасней, чем рассвет весной,
     Когда поля блестят росой
     И солнце, освещая мир,
     Согреет ласковый зефир,

     Божественный и яркий дар
     Твоих волшебных, милых чар.
     Они восторгом полнят день
     И радостью ночную сень.

     Это юношеское произведение было вложено в очень нежную записку к Эмилии
и поручено заботам Пайпса,  которому  было  приказано  отправиться  в  место
жительства мисс Гантлит и передать в подарок оленину и привет обеим леди,  а
также вручить письмо мисс без ведома ее мамаши.




     Его посланца постигает неудача,  но  тот  исправляет  дело  необычайным
способом, приводящим к странным последствиям

     Пассажирская карета проезжала в двух милях от деревни,  где  жила  мисс
Гантлит, и Том договорился с кучером  о  месте  на  козлах  и  отправился  с
поручением, хотя был не очень-то пригоден для такого рода комиссий.  Получив
особые предписания касательно письма, он решил  сосредоточить  на  нем  свои
заботы и очень остроумно поместил его между своим чулком и пяткой,  где,  по
его мнению, оно будет прекрасно защищено от всяких бед и случайностей. Здесь
оно лежало, пока он  не  прибыл  в  гостиницу,  где  останавливался  прежде;
освежившись пивом, он снял чулок и  достал  злосчастное  письмо,  грязное  и
разорванное в клочья, ибо последние две мили  он  шел  пешком.  Ошеломленный
этим  обстоятельством,  он  издал  долгое  и  громкое  "фью!",  за   которым
последовало восклицание: "Черт подери мои старые башмаки! Клянусь богом, вот
так напасть!" Затем он опустил локти на стол, а лоб - на свои два кулака,  и
в такой позе рассуждал сам с собой о средствах помочь беде.
     Так как его не развлекало обилие мыслей, то  он  вскоре  заключил,  что
придется поручить приходскому клерку, который,  как  он  знал,  был  великим
грамотеем, написать другое послание сообразно с  указаниями,  какие  он  ему
даст; и, не помышляя о том, что искалеченный оригинал может в какой-то  мере
облегчить этот план, он  благоразумно  предал  его  огню,  чтобы  уничтожить
улику.
     Сделав  этот  мудрый  шаг,  он  пошел   разыскивать   писца,   которому
растолковал свое дело и посулил полный кувшин пива  в  виде  вознаграждения.
Клерк, который был также и школьным учителем, гордясь случаем показать  свои
таланты, охотно взялся за эту работу; и, отправившись со своим заказчиком  в
гостиницу, менее чем в  четверть  часа  создал  образец  красноречия,  столь
понравившийся Пайпсу, что тот пожал ему в благодарность руку и удвоил порцию
пива. Покончив с выпивкой, он направился к дому  миссис  Ганглит  с  оленьим
окороком и этим письмом и передал  поручение  матери,  которая  приняла  его
крайне любезно и задала много любезных вопросов о  здоровье  и  благополучии
его хозяина,  пытаясь  наградить  посланного  кроной,  каковую  тот  наотрез
отказался принять сообразно с настоятельными  предписаниями  мистера  Пикля.
Покуда старая леди давала указания слуге, как распорядиться подарком,  Пайпс
увидел в этом благоприятный  случай,  чтобы  покончить  дело  с  Эмилией,  и
посему, закрыв один глаз, ткнув большим пальцем в левое плечо молодой леди и
весьма многозначительно скривив физиономию, он поманил ее в другую  комнату,
словно было у него что-то важное, о чем он желал сообщить. Она поняла намек,
как ни был он странно выражен, и, отойдя в сторонку,  дала  ему  возможность
сунуть ей письмо в руку, которую он в  то  же  время  слегка  пожал  в  знак
уважения; затем, покосившись на мать, стоявшую к  ним  спиной,  ударил  себя
пальцем  по  носу,  тем  самым  рекомендуя  хранить  молчание  и   соблюдать
осторожность.
     Эмилия, спрятав  письмо  у  себя  на  груди,  не  могла  не  улыбнуться
учтивости  и  ловкости  Тома;  но,  дабы  ее  мамаша  не  застигла  его  при
разыгрывании пантомимы, она прервала это немое объяснение,  громко  спросив,
когда он предполагает отправиться обратно в  Винчестер.  Когда  он  ответил:
"Завтра утром", миссис Гантлит поручила  его  гостеприимству  своего  лакея,
выразив желание, чтобы за  мистером  Пайпсом  ухаживали  внизу,  где  его  и
оставили  ужинать  и  принимали  очень  радушно.  Наша  юная  героиня,  горя
нетерпением прочитать записку своего возлюбленного,  которая  заставляла  ее
сердце трепетать от сладостного ожидания, поскорее удалилась в свою  комнату
с целью ознакомиться с содержанием, которое было таково:

     "Божественная владычица моей души! Если бы  ослепительное  пламя  вашей
красоты не испарило частиц моего восхищенного  мозга  и  не  испепелило  мой
рассудок в золу тупости, быть может сверкание моей страсти засияло  бы  ярко
сквозь траурную завесу моих  чернил  и  величием  своим  превзошло  бы  даже
Плеяды, хотя оно и перенесено на оконечность серого гусиного  пера!  Но  ах!
небесная очаровательница! Некромантия твоих  тиранических  чар  сковала  мои
способности  несокрушимыми  цепями,  которые,  если  твоя  жалость   их   не
расплавит, я  обречен  вечно  носить  в  адской  пучине  мрачного  отчаяния.
Соизволь же, о ты, ярчайшее светило сей земной сферы,  греть,  равно  как  и
сиять; и пусть теплые лучи твоего  благоволения  растопят  ледяные  эманации
твоего презрения, которое заморозило  дух  ангельского  превосходства!  Твой
отменнейший обожатель и первейший раб
     Перигрин Пикль".

     Никогда еще изумление  не  бывало  более  ошеломляющим,  чем  изумление
Эмилии, когда читала она это любопытное произведение, которое просмотрела от
слова до слова трижды, прежде чем поверила свидетельству своих  чувств.  Она
стала  всерьез  опасаться,  что  любовь  вызвала  расстройство  в   уме   ее
возлюбленного; но после тысячи догадок, которыми  пыталась  объяснить  столь
необычайную напыщенность стиля, она заключила, что  это  результат  простого
легкомыслия, рассчитанный на то, чтобы осмеять страсть, в которой он  прежде
изъяснялся.  Раздраженная  таким  предположением,  она  решила  смутить  его
торжество напускным равнодушием и постараться в то же время отнять у него то
место, какое он занимал в ее сердце. И, поистине, такая  победа  над  своими
наклонностями могла быть достигнута без большого труда, ибо  она  отличалась
покладистым нравом, который мог приспособляться к превратностям судьбы; а ее
живость, отвлекая  воображение,  защищала  ее  от  острого  чувства  скорби.
Вследствие такого решения и намерения она не послала никакого  ответа  и  ни
малейших знаков внимания с Пайпсом, который был отпущен с  обычным  приветом
от матери и явился на следующий день в Винчестер
     У Перигрина глаза засверкали, когда он увидал вернувшегося посланца,  и
он протянул руку с надеждой получить какой-нибудь особый  знак  расположения
своей Эмилии. Но как же он был потрясен, убедившись, что надежда  его  столь
жестоко обманута! Физиономия его мгновенно вытянулась. Он стоял молчаливый и
смущенный, затем трижды повторил вопрос: "Как! Ни слова от  Эмилии?"  И,  не
доверяя сообразительности своего курьера, подробно осведомился обо всем, что
касалось оказанного ему приема. Он спросил, видел ли тот молодую леди;  была
ли она в добром здоровье; нашел ли он случай передать письмо и какой  у  нее
был вид, когда он вручил его. Пайпс отвечал, что он никогда еще  не  видывал
ее такой здоровой и веселой; что он ухитрился не только передать  ей  письмо
незаметно, но и справиться потихоньку о ее  распоряжениях  и  услышать,  что
письмо не нуждается в ответе.
     Это последнее обстоятельство Перигрин счел явным знаком неуважения и  с
негодованием кусал себе  губы.  Впрочем,  после  дальнейших  размышлений  он
предположил, что ей неудобно было посылать письмо с этим  вестником,  и  она
несомненно осчастливит его по почте. Это соображение утешило его на время, и
он нетерпеливо ждал исполнения своей надежды; но когда прошло восемь дней  и
результатов не воспоследовало, спокойствие духа покинуло его;  он  проклинал
весь женский пол и был охвачен  мрачным  негодованием;  но  вскоре  гордость
пришла ему на  помощь  и  спасла  его  от  ужасов  жестокой  меланхолии.  На
пренебрежение своей неблагодарной возлюбленной он решил ответить тем же; его
физиономия постепенно обрела прежнюю ясность, и  хотя  к  тому,  времени  он
почти излечился от фатовства, однако начал  снова  участвовать  в  публичных
увеселениях с видом радостным и беззаботным, чтобы Эмилия могла  услыхать  о
том, сколь мало внимания обращает он на ее пренебрежение.
     Никогда  не  бывает  недостатка  в  неких  услужливых  особах,  которым
доставляет удовольствие распространять такого  рода  сведения.  Слух  о  его
поведении вскоре дошел  до  мисс  Гантлит  и  подтвердил  то  мнение,  какое
составилось у нее после его письма; поэтому она укрепилась в  своих  прежних
чувствах и переносила его равнодушие с  философическим  спокойствием.  Итак,
общение, начавшееся с нежной и искренней любви и обещавшее быть  длительным,
было  прервано  в  самом   начале   вследствие   недоразумения,   вызванного
простоватостью Пайпса, который ни разу не задумался  о  последствиях  своего
обмана.
     Хотя  в  настоящее  время  их  взаимная  страсть  была  таким   образом
подавлена, она не совсем угасла, но тлела,  неведомо  даже  для  них  самих,
покуда одно событие, случившееся позднее,  не  раздуло  скрытого  пламени  и
любовь не обрела прежней власти над их сердцами.
     В то время как  они  вращались  вне  сферы  притяжения  друг  к  другу,
коммодор, боясь, что Пери грозит опасность впутаться в какую-нибудь пагубную
интригу,  решил,  по  совету  мистера  Джолтера  и  его  друга,  приходского
священника, отозвать его из того места, где он  завязал  такие  неосторожные
связи, и отправить в университет, где  ему  дали  бы  возможность  закончить
образование и отучить воображение от всех ребяческих забав.
     Этот план был сообщен его родителю, который,  как  было  уже  отмечено,
всегда оставался безучастным ко всему, что имело отношение к старшему  сыну;
а что касается миссис Пикль, то со времени его отъезда она слышать не  могла
его имени, не теряя спокойствия и равновесия, за  исключением  одного  раза,
когда супруг уведомил ее, что их сын вступил на  гибельный  путь  вследствие
безрассудной   любви.   Вот   тогда   она   поздравила   себя    со    своей
проницательностью, различившей клеймо греха на  этом  порочном  мальчике,  и
принялась сравнивать его  с  Геми,  который,  по  ее  словам,  был  ребенком
исключительно способным и уравновешенным и, милостью божией, будет утешением
своих родителей и украшением семьи.
     Если я скажу, что этот любимец, столь воспеваемый ею, нимало не походил
на того, кого она описывала; если я скажу, что  это  был  мальчик  тупой,  с
удивительно уродливым телом и еще более извращенным нравом и что она убедила
мужа разделить ее мнение, хотя оно противоречило здравому смыслу, равно  как
и его собственному наблюдению, -  боюсь,  что  читатель  подумает,  будто  я
изображаю чудовище, которое никогда не существовало  в  природе,  и  склонен
будет осудить скудость моего воображения; однако нет ничего  правдивее,  чем
каждая деталь, какую я отметил; и  я  бы  хотел,  чтобы  столь  своеобразный
портрет имел сходство только с одним оригиналом.




     Перигрин получает  приказ  навестить  своего  дядю.  -  Возбуждает  все
большую  и  большую  ненависть  родной  матери.  -  Взывает  к  отцу,   чьей
снисходительности наносит удар авторитет его жены

     Отмахнувшись от этих размышлений, вернемся к Перигрину, который получил
приказ навестить своего дядю и  спустя  несколько  дней  прибыл  с  мистером
Джолтером и Пайпсом в крепость, куда  принес  с  собой  веселье  и  радость.
Изменения, происшедшие за это время в его особе,  были  весьма  благоприятны
для его наружности, ибо из  миловидного  мальчика  он  превратился  в  очень
привлекательного юношу. Он уже теперь был выше среднего роста; мускулы  были
прекрасно развиты, лицо очень похорошело, а фигура казалась такой элегантной
и грациозной, словно ее вылепили по тому же самому образцу, что  и  Аполлона
Бельведерского.
     Такая внешность не могла не располагать людей в его  пользу.  Коммодор,
несмотря на  благоприятные  отзывы,  какие  он  слышал,  убедился,  что  его
ожидания  превзойдены  Перигрином,  и  выразил  свое   одобрение   в   самой
энергической форме. Миссис Траньон была поражена  его  изящными  манерами  и
оказывала ему исключительные знаки внимания и расположения; его ласкали  все
окрестные жители,  которые,  восхищаясь  его  дарованиями,  невольно  жалели
сумасшедшую его мать, лишившую себя  той  радости,  какую  почувствовала  бы
всякая другая родительница при виде такого любезного сына.
     Благожелательными людьми был сделан ряд попыток победить это чудовищное
предубеждение, но их старания, вместо того чтобы  излечить,  только  усилили
болезнь; ее так и  не  убедили  порадовать  сына  хотя  бы  малейшим  знаком
материнской привязанности. Наоборот, ее первоначальное отвращение выродилось
в такую ненависть, что она использовала все средства, чтобы лишить своего ни
в чем не повинного  ребенка  любви  коммодора,  и  даже  прибегала  к  самой
злостной клевете для достижения своей цели. Каждый день оскорбляла она  слух
своего супруга каким-нибудь вымышленным примером  неблагодарности  Перигрина
по отношению к дяде, прекрасно зная,  что  вечером  это  будет  доведено  до
сведения коммодора.
     Мистер  Пикль  имел  обыкновение  сообщать  коммодору  в   клубе,   что
многообещающий фаворит высмеивал его в компании или порочил имя его  супруги
тогда-то и таким образом, пересказывал скандальную сплетню, придуманную  его
же собственной женой. К счастью для Перигрина, коммодор  не  питал  большого
уважения к авторитету своего осведомителя, ибо  знал,  из  какого  источника
черпает он сведения; кроме того, юноша имел верного друга в мистере Хэтчуее,
который неизменно мстил за него, когда его столь несправедливо  обвиняли,  и
всегда находил аргументы, опровергающие утверждения его врагов. Но,  даже  в
том случае, если бы Траньон сомневался в порядочности  юного  джентльмена  и
был глух к увещаниям лейтенанта, Пери имел оплот, достаточно надежный, чтобы
защищать его от всех подобных нападений.  Этим  надежным  оплотом  была  его
тетка, чье расположение  к  нему  усиливалось,  как  было  замечено,  в  той
степени, в какой уменьшалось расположение его родной матери;  и,  право  же,
усиление чувства у одной зависело, по всей вероятности, от уменьшения его  у
другой, ибо каждая из этих двух леди  с  большой  учтивостью  соблюдала  все
правила  добрососедских  отношений  и  добросовестнейшим  образом,   и   они
ненавидели друг друга в сердце своем.
     Миссис Пикль, будучи раздосадована великолепием  нового  экипажа  своей
золовки, с той поры всегда старалась во  время  визитов  развлекать  публику
ядовитыми насмешками над немощами бедной леди, а миссис Траньон пользовалась
первым   же   удобным   случаем   с   ней   расплатиться,   обвиняя   ее   в
противоестественном отношении к ее собственному ребенку; итак, в  результате
такого раздора одна столько же гнушалась  Перигрином,  сколько  ласкала  его
другая;  и  я  твердо  верю,  что  радикальнейшим  средством  повредить  его
положению в крепости было бы притворное потаканье ему в отцовском доме;  но,
правильно или фантастично такое заключение, несомненным остается одно:  этот
эксперимент не был проделан, и мистер Перигрин не  подвергался  ни  малейшей
опасности лишиться милостей. Коммодор, который по праву ставил себе одному в
заслугу полученное Пери образование, гордился теперь успехами юноши,  словно
тот и в самом деле был его собственным отпрыском,  а  иной  раз  его  любовь
взлетала на такие высоты  энтузиазма,  что  он  всерьез  считал  его  родным
детищем. Несмотря на прекрасные отношения, в  каких  наш  герой  состоял  со
своей теткой и ее мужем, он не мог не чувствовать оскорбления,  которые  ему
наносил каприз его  матери,  и  хотя  веселый  его  нрав  препятствовал  ему
предаваться каким бы  то  ни  было  мрачным  размышлениям,  он  не  преминул
сообразить, что, буде какой-нибудь несчастный случай  лишит  его  коммодора,
он, по всей вероятности, очутится в весьма неприятном положении. Побуждаемый
такими мыслями, он как-то вечером отправился вместе со своим дядей в клуб  и
был представлен своему отцу, прежде чем тому успели намекнуть о его приходе.
     Мистер Гемэлиел никогда не бывал так смущен, как при этой встрече.  Его
собственный нрав не допустил бы его до такого поступка, который мог  вызвать
хоть малейшее волнение или помешать его вечернему  увеселению;  но  в  такой
мере был он запугай своей женой, что  не  смел  потакать  миролюбивым  своим
наклонностям,  и,  как  я  уже  сказал,  он  относился  к  сыну  безучастно.
Терзаемый, таким образом, противоречивыми побуждениями, когда Пери  был  ему
представлен, он сидел молчаливый и сосредоточенный, словно не слышал или  не
хотел  слышать  его  приветствия;  а  когда  юноша,  трогательно   просивший
объяснить, чем вызвал он его неудовольствие, заставил  его  высказаться,  он
отвечал с раздражением:
     - Послушай, дитя мое, чего ты от меня хочешь? Твоя мать тебя терпеть не
может.
     - Если моя мать так жестока... я не хочу  называть  это  чудовищным,  -
сказал Перигрин, и слезы негодования брызнули у него из глаз, - если она так
жестока, что гонит меня и лишает своей любви без всякой к тому причины,  то,
надеюсь, вы не будете  в  такой  мере  несправедливым,  чтобы  разделить  ее
ужасное предубеждение.
     Прежде чем мистер Пикль успел ответить на этот упрек, к которому он был
вовсе неподготовлен, коммодор вмешался и поддержал протест  своего  любимца,
заявив мистеру Гемэлиелу, что ему стыдно видеть мужчину, пришпиленного столь
жалким образом к юбке жены.
     - Что касается до меня, - сказал он, повышая голос и принимая важную  и
повелительную осанку, - то, прежде чем  я  допущу,  чтобы  мною  при  всякой
погоде управляла женщина, я подниму такой ураган над ее головой, что...
     Тут его прервал мистер Хэтчуей, вытянув шею по направлению к  двери,  в
позе человека прислушивающегося, и воскликнул:
     - Эй! А вот и ваша супруга собирается нанести нам визит!
     Выражение лица Траньона изменилось в одну  секунду.  Страх  и  смущение
отразились на его физиономии; голос его, звучавший  оглушительно,  понизился
до шепота: "Я уверен, что вы ошибаетесь, Джек", - и в крайнем замешательстве
он вытер пот, выступивший у него на лбу при этой ложной тревоге.  Лейтенант,
наказав его, таким образом, за произнесенную им хвастливую  речь,  сказал  с
лукавой усмешкой, что был  введен  в  заблуждение  скрипом  наружной  двери,
который он принял за голос миссис Траньон, и попросил  его  продолжать  свои
увещания,  обращенные  к  мистеру  Пиклю.   Нельзя   отрицать,   что   такая
заносчивость была не к лицу Траньону, который так же подчинялся власти своей
жены, как и тот, чью слабость он осмелился осуждать;  разница  была  лишь  в
темпераментах  -  покорность   Траньона   напоминала   покорность   медведя,
прерываемую припадками раздражительности и бешенства, тогда  как  Пикль  нес
ярмо, как бык, не выражая досады. Не чудо, стало быть,  что  эта  лень,  эта
медлительность, эта  вялость  сделали  Гемэлиела  неспособным  противостоять
доводам и назойливости его друзей, которым он в  конце  концов  уступил.  Он
согласился со справедливостью их замечаний и, взяв сына за обе руки,  обещал
не отказывать ему впредь в своей любви и отцовском покровительстве.
     Но это похвальное решение оказалось непрочным. Миссис Пикль, все еще не
доверяя  его  стойкости  и  ревнуя  к  знакомству  с  коммодором,  неизменно
расспрашивала его каждый  вечер  о  разговорах,  какие  велись  в  клубе,  и
приноравливала свои наставления к получаемым ею сведениям. Итак, не успел он
спокойно лечь в постель - эту академию, в которой все достойные жены  читают
свои лекции, -  как  начался  допрос,  и  она  моментально  заметила  что-то
уклончивое и двусмысленное  в  ответах  своего  супруга.  Возбужденная  этим
открытием, она использовала свое влияние и сноровку с таким успехом, что  он
открыл все подробности встречи и, выдержав  весьма  суровую  головомойку  за
свое простодушие и неразумие, унизился до такой степени,  что  обещал  взять
назад на следующий же день уступки,  им  сделанные,  и  навеки  отречься  от
недостойного объекта ее отвращения. Это обещание  было  выполнено  в  письме
коммодору, которое она сама продиктовала в таких выражениях:

     "Сэр, так как вчера вечером было оказано давление  на  мой  добродушный
нрав, то меня убедили не лишать  поддержки  и  обещать  неведомо  что  этому
порочному юноше, чьим родителем я имею несчастье быть; прошу  вас  заметить,
что я отказываюсь от всякой поддержки и обещаний и отныне  никогда  не  буду
считать своим другом того, кто в данном случае будет  ходатайствовать  перед
вашим, сэр, и т. д.
     Гем. Пиклем".




     Траньон взбешен поведением Пикля. - Перигрин  обижен  несправедливостью
матери,  которой  он  изъясняет  свои  чувства  в  письме.  -  Поступает   в
Оксфордский университет, где рекомендует себя  как  юноша  с  предприимчивым
умом

     Безгранично было бешенство,  которое  овладело  Траньоном  после  этого
нелепого отречения. Он разорвал письмо своими  деснами,  ибо  зубов  у  него
вовсе не было, плевался с яростными гримасами в знак того  презрения,  какое
он питает к автору, которого он не только  посылал  к  черту,  как  вшивого,
шелудивого, гнусного, подлого, трусливого, неотесанного дурня,  но  и  решил
вызвать на поединок огнем и мечом; однако он отказался от этой крайней  меры
и был умиротворен вмешательством и советом лейтенанта  и  мистера  Джолтера,
которые объяснили, что письмо является  результатом  немощи  бедного  парня,
вследствие чего он заслуживает скорее жалости, чем  злобы,  и  обратили  его
негодование на жену, которую Траньон и поносил соответствующим образом. Да и
сам Перигрин не мог отнестись терпимо к этой  оскорбительной  декларации,  о
природе коей он узнал от Хэтчуея,  после  чего,  возмущенный  и  пораженный,
удалился немедленно в свою  комнату  и  в  порыве  гнева  сочинил  следующее
послание, которое было немедленно препровождено его матери:

     "Сударыня, если бы природа сделала меня страшилищем с виду  и  наделила
душой, столь же порочной, сколь омерзительно было бы мое тело, я пользовался
бы,  по-видимому,  особыми  знаками  вашей  любви  и   одобрения,   ибо   вы
преследовали меня с таким противоестественным отвращением, не  имея  к  тому
никаких видимых оснований, кроме того,  что  я  так  резко  отличаюсь  и  по
внешности и  по  нраву  от  этого  уродливого  мальчишки,  который  является
предметом вашей нежности и забот. Если только  при  таких  условиях  я  могу
добиться вашей милости, молю бога, чтобы вы, сударыня, никогда не  перестали
ненавидеть вашего глубоко оскорбленного сына

     Перигрина Пикля".

     Это письмо, которое  нельзя  оправдать  ничем,  кроме  вспыльчивости  и
неопытности,  произвело  на  его  мать  впечатление,   какое   легко   можно
предугадать.  Она  была  разгневана  до  бешенства,  хотя  в  то  же   время
рассматривала письмо как результат исключительной  злобы  миссис  Траньон  и
растолковала его своему супругу как оскорбление, на которое честь  обязывает
его ответить разрывом всяких сношений с коммодором  и  его  семейством.  Это
была горькая пилюля для Гемэлиела, который за долгие годы до  такой  степени
привык к обществу Траньона, что отказаться внезапно от посещения клуба  было
для него не легче, чем расстаться с рукой или  ногой.  Посему  он  осмелился
заявить о невозможности для него последовать ее совету и просил,  чтобы  ему
хотя бы разрешили порвать  сношения  постепенно,  уверяя,  что  он  приложит
старания удовлетворить ее желание.
     Тем временем шли приготовления к отъезду  Перигрина  в  университет,  и
через несколько дней он уехал, на семнадцатом году  жизни,  в  сопровождении
тех же спутников, какие жили с ним в Винчестере. Дядя дал ему строгий  наказ
избегать компании легкомысленных женщин, заниматься науками, извещать его  о
своем здоровье как можно чаще,  когда  у  него  будет  свободное  время  для
письма, и определил ему на жизнь пятьсот фунтов в год,  считая  и  жалование
его гувернеру, что составляло одну пятую всей суммы. Сердце нашего  молодого
джентльмена возрадовалось,  предвкушая,  как  он  заживет  на  такую  щедрую
ежегодную ренту, распоряжение коей было доверено его осмотрительности; и  он
тешил свое воображение приятнейшими мечтами во время путешествия в  Оксфорд,
которое совершил в  два  дня.  Здесь,  будучи  представлен  главе  колледжа,
которому его  рекомендовали,  обеспечен  прекрасным  помещением,  занесен  в
книги, как  джентльмен-коммонер,  и  отдан  под  наблюдение  рассудительного
тьютора, он, вместо того чтобы вернуться к изучению греческого и  латыни,  в
коих почитал себя уже достаточно сведущим, возобновил знакомство кое  с  кем
из своих старых школьных товарищей, которые находились в таком же положении,
и был ими посвящен во все модные увеселения этого города.
     Вскоре  он  обратил  на  себя  внимание   своею   предприимчивостью   и
остроумием, которые в такой мере пришлись по вкусу университетским  щеголям,
что он был принят членом их корпорации и в весьма короткий срок  стал  самой
заметной фигурой во всем  братстве;  однако  он  отнюдь  не  чванился  своей
способностью выкурить наибольшее количество трубок или  выпить  элю  больше,
чем кто бы то ни было; такие достижения были слишком  грубы,  чтобы  пленить
его утонченное тщеславие. Он  гордился  своим  умением  добродушно  высмеять
кого-нибудь, своим  умом  и  вкусом,  своими  познаниями  и  талантом  вести
интригу. Да и экскурсии  свои  он  не  ограничивал  окрестными  деревушками,
которые обычно посещаются студентами раз в неделю  ради  плотских  утех.  Он
держал своих лошадей, разъезжал по всему графству  во  время  увеселительных
прогулок, присутствовал на всех скачках на  расстоянии  пятидесяти  миль  от
Оксфорда и частенько наезжал в  Лондон,  где  иной  раз  проводил  инкогнито
большую часть учебного времени.
     Университетские правила были слишком строги для  юноши  с  таким  живым
темпераментом, и потому он со временем свел знакомство с проктором. Но  всех
выговоров, какие он выслушивал, было недостаточно, чтобы умерить его разбег;
он посещал таверны и кофейни, проказничал  по  ночам  на  улицах,  оскорблял
своих товарищей-студентов из разряда трезвых и миролюбивых; даже тьюторы  не
были избавлены от его насмешек; он издевался над университетским начальством
и пренебрегал всеми правилами дисциплины колледжа.
     Тщетно пытались бороться с его проделками наложением  штрафов;  он  был
щедр до расточительности и поэтому платил не возражая. Трижды  влезал  он  в
окно торговца, с чьей дочерью была у него любовная интрига; и столько же раз
принужден был искать спасения, стремительно выпрыгивая  из  окна,  а  как-то
ночью едва не пал жертвой засады, устроенной  отцом,  но  верный  оруженосец
Пайпс вступился за него и мужественно спас от дубинок.
     В разгар  этих  увеселений  мистер  Джолтер,  видя,  что  его  увещания
безрезультатны, а авторитет окончательно подорван, попробовал отучить своего
питомца от сумасбродных  выходок,  заняв  его  внимание  каким-нибудь  более
похвальным делом. С этою целью он ввел его в клуб политиков, которые приняли
его со всеми знаками уважения, приспособились больше, чем он мог  надеяться,
к его веселому нраву и, обсуждая проекты преобразования государства, пили  с
таким усердием за осуществление своих планов, что патриотические  их  заботы
были совершенно затоплены.
     Перигрин,  хотя  и  не  мог  одобрить   их   доктрину,   однако   решил
присоединиться на время к их компании, ибо нашел обильную пищу для  насмешек
в нравах этих упрямых энтузиастов. У них  вошло  в  привычку  на  полуночных
собраниях  поглощать  такие  порции  вдохновения,  что  их  мистерии  обычно
заканчивались на манер  вакхических  оргий,  и  они  редко  бывали  способны
поддерживать  тот  торжественный  декорум,  который,  по   характеру   своих
обязанностей,  большинство  из  них  должно  было  соблюдать.  А   так   как
сатирический нрав Перигрина получал  наибольшее  удовлетворение,  когда  ему
представлялась возможность поставить в дурацкое положение  степенных  людей,
то он устроил жестокую ловушку для своих новых приятелей,  которая  возымела
следующий эффект. Во время одного из их вечерних совещаний он так развеселил
всех собравшихся удачными шутками, порожденными его остроумием  и  умышленно
направленными против их политических противников, что к десяти часам они все
готовы были принять любое нелепое предложение. По  его  совету  они  разбили
стаканы, пили за здоровье из своих башмаков, шляп и находившихся перед  ними
подсвечников, стоя иной раз одной ногой на стуле и опираясь коленом на  край
стола, а когда не могли дольше выстоять в этой позе, опускались голым  задом
на холодный пол. Они кричали "ура", горланили, плясали  и  пели  и,  короче,
были доведены до такой степени опьянения, что, когда Перигрин  предложил  им
сжечь их парики, затея была немедленно одобрена, и все до единого  выполнили
это задание. Их башмаки и шляпы подверглись той же участи  благодаря  такому
же подстрекательству; и в этом виде он вывел их на улицу,  где  они  решили,
что каждый встречный должен разделить их политическое кредо и  провозгласить
лозунг  их  партии.  При  осуществлении  этого  плана  они  встретили  более
серьезное сопротивление, чем ожидали; им противопоставили аргументы, которые
они не так-то легко могли опровергнуть; носы у одних  и  глаза  у  других  в
весьма короткий срок были отмечены знаками упорных дебатов. Их руководитель,
втянув, наконец, весь  отряд  в  драку  с  другим  эскадроном,  находившимся
примерно в таком же  состоянии,  преспокойно  улизнул  и  отправился  домой,
предвидя,  что  его  спутники  вскоре  будут   удостоены   внимания   своего
начальства. И он не ошибся в своем предположении: проктор, совершая  обычный
обход,  случайно  наткнулся  на  эту  свалку   и,   воспользовавшись   своим
авторитетом, нашел средства прекратить беспорядок. Он запомнил  их  имена  и
отправил буянов по домам, немало  скандализованный  поведением  кое-кого  из
них, чьей обязанностью и долгом было подавать совсем  иные  примеры  юношам,
порученным их заботам и руководству.
     Около полуночи Пайпс,  который  имел  приказ  находиться  поблизости  и
следить за Джолтером, притащил домой на спине этого злосчастного  гувернера,
тогда как Перигрин заранее обеспечил ему доступ в колледж;  оказалось,  что,
помимо синяков, гувернер получил две оплеухи, которые на утро обнаружились в
виде черных кругов, окаймлявших оба глаза.
     Это было  прискорбное  обстоятельство  для  человека  его  репутации  и
поведения, в особенности потому,  что  он  получил  извещение  от  проктора,
который желал видеть  его  немедленно.  С  великим  смирением  и  раскаянием
Джолтер попросил  совета  у  своего  воспитанника,  который,  имея  привычку
забавляться живописью, уверил мистера Джолтера, что под легким слоем  краски
телесного  цвета  скроет  мастерски  эти  позорные  следы,  вследствие  чего
невозможно  будет  отличить  искусственную  окраску   кожи   от   природной.
Опечаленный гувернер согласился на такую меру, лишь бы не  подвергать  столь
постыдные  знаки  наблюдению  и  осуждению  начальства.  Хотя  его  советчик
переоценил свое умение, его убедили довериться маскировке,  и  он  явился  к
проктору с таким разукрашенным лицом, от  природы  страшным,  что  это  лицо
имело весьма близкое сходство  с  некоторыми  из  тех  свирепых  физиономий,
которые обычно висят над  дверью  таверн  и  пивных  под  названием  "Голова
сарацина".
     Столь удивительное изменение лица не могло бы ускользнуть  от  внимания
самого ненаблюдательного зрителя,  тем  более  -  от  проницательного  взора
сурового судьи, уже возбужденного тем, что он видел накануне вечером. Посему
он получил выговор за эту нелепую  и  глупую  уловку  и,  вместе  с  прочими
участниками дебоша, выдержал такую жестокую головомойку за свое  скандальное
поведение, что все они были удручены и в  течение  многих  недель  стыдились
выполнять свои обязанности публично.
     Перигрин слишком чванился своею  изобретательностью,  чтобы  скрыть  ту
роль, какую  он  играл  в  этой  комедии,  деталями  коей  он  угощал  своих
товарищей, и тем самым навлек на себя ненависть  и  злобу  той  группы,  чьи
убеждения и деятельность он разоблачил; ибо  его  считали  шпионом,  который
вторгся в  их  общество,  замышляя  предательство,  или,  в  лучшем  случае,
ренегатом и изменником вере и принципам, которые он исповедовал.




     Его оскорбляет тьютор, на которого  он  пишет  пасквиль.  -  Он  делает
значительные успехи  в  изящной  литературе;  во  время  поездки  в  Виндзор
случайно видит Эмилию и встречает очень холодный прием

     Среди тех, кто пострадал от его хитрости и  предательства,  был  мистер
Джамбль,  его  тьютор,  который  никак  не  мог  переварить  нанесенное  ему
унизительное оскорбление и решил отомстить виновнику позора. С этой целью он
следил за поведением мистера  Пикля  с  самой  злобной  бдительностью  и  не
пропускал случая обращаться с ним с тем неуважением, которое его питомец  по
нраву своему переносил хуже, чем любую строгость,  какую  наставник  властен
был применить.
     Перигрин несколько дней не появлялся по утрам  в  церкви,  а  поскольку
мистер Джамбль неизменно допрашивал его весьма повелительным тоном о причине
его отсутствия, он измышлял разные благовидные предлоги; но в  конце  концов
изобретательность его иссякла; он получил очень язвительный выговор за  свою
распущенность и в дополнение к выговору приказание сочинить ради  упражнения
парафраз в английских стихах на следующие два стиха из Вергилия:

     Vane ligur, frustraque animis elate superbis,
     Nequicquam patrias tentasti lubrus artes.

     Эта ненавистная штрафная работа  на  заданную  тему  возымела  желаемое
действие  на  Перигрина,  который  считал  ее  не  только   грубой   бранью,
направленной против его собственного поведения, но также  и  ретроспективным
оскорблением памяти его  деда,  который  при  жизни  славился  скорее  своей
хитростью, чем честностью в торговом деле.
     Рассерженный этой дерзостью педанта, он  в  порыве  бешенства  едва  не
прибег  тут  же  на  месте  к  телесной  расправе,  но,  предвидя  тягостные
последствия, которые вызвало бы столь явное нарушение  правил  университета,
он  сдержал  свое  негодование  и  задумал  отомстить  за  обиду  с  большим
хладнокровием и презрением. Приняв такое решение, он начал наводить  справки
о происхождении и воспитании Джамбля. Он  узнал,  что  отец  этого  дерзкого
тьютора был каменщиком, что  его  мать  торговала  пирогами  и  что  сын,  в
различные периоды своей юности, занимался и той и другой профессией,  покуда
не обратил своего внимания  на  изучение  наук.  Получив  эти  сведения,  он
сочинил следующую плохонькую балладу и  преподнес  ее,  как  толкование  той
цитаты, которую выбрал тьютор.

   Внимайте, ученые всех степеней!
   О тьюторе песне внимайте моей,
   Политик глубокий и критик к тому ж,
   Короче - умнейший, ученейший муж.
   Хотя и таланты его без числа,
   Семейного он не узнал ремесла.

   Папаша в заботах о сыне своем
   Учил его ловко работать совком.
   Известка ученья не липла в мозгу,
   Кирпич был надежной защитой ему.
   И сколь ни упорна работа была,
   Отцовского он не постиг ремесла.

   Мамаша была не хозяйка, а клад.
   Бисквит знаменитый старушка пекла.
   От стен и построек нетрудно отвлечь:
   Воздушный бисквит он научится печь!
   Но как ни старалась учить - не смогла:
   Он так не постиг и ее ремесла.

   Мы видим в учености тьютора здесь
   Обеих профессий невкусную смесь.
   В нем гений проснулся, и все нипочем -
   Из теста постройка, бисквит - кирпичом.
   Не чваньтесь! Семья у вас раньше была,
   Но вы не постигли ее ремесла!

     Это наглое произведение было наилучшей местью, какую он  мог  придумать
для своего тьютора, который отличался презрительным высокомерием  и  нелепой
гордостью педанта низкого происхождения. Вместо того чтобы отнестись к  этой
злой сатире со спокойствием и пристойным пренебрежением, подобающим человеку
с его солидностью и положением, тьютор, едва  бросив  взгляд  на  сочинение,
покраснел, а затем лицо  его  покрылось  смертельной  бледностью.  Дрожащими
губами он сказал, что его  ученик  -  дерзкий  нахал  и  будет  исключен  из
университета, так как осмелился  написать  и  вручить  столь  неприличный  и
грубый пасквиль. Перигрин отвечал с большою твердостью, что не сомневается в
своем оправдании беспристрастными людьми, если  станет  известным  брошенный
ему вызов, и что он готов передать дело на рассмотрение главы колледжа.
     Арбитраж он предложил, зная, что глава колледжа и Джамбль были в ссоре,
и по этой причине тьютор никогда не отважится привести дело к такому  концу.
И  в  самом  деле,  когда  упомянуто  было  о   главе   колледжа,   Джамбль,
подозрительный   от   природы,   заподозрил,    что    Перигрин    заручился
покровительством,  прежде   чем   решился   нанести   столь   возмутительное
оскорбление, и эта мысль произвела на него такое впечатление, что он положил
задушить в себе злобу и ждать более благоприятного случая для утоления своей
мести. Тем временем переписанная баллада  была  роздана  студентам,  которые
распевали ее под самым носом мистера Джамбля на мотив "Жил некогда  сапожник
и т. д.", и триумф нашего героя был полный. Однако время его не было целиком
посвящено этим буйным сумасбродствам юности. У  него  часто  бывали  светлые
периоды, в течение которых он завязал более близкое знакомство с классиками,
прилежно читал исторические сочинения,  совершенствовал  свою  склонность  к
живописи и музыке,  в  коих  сделал  некоторые  успехи,  и  главным  образом
занимался изучением натуральной философии.  Обычно  бывало  так,  что  после
внимательного изучения этих искусств  и  наук  нрав  его  сказывался  в  тех
проступках и необузданных вспышках пылкого воображения, которыми  он  стяжал
такую известность; и, быть может, он был  единственным  юношей  в  Оксфорде,
который одновременно поддерживал близкое и дружеское общение  как  с  самыми
легкомысленными, так и с самыми серьезными студентами университета.
     Нельзя предполагать, чтобы молодой  человек,  отличающийся  тщеславием,
неопытностью и расточительностью Перигрина, мог приноровить свои  расходы  к
назначенной ему сумме, как ни была она велика; ибо он не был  одним  из  тех
счастливчиков, которые расчетливы от рождения, и не постиг искусства прятать
свой кошелек, когда видишь товарища в беде. Итак, великодушный и  щедрый  от
природы, он проматывал свои деньги и был великолепен, когда  получал  сумму,
предназначенную ему на четверть года;  но,  задолго  до  истечения  третьего
месяца, финансы его истощались, а так как он  не  мог  унижаться  и  просить
добавки, был слишком горд, чтобы брать взаймы, и слишком высокомерен,  чтобы
быть в долгу у лавочников, он посвящал  эти  полосы  безденежья  продолжению
своих занятий и снова начинал сверкать в день получения денег,
     В один из таких периодов он с приятелями отправился в Виндзор  с  целью
осмотреть королевские апартаменты в замке, куда они прибыли после полудня; и
когда Перигрин стоял, созерцая картину,  изображающую  Геркулеса  и  Омфалу,
один из его товарищей студентов шепнул ему на ухо:
     - Черт подери! Пикль, вон две хорошенькие девушки!
     Он поспешно оглянулся и в одной из них узнал свою Эмилию, почти забытую
им. Ее появление подействовало на его воображение, как искра  на  порох;  та
страсть, которая пребывала в  дремоте  на  протяжении  двух  лет,  вспыхнула
мгновенно, и он затрепетал. Она заметила и разделила его  волнение,  ибо  их
души вибрировали от одного и того же импульса. Однако она призвала на помощь
свою гордость и негодование,  и  у  нее  хватило  твердости  покинуть  столь
опасное  место.  Встревоженный  ее  уходом,  он  собрал  все  свои  силы  и,
побуждаемый любовью, которой не мог долее противостоять, последовал за ней в
другую комнату, где с самым растерянным видом обратился к  ней  со  словами:
"Ваш покорный слуга, мисс Гантлит" - на каковое приветствие она  отвечала  с
напускным равнодушием, не скрывавшим, однако, ее смятения: "К вашим услугам,
сэр", - и тотчас же, указывая пальцем на портрет Дунса Скотта, висевший  над
одной из дверей, спросила, посмеиваясь, свою спутницу, не  находит  ли  она,
что он похож на шарлатана-прорицателя. Перигрин, до глубины души  уязвленный
таким приемом, отвечал за другую леди, что "легко было стать шарлатаном в те
времена, когда простодушие века помогало гаданию; но  если  бы  он  или  сам
Мерлин воскресли из мертвых теперь, когда господствует  обман  и  лицемерие,
они не могли бы заработать себе на кусок хлеба своим ремеслом".
     - О сэр, - сказала она, - несомненно они применили бы новые  приемы;  в
сей просвещенный век нет никакого позора менять свое мнение.
     - Да, конечно, сударыня, - стремительно отвечал юноша  девице,  -  если
только перемена к лучшему.
     - А если бы случилось наоборот, -  возразила  нимфа,  играя  веером,  -
непостоянство всегда найдет опору в поступках людей.
     - Верно, сударыня, - произнес наш герой,  устремив  на  нее  взгляд,  -
всюду приходится наблюдать примеры ветрености.
     - Ах, боже мой, сэр, - воскликнула Эмилия, тряхнув головой, -  вряд  ли
вы встретите хоть одного щеголя, лишенного ее!
     В это время его товарищ, видя, что он беседует с одной из леди, вступил
в разговор с другой и, с целью споспешествовать любовной интриге друга, увел
свою даму в другую комнату  якобы  для  того,  чтобы  показать  ей  какую-то
замечательную картину.
     Перигрин, пользуясь случаем побыть наедине  с  предметом  своей  любви,
бросил на нее самый обольстительно-нежный взгляд и, испустив глубокий вздох,
спросил, окончательно ли вычеркнула она его из своей памяти.  Покраснев  при
этом  патетическом  вопросе,  который  вызвал  воспоминание  о  воображаемом
оскорблении, ей нанесенном, она отвечала в большом смущении:
     - Сэр, кажется, я имела удовольствие  видеть  вас  однажды  на  балу  в
Винчестере.
     - Мисс Эмилия, - сказал  он  очень  серьезно,  -  будьте  откровенны  и
сообщите мне, за какой  из  моих  проступков  угодно  вам  меня  наказывать,
ограничивая ваши воспоминания этим единственным случаем?
     - Мистер Пикль, - отвечала она тем же тоном, - у меня нет ни права,  ни
желания судить ваши поступки, а потому вы задаете неуместный вопрос,  требуя
у меня объяснения.
     - По  крайней  мере,  -  продолжал  наш  влюбленный,  -  доставьте  мне
меланхолическое удовлетворение знать, за какое нанесенное  мной  оскорбление
вы решили не обращать ни малейшего внимания на письмо, которое я имел  честь
написать из Винчестера с вашего особого разрешения.
     - Ваше письмо,  -  с  живостью  сказала  мисс,  -  не  требовало  и  не
заслуживало ответа; и, откровенно говоря, мистер Пикль, это была лишь пошлая
уловка для того только, чтобы избавиться от переписки, которой  вы  изволили
домогаться. - Сбитый с толку этой  репликой,  Перигрин  отвечал,  что,  быть
может,  он  оказался  несостоятельным   с   точки   зрения   изящества   или
благоразумия, но отнюдь не поскупился на изьявления почтения  и  преклонения
перед той прелестью, обожать которую - его гордость.
     - Что касается до стихов, - сказал он, - признаюсь, они были недостойны
предмета, но я льстил себя надеждой, что  они  заслужат  ваше  снисхождение,
если не одобрение, и будут сочтены не столько плодом моего таланта,  сколько
искренним излиянием моей любви.
     - Стихи! - воскликнула с удивленным видом Эмилия. - Какие стихи?  Право
же, я вас не понимаю.
     Молодой джентльмен был поражен этим восклицанием, на которое  он  после
долгой паузы ответил:
     - Я начинаю подозревать  -  и  от  души  желаю,  чтобы  это  раскрылось
немедленно, - я подозреваю, что мы с самого начала неправильно понимали друг
друга.  Скажите,  пожалуйста,  мисс  Гантлит,  разве  вы  не  нашли  стихов,
вложенных в то злополучное письмо?
     - Уверяю вас, сэр, - отвечала эта  леди,  -  я  не  считаю  себя  таким
знатоком, чтобы судить, было  ли  то  остроумное  произведение,  которое  вы
шутливо величаете злополучным письмом, написано стихами или прозой; но,  мне
кажется, шутка слегка устарела для того, чтобы снова извлекать ее на свет.
     С этими словами она  упорхнула  к  своей  спутнице  и  оставила  своего
кавалера в крайнем беспокойстве. Он понял теперь, что ее  равнодушие  к  его
ухаживанию в бытность его в  Винчестере,  должно  быть,  возникло  благодаря
какой-то тайне, которую он не мог постигнуть. А  она  начала  подозревать  и
надеяться,  что  полученное  ею  письмо  было  подложным,  хотя  терялась  в
догадках,  как  это  могло  случиться,  раз  оно  было  ей  вручено  его  же
собственным слугой.
     Однако она решила предоставить распутывание дела ему, а он, как было ей
известно,  не  преминет  потрудиться  как  для  своего,   так   и   для   ее
удовлетворения. Она не обманулась в своих ожиданиях. Он снова подошел к  ней
на лестнице и, так как с ними не было спутника мужского пола, выразилжелание
проводить их до дому. Эмилия угадала его  намерение,  заключавшееся  в  том,
чтобы узнать, где она живет, и хотя одобрила его хитрость,  но  сочла  своим
долгом,  ради  поддержания  собственного  достоинства,  уклониться  от  этой
любезности. Поэтому она поблагодарила его  за  учтивое  предложение,  но  не
соглашалась причинить  ему  беспокойство,  тем  более,  что  им  было  очень
недалеко идти. Он не был огорчен этим отказом,  причины  которого  прекрасно
понимал; да и она не досадовала, видя, что он упорствует  в  своем  решении.
Поэтому он проводил их до дому и пытался  разговаривать  главным  образом  с
Эмилией. Но ее натуре не  чуждо  было  кокетство,  и,  задумав  разжечь  его
нетерпение, она ловко разбивала все  его  усилия,  постоянно  втягивая  свою
спутницу в разговор, который шел о величественном виде  здания.  Подвергаясь
такой пытке, он дошел с ними до дверей дома,  где  они  жили,  а  тогда  его
возлюбленная, угадав по лицу своей подруги, что  та  вот-вот  пригласит  его
войти, предупредила ее намерение,  нахмурив  брови;  затем,  повернувшись  к
мистеру Пиклю, сделала ему очень церемонный реверанс, взяла молодую леди под
руки и, со словами: "Идемте, кузина Софи", скрылась.




     После многих неудачных попыток он находит способ объясниться  со  своей
возлюбленной, и наступает примирение

     Перигрин, сбитый с толку их внезапным  исчезновением,  стоял  несколько
минут растерянный на улице, прежде чем  справился  со  своим  изумлением,  а
затем начал рассуждать сам с собой, следует  ли  ему  немедленно  добиваться
доступа к возлюбленной, или избрать  какой-нибудь  другой  метод  обращения.
Уязвленный ее резкостью, но очарованный ее живостью,  он  изощрял  свой  ум,
чтобы измыслить способ увидеть  ее,  и  в  глубокой  задумчивости  пришел  в
гостиницу, где застал своих спутников, которых покинул у  ворот  замка.  Они
уже навели справки об этих леди, в результате чего он узнал, что мисс  Софи,
с которой его возлюбленная состояла в  родстве,  была  дочерью  джентльмена,
проживавшего в этом городе; что близкая дружба связывала двух молодых  леди;
что Эмилия жила около месяца со  своей  кузиной  и  появилась  на  последней
ассамблее, где вызвала всеобщее восхищение, и что несколько богатых  молодых
джентльменов докучали ей с той поры своим ухаживанием.
     Тщеславие нашего героя было польщено, а страсть  его  возбуждена  этими
сведениями; и он мысленно поклялся, что не покинет этого города,  покуда  не
одержит бесспорной победы над всеми своими соперниками.
     В тот же вечер он сочинил красноречивейшее послание,  в  котором  пылко
умолял, чтобы она дала ему возможность объяснить его поведение;  но  она  не
пожелала принять его записку, равно как и  увидеть  его  посланца.  Потерпев
неудачу, он вложил письмо в новый конверт, написал адрес другим  почерком  и
приказал Пайпсу ехать на следующее утро в Лондон  и  сдать  его  в  почтовую
контору, чтобы, получив его таким  путем,  она  не  могла  заподозрить,  кто
является автором, и вынуждена была распечатать письмо, прежде чем догадается
о проделке.
     Три дня он ждал терпеливо результатов этой уловки, а на четвертый  день
после полудня решил отважиться на визит в качестве старого знакомого.  Но  и
эта попытка окончилась неудачей: она была нездорова  и  не  могла  принимать
гостей. Эти препятствия только усилили его рвение. Он все еще  придерживался
своего первоначального намерения; а его товарищи, соглашаясь с его решением,
предоставили его на следующий день собственной изобретательности. Посему  он
удвоил свое усердие и испробовал все способы,  какие  подсказывало  ему  его
воображение, дабы привести в исполнение свой план.
     Пайпсу было приказано стоять с утра до ночи  неподалеку  от  ее  двери,
чтобы он имел возможность дать своему хозяину отчет о  ее  выходах;  но  она
никуда  не  ходила,  если  не  считать  визитов  по  соседству,   и   всегда
возвращалась домой раньше, чем  Перигрин  мог  узнать  о  ее  появлении.  Он
отправился в церковь с целью привлечь ее внимание и принял смиренный вид, но
она умышленно напустила на себя такую набожность, что смотрела только в свой
молитвенник, и, стало быть, он не удостоился ни одного пристального взгляда.
Он посещал кофейню  и  старался  завязать  знакомство  с  отцом  мисс  Софи,
который, как он рассчитывал, пригласит его к себе в дом; но и эта надежда не
осуществилась. Сей благоразумный  джентльмен  видел  в  нем  одного  из  тех
дерзких охотников за богатыми невестами, которые рыщут по стране в  поисках,
кого бы им сожрать, и осторожно отклонил все его авансы.  Опечаленный  столь
многими неудачными попытками, он начал отчаиваться в достижении цели и решил
прибегнуть к последнему средству: он расплатился за комнату, нанял лошадь  и
в полдень отправился туда, откуда прибыл. Однако он проехал всего  несколько
миль и в  сумерках  вернулся  никем  не  замеченный,  остановился  в  другой
гостинице, приказал Пайпсу сидеть дома и, сохраняя инкогнито, нанял  другого
человека следить за Эмилией.
     В скором времени он пожал плоды своей изобретательности.  На  следующий
день после полудня он был уведомлен своим  шпионом,  что  обе  молодые  леди
пошли гулять в парк,  куда  он  тотчас  за  ними  последовал,  твердо  решив
настоять на объяснении со своей  возлюбленной,  хотя  бы  в  присутствии  ее
подруги, которую, быть может, ему удастся склонить на свою сторону.
     Когда он их увидел на таком расстоянии от  города,  что  они  не  могли
вернуться прежде, чем он  воспользуется  случаем  привести  свой  замысел  в
исполнение, он ускорил шаги  и  нашел  способ  появиться  перед  ними  столь
неожиданно, что Эмилия невольно вскрикнула  от  изумления.  Наш  влюбленный,
приняв смиренный и скорбный вид, пожелал узнать, неумолима ли  она  в  своем
гневе, и спросил, почему  она  так  жестоко  отказывается  даровать  ему  ту
обычную привилегию, которой пользуется каждый преступник.
     - Любезная мисс Софи, - сказал он, обращаясь к ее спутнице, - разрешите
мне умолять вас о ходатайстве перед вашей кузиной; я  уверен,  вы  настолько
человечны, что взяли бы на себя защиту моего  дела,  если  бы  только  знали
правоту его; и я  льщу  себя  надеждой,  что  благодаря  вашему  милостивому
посредничеству мне  удастся  уладить  то  фатальное  недоразумение,  которое
сделало меня несчастным.
     - Сэр, - сказала Софи, - вы с виду джентльмен, и я не сомневаюсь в том,
что ваше поведение всегда соответствовало  вашей  внешности;  но  вы  должны
освободить меня от вмешательства в пользу человека, которого я не имею чести
знать.
     - Сударыня, - отвечал Перигрин, -  надеюсь,  мисс  Эми  подтвердит  мои
притязания на такую репутацию, несмотря на таинственное  ее  неудовольствие,
которое, клянусь честью, я ничем не могу объяснить.
     - Ах, боже мой, мистер Пикль, - сказала Эмилия, которая к тому  времени
пришла в себя, - я никогда не подвергала сомнению вашу галантность  и  вкус,
но я решила, что больше вам не представится случай упражнять ваши таланты на
мой счет; стало быть, вы напрасно докучаете и  себе  и  мне.  Пойдем,  Софи,
вернемся домой.
     -  Боже  милостивый,  сударыня!  -  с  большим   волнением   воскликнул
влюбленный. - Зачем вам сводить меня с ума  таким  равнодушием?  Останьтесь,
дорогая Эмилия! Умоляю вас на коленях, останьтесь и выслушайте меня! Клянусь
всем святым, я ни в чем  не  повинен!  Должно  быть,  вас  обманул  какой-то
негодяй,  который  позавидовал  моему  счастью  и  прибег  к  предательскому
средству, чтобы погубить мою любовь.
     Мисс Софи, обладавшая  большим  запасом  добродушия,  была  осведомлена
кузиной о причине ее сдержанности и, видя, как молодой  джентльмен  опечален
этим пренебрежением, которое по  ее  сведениям,  было  притворным,  удержала
Эмилию за рукав, говоря с улыбкой:
     - Незачем так спешить, Эмили; я начинаю подозревать, что  это  любовная
ссора и, стало быть, есть надежда на примирение, ибо, полагаю,  обе  стороны
не останутся глухи к убеждениям.
     - Что касается до меня, - с большим воодушевлением воскликнул Перигрин,
- то я взываю к решению мисс Софи! Но зачем говорить - взываю? Хотя я  знаю,
что не совершил никакого проступка, я готов нести любое наказание, как бы ни
было оно сурово, которое назначит моя прекрасная повелительница, буде оно  в
конце концов даст мне право на ее благосклонность и прощение.
     Эмили, почти побежденная этой декларацией, сказала ему, что, ни  в  чем
его не обвиняя, она не  ждет  и  никакого  искупления,  и  предложила  своей
приятельнице вернуться в город.  Но  Софи,  которая  слишком  потворствовала
подлинной склонности подруги, чтобы подчиниться ее требованию, заметила, что
поведение  джентльмена  кажется  весьма   благоразумным   и   она   начинает
подумывать, не заблуждается ли ее кузина, а посему ей хочется быть судьей  в
этом споре.
     Обрадованный такою снисходительностью, мистер Пикль поблагодарил  ее  в
самых восторженных выражениях и, упоенный надеждами,  поцеловал  руку  своей
доброй заступницы -  обстоятельство,  вследствие  коего  изменилась  в  лице
Эмилия, которой как будто не понравилась такая горячая признательность.
     После многочисленных просьб с одной стороны и настойчивых уговоров -  с
другой  она,  наконец,  сдалась  и,  повернувшись  к  своему  возлюбленному,
сказала, сильно покраснев:
     - Хорошо, сэр, допустим, что я согласилась бы решить таким путем  спор,
но  чем  можете  вы  объяснить  нелепое  письмо,  которое  прислали  мне  из
Винчестера?
     Этот упрек вызвал обсуждение всей истории, причем были рассмотрены  все
обстоятельства, ее сопровождавшие, и Эмилия попрежнему утверждала с  большим
жаром, что письмо, несомненно, было рассчитано на то,  чтобы  оскорбить  ее,
ибо  она  не  может  допустить,  будто  автор  был  столь   слабоумен,   что
предназначал его для какой-то другой цели.
     Перигрин, все еще хранивший в  памяти  содержание  своего  злосчастного
послания, равно как и стихи, к нему приложенные, не мог припомнить ни одного
слова, которое действительно могло быть сочтено хоть сколько-нибудь обидным,
и посему, терзаясь недоумением, умолял, чтобы все дело было передано на  суд
мисс Софи, и торжественно обещал подчиниться ее приговору.
     Короче, это предложение было с притворной неохотой принято  Эмилией,  и
свидание назначено на следующий день в том  же  месте,  причем  обе  стороны
должны были явиться с теми данными, на основании которых предстояло  вынести
окончательное решение.
     Преуспев  в  такой  мере,  наш  влюбленный  осыпал  Софи   изъявлениями
благодарности за великодушное посредничество и во  время  прогулки,  которую
Эмилия не торопилась теперь закончить, нашептывал много нежных  уверений  на
ухо своей возлюбленной, продолжавшей, однако, вести себя  сдержанно,  покуда
все ее сомнения не будут рассеяны.
     Мистер Пикль, найдя способ забавлять их на лугу до  сумерек,  принужден
был попрощаться с ними  вечером,  заручившись  предварительно  торжественным
подтверждением их обещания  встретиться  с  ним  в  назначенное  время  и  в
назначенном месте, а затем удалился в свою комнату, где провел  ночь,  делая
различные предположения по поводу этого письма,  гордиев  узел  которого  он
никак не мог развязать.
     Сначала он  вообразил,  что  какой-то  шутник  одурачил  его  посланца,
вследствие чего  Эмилия  получила  подложное  письмо;  но  после  дальнейших
размышлений он отказался допустить возможность такого обмана. Потом он начал
сомневаться в искренности своей возлюбленной, которая, быть может, придумала
это  средство,  чтобы  избавиться  от  него,  по  требованию   какого-нибудь
счастливого соперника; но  честность  запретила  ему  питать  такое  гнусное
подозрение, и поэтому он снова заблудился в лабиринте догадок. На  следующий
день он ждал с мучительным нетерпением пяти часов пополудни,  и  как  только
пробил  этот  час,  он  приказал  Пайпсу  сопровождать  его,   буде   явится
необходимость в его свидетельстве, и отправился на  место  встречи,  где  не
провел и пяти минут, как  появились  обе  леди.  Когда  был  закончен  обмен
приветствиями и слуга отослан на приличное расстояние, Перигрин уговорил  их
сесть на траву в тени развесистого  дуба,  где  они  могли  расположиться  с
большим удобством, а сам улегся  у  их  ног  и  попросил,  чтобы  предъявили
бумагу,  от  которой  зависела  его  судьба.  Тогда  она  была  вручена  его
прекрасному арбитру, который тотчас же начал читать ее громким голосом. Едва
были произнесены первые два слова, как он встрепенулся в  крайнем  смятении,
приподнялся на колено и, опираясь на локоть, выслушал  в  такой  позе  конец
фразы; затем  вскочил  вне  себя  от  изумления  и,  пылая  в  то  же  время
негодованием, воскликнул:
     - Ад и дьяволы! Что же это значит? Конечно, вы дурачите меня, сударыня.
     - Прошу вас, сэр, - сказала Софи, - выслушайте меня, а  затем  изложите
то, что сочтете нужным, в свою защиту.
     Сделав ему такое предостережение, она продолжала чтение, но  не  успела
прочесть и половину письма, как серьезность покинула ее, и  она  разразилась
неудержимым  смехом,  к  которому  невольно  присоединились  и   влюбленные,
несмотря на чувство негодования,  которое  в  тот  момент  владело  сердцами
обоих. Впрочем, судья вскоре обрел прежнюю важность, и когда  было  прочтено
до конца это любопытное послание, все трое смотрели друг на друга по крайней
мере полминуты, а затем были охвачены одновременно  новым  припадком  смеха.
Судя по  этому  дружному  хохоту,  можно  было  подумать,  что  обе  стороны
чрезвычайно довольны шуткой; однако совсем не так обстояло дело.
     Эмилия  воображала,  что,  несмотря   на   притворное   изумление,   ее
возлюбленный, вопреки самому себе, снова начал потешаться на ее счет  и  при
этом чванился своею  неучтивой  выходкой.  Это  предположение  не  могло  не
возбудить и не оживить  ее  негодования,  тогда  как  Перигрин  был  глубоко
возмущен тем оскорблением, какое, по его мнению, она наносила  ему,  пытаясь
его одурачить столь глубокой и нелепой подделкой. Таковы были  их  мысли,  и
веселость у обоих уступила место мрачности; а  судья,  обращаясь  к  мистеру
Пиклю, спросил, имеет ли он предъявить хоть что-нибудь, если хочет  избежать
обвинительного приговора.
     - Сударыня, - отвечал обвиняемый, - я с грустью вижу, сколь  невысокого
мнения обо мне ваша кузина, которая считает, что меня можно  обмануть  такой
неискусной затеей.
     - О нет, сэр, - сказала Эмилия,  -  в  обмане  повинны  вы  сами,  и  я
невольно восхищаюсь смелостью, с какой вы приписываете его мне.
     - Клянусь честью, мисс Эмили, - возразил наш герой, - вы неверно судите
о моем уме, как и о моей любви, обвиняя меня в написании  такого  глупого  и
дерзкого послания. Своим видом оно столь не похоже на то письмо,  которое  я
имел честь написать, что, надеюсь, мой слуга это припомнит даже по истечении
такого срока.
     Последние слова он произнес, повысив голос, и поманил  Пайпса,  который
немедленно  приблизился.  Его  возлюбленная,  казалось,   возражала   против
свидетеля, заметив, что, несомненно, мистер Пайпс предупрежден; но Перигрин,
прося избавить его от унизительного сознания, что  она  рисует  его  себе  в
столь недостойном свете, потребовал, чтобы его лакей осмотрел письмо снаружи
и припомнил, является ли оно тем самым,  которое  он  передал  мисс  Гантлит
около двух лет назад. Пайпс, мельком взглянув  на  него,  подтянул  штаны  и
сказал:
     - Быть может, это оно и есть, но с той поры мы столько раз пускались  в
плавание и побывали в стольких бухтах и закоулках, что я не могу  утверждать
наверняка, потому что не веду судового журнала наших происшествий.
     Эмилия  похвалила  его  за  правдивость,   бросив   в   то   же   время
саркастический взгляд на его хозяина, словно она  думала,  что  он  напрасно
искушает честность своего слуги, а Перигрин начал бесноваться  и  проклинать
судьбу, сделавшую его жертвой столь  гнусного  подозрения;  он  торжественно
призывал в свидетели небо и землю, что не только не  сочинял  и  не  посылал
этого дурацкого произведения, но никогда его не видел и понятия не  имел  об
этой затее.
     Тогда Пайпс впервые догадался,  какое  зло  он  причинил,  и,  тронутый
отчаянием своего хозяина, к которому питал самую  несокрушимую  преданность,
откровенно заявил о своей готовности поклясться, что мистер  Пикль  не  имел
никакого отношения к письму, которое он передал. Все трое были изумлены этим
признанием, смысл которого не могли понять. Перигрин  после  короткой  паузы
бросился на Пайпса и, схватив его за горло, закричал в бешенстве:
     - Негодяй! Скажи мне сию же  секунду,  что  случилось  с  тем  письмом,
которое я тебе доверил!
     Терпеливый слуга, хотя и был полузадушен, выпустил из уголка рта  струю
слюны табачного цвета и с великим хладнокровием отвечал:
     - Да я его сжег. Ведь вы  бы  не  захотели,  чтобы  я  передал  молодой
женщине такую штуку, которая вся в клочья растрепалась на ветру, правда?
     Леди вступились за опороченного оруженосца и  с  помощью  вопросов,  от
которых он не умел, да и не хотел уклоняться,  выпытали  у  него  объяснение
всей истории.
     Такое забавное простодушие и отсутствие  злого  умысла  обнаружились  в
осуществлении его плана, что даже воспоминание обо всех обидах,  какие  были
им вызваны, не могло разжечь в них негодование или удержать их  от  третьего
приступа смеха, который тотчас же овладел ими.
     Пайпс был отпущен после многочисленных грозных наказов  остерегаться  в
будущем подобных поступков; лицо Эмили сияло  радостью  и  нежностью;  глаза
Перигрина сверкали от восторга, и когда мисс Софи вынесла решение  заключить
мир, он приблизился к  своей  возлюбленной  со  словами:  "Правда  сильна  и
одержит верх"; затем,  сжав  ее  в  своих  объятиях,  очень  дерзко  похитил
поцелуй, в котором она не властна была отказать. Этого  мало:  столь  велико
было его счастье, что он позволил себе такую же  вольность  с  губами  Софи,
называя  ее  своей  доброй  посредницей  и  ангелом-хранителем,  и   выражал
неудержимую радость, что явно свидетельствовало о пылкости и искренности его
любви.
     Я не берусь повторять те нежные уверения, какие были произнесены  одной
стороной, или описывать чарующие благосклонные взгляды, с которыми они  были
приняты другой; достаточно сказать, что нежная близость их прежних отношений
немедленно возобновилась, а Софи,  которая  поздравила  их  с  благополучным
окончанием ссоры, была удостоена  доверия  обоих.  После  этого  счастливого
примирения они стали совещаться о способах видеться почаще друг с другом; не
будучи предварительно представлен, он не мог посещать ее открыто в  доме  ее
родственника, а потому они сговорились встречаться ежедневно после полудня в
парке вплоть до ближайшей ассамблеи, на которой он пригласит ее танцевать, а
она, в ожидании его приглашения, не  свяжет  себя  другим  обещанием.  Таким
путем он добьется права навестить ее  на  следующий  день,  и,  стало  быть,
наладится открытое знакомство. Этот план  и  был  приведен  в  исполнение  и
породил одно обстоятельство, которое едва не вызвало неприятных последствий,
если  бы  счастливая  фортуна   Перигрина   не   одержала   верх   над   его
неосмотрительностью.




      Он вступает в драку на ассамблее и ссорится со своим гувернером

     На  ассамблее  было  не  менее  трех  богатых   джентльменов,   которые
состязались с нашим влюбленным в  его  страсти  к  Эмилии  и  несколько  раз
добивались чести танцевать с ней. Она отказала каждому из них под  предлогом
легкого недомогания, которое, полагала она, помешает  ей  быть  на  балу,  и
просила, чтобы они обеспечили себя другими дамами.  Вынужденные  принять  ее
отказ, они последовали ее совету; и, связав себя приглашением,  лишившим  их
возможности отступить, они с грустью увидели ее свободной.
     По очереди они  заискивали  перед  ней  и  выражали  свое  удивление  и
огорчение по поводу того, что она присутствует на  ассамблее  без  кавалера,
отклонив предварительно их приглашение; но она сказала им, что  простуда  ее
прошла с той поры, как она имела удовольствие их видеть, и что она  надеется
на случай, который доставит ей  кавалера.  Как  только  она  произнесла  эти
слова, обращаясь к  последнему  из  трех,  Перигрин  подошел,  как  человек,
совершенно ей незнакомый, поклонился с большой почтительностью,  сказал  ей,
что, насколько ему известно, она не приглашена и он считал бы высокой честью
быть в этот вечер ее кавалером; и ему посчастливилось преуспеть в просьбе.
     Так как они были самой красивой и самой безупречной парой в зале, то не
преминули  сделаться  предметом  внимания   и   восхищения   зрителей,   что
воспламенило ревность его трех соперников,  немедленно  составивших  заговор
против этого франтоватого незнакомца, которого, как  соперника,  они  решили
оскорбить публично. Следуя плану, придуманному для этой цели,  один  из  них
тотчас по окончании первого контрданса занял со своей дамой место  Перигрина
и его возлюбленной вопреки  правилам  бала.  Наш  влюбленный,  объясняя  его
поведение  небрежностью,  уведомил  джентльмена  о  его  ошибке  и   вежливо
предложил исправить промах. Тот  заявил  ему  повелительным  тоном,  что  не
нуждается в его совете и попросил не соваться в чужие дела. Перигрин отвечал
с  некоторою  горячностью  и  настаивал  на  своем  праве;  завязался  спор,
раздались резкие  выражения,  в  результате  чего  наш  необузданный  юноша,
услыхав оскорбительнее слово "негодяй", сорвал со своего противника парик  и
швырнул ему в лицо. Леди тотчас подняли визг, джентльмены вмешались в ссору;
Эмилия затрепетала и была  отведена  на  свое  место  ее  юным  поклонником,
который просил прощения за причиненное ей  беспокойство  и  оправдывал  свой
поступок тем, что вынужден был ответить на брошенный ему вызов.
     Хотя она не могла не признать справедливости его доводов,  однако  была
озабочена опасным положением, в какое  он  попал,  и,  в  крайнем  испуге  и
смятении, настаивала  на  том,  чтобы  немедленно  уйти  домой.  Он  не  мог
противиться ее требованиям; ее кузина решила сопровождать ее, и он  проводил
их до дому, где пожелал им спокойной ночи, заявив  предварительно,  с  целью
рассеять их опасения, что не будет предпринимать никаких шагов к продолжению
ссоры в том случае, если его противник удовлетворен. Тем временем в  бальном
зале поднялся шум и суматоха. Человек, считавший  себя  оскорбленным,  видя,
что Перигрин ушел, боролся со своими товарищами, чтобы пуститься в погоню  и
расправиться с нашим героем, которого он осыпал ругательствами и вызывал  на
поединок.
     Распорядитель  бала  посовещался  с  приглашенными,   и   было   решено
большинством голосов, что  обоим  джентльменам,  нарушившим  порядок,  будет
предложено удалиться. Когда это постановление объявили одному из  участников
ссоры, он стал возражать, но  его  убедили  подчиниться  оба  его  приятеля,
которые проводили его до двери на улицу, где  он  был  встречен  Перигрином,
возвращавшимся на ассамблею.
     Едва увидев своего  соперника,  сей  желчный  джентльмен,  который  был
деревенским сквайром, начал с угрожающим видом размахивать  дубинкой,  тогда
как наш отважный юноша, отставив одну ногу,  положил  руку  на  эфес  шпаги,
которую вытащил наполовину из ножен. Эта поза и вид клинка, сверкнувшего при
лунном свете в лицо противнику, охладили в некоторой мере его пыл, и  сквайр
потребовал, чтобы Перигрин отложил в сторону шпагу и сразился с ним  его  же
оружием. Перигрин, искусно владевший дубинкой,  принял  предложение,  затем,
поменявшись  оружием  с  Пайпсом,  стоявшим   за   его   спиной,   встал   в
оборонительную позицию и принял выпад зачинщика, который ударил  наобум,  не
проявив ни ловкости, ни осмотрительности. Пикль мог выбить  у  него  дубинку
при первом же ударе, но так как честь обязывала  его  в  таком  случае  дать
немедленно  пощаду,  он  решил  наказать  своего  врага,  не   пытаясь   его
обезоружить, пока тот не будет вполне удовлетворен мщением, им задуманным. С
этой целью он ответил на выпад и начал колотить по голове  сквайра  с  таким
шумом, что тот, кто слышал, но не видел происходящего, принял бы этот шум за
стук трещотки  в  руке  проворного  скомороха,  подвизающегося  в  одном  из
балаганов на Варфоломеевской  ярмарке.  Такое  угощение  предназначалось  не
только для головы сквайра; его плечи, руки,  бедра,  лодыжки  и  ребра  были
осыпаны ударами с удивительной быстротой, в то время как Том Пайпс трубил  в
кулак наступление. Перигрин, устав от упражнения, которое едва не довело его
неприятеля  до  потери  сознания,  нанес,  наконец,  решительный   удар,   в
результате коего оружие выпало из рук сквайра, и  он  признал  превосходство
нашего  героя.  Удовлетворенный  этим  заявлением,  победитель  поднялся  по
лестнице в таком возбуждении и с такой дерзкой миной, что  никто  не  посмел
сообщить ему о решении, вынесенном в  его  отсутствие.  Там  он  развлекался
некоторое время, наблюдая контрдансы, после чего удалился к себе домой,  где
упивался всю ночь размышлениями о своем успехе.
     На следующее утро он пошел навестить свою даму; а  джентльмен,  в  чьем
доме она жила, получив сведения о его семействе и состоянии,  принял  его  с
большой учтивостью как знакомого своего кузена Гантлита и  пригласил  его  в
тот же день к обеду.
     Эмилия, узнав о результатах  его  авантюры,  которая  вызвала  толки  в
городе, была чрезвычайно довольна, хотя и лишилась благодаря этому  богатого
поклонника. Сквайр, побеседовав с адвокатом о характере размолвки в  надежде
привлечь Перигрина к суду за нападение, не встретил  должной  поддержки  для
того, чтобы обратиться к правосудию. Посему он решил спрятать в карман обиду
и оскорбление, ему нанесенные, и прекратить свое ухаживание за той,  которая
была повинна и в том и в другом.
     Наш влюбленный, узнав от своей владычицы, что она намерена остаться еще
на две недели в Виндзоре, решил наслаждаться все это время ее  обществом,  а
затем проводить ее в дом ее матери, которую он жаждал увидеть. Следуя  этому
плану, он ежедневно придумывал какое-нибудь новое развлечение  для  леди,  к
которым получил  к  тому  времени  свободный  доступ,  и  до  такой  степени
запутался в сетях любви, что казался совершенно завороженным чарами  Эмилии,
которые действительно были теперь почти неотразимы. В то время как он  столь
опрометчиво блуждал по цветущим тропам наслаждения, его гувернер в Оксфорде,
встревоженный необычайно длительным его отсутствием,  отправился  к  молодым
джентльменам, участвовавшим в экскурсии Перигрина, и  настойчиво  умолял  их
сказать ему, что им известно о его  воспитаннике.  Тогда  они  рассказали  о
встрече в замке, имевшей место между Перигрином и мисс Эмили, и упомянули  о
фактах, убедивших его в том, что питомец весьма опасно увлечен.
     Не имея никакой власти над Перигрином, мистер Джолтер не смел даже идти
наперекор его  воле;  посему,  вместо  того  чтобы  написать  коммодору,  он
немедленно нанял лошадь и в тот же вечер прибыл в Виндзор,  где  чрезвычайно
удивил заблудшую овцу своим неожиданным появлением.
     Гувернер хотел вести с  ним  серьезный  разговор,  и  они  заперлись  в
комнате, после чего Джолтер с большой торжественностью оповестил  о  причине
своего приезда, каковой являлась забота о благополучии его питомца, и взялся
доказать с помощью математики, что эта  интрига,  в  случае  дальнейшего  ее
развития, приведет молодого джентльмена к  гибели  и  позору.  Это  странное
заявление возбудило любопытство Перигрина, который обещал сосредоточить  все
свое внимание и попросил его приступить к делу без лишних предисловий.
     Гувернер,  ободренный   этой   видимой   искренностью,   выразил   свое
удовольствие,  найдя  его  столь  покладистым,  и  сообщил  ему,  что  будет
опираться  на  геометрические  принципы.  Затем,  трижды  откашлявшись,   он
заметил, что любое математическое исследование можно вести лишь на основании
некоторых data или уступки истинам, которые очевидны;  а  посему  он  должен
просить его о признании нескольких аксиом,  каковые,  в  чем  он  уверен,  у
мистера Пикля не будет причины оспаривать.
     - Итак, прежде всего, - сказал он,  -  вы,  надеюсь,  согласитесь,  что
молодость и осмотрительность, по  отношению  одна  к  другой,  подобны  двум
параллельным линиям,  которые,  даже  будучи  продолжены  до  бесконечности,
остаются равноотстоящими и никогда не совпадут. А затем вы должны  признать,
что страсть влияет  на  человеческий  разум  в  пропорции,  составленной  из
остроты чувства и природной пылкости; и, в-третьих, вы не  будете  отрицать,
что угол раскаяния равен углу падения. Теперь, когда эти postulata признаны,
- добавил он, беря перо, чернила и бумагу и  чертя  параллелограм,  -  пусть
молодость будет представлена прямой линией АВ, а осмотрительность  -  другой
прямой линией СО, параллельной первой. Построим параллелограм АВСО, и  пусть
точка пересечения  В  представляет  гибель.  Пусть  страсти,  представленной
буквой С, дан толчок в направлении СА. В то же  время  пусть  другой  толчок
будет сообщен ей в направлении СО; она будет двигаться  по  диагонали  СВ  и
пройдет ее в такой же срок, в какой прошла бы сторону СА в первом случае или
сторону СО - во втором. Для того чтобы понять этот вывод, мы должны признать
следующий очевидный принцип: когда на тело действует сила параллельно данной
прямой линии, эта сила или толчок не в состоянии заставить тело приблизиться
к этой линии или  отступить  от  нее,  но  оно  движется  только  по  линии,
параллельной прямой линии, как это  вытекает  из  второго  закона  движения;
посему СА, являясь параллельной 0В...
     Ученик, слушавший его до  сей  поры,  не  мог  сдерживаться  долее,  но
прервал доказательство  громким  смехом  и  сказал,  что  postulata  мистера
Джолтера напомнили ему об одном ученом  и  остроумном  джентльмене,  который
взялся опровергнуть существование зла и не потребовал  никакого  иного  data
для обоснования своих доказательств, кроме признания, что "все  существующее
прекрасно".
     - Итак, - сказал Перигрин повелительным тоном, - можете  не  трудиться,
изощряя свою изобретательность, ибо в конце концов  я  совершенно  уверен  в
том, что  у  меня  не  хватит  ума  понять  доказательства  вашей  леммы  и,
следовательно, я принужден буду не согласиться с вашим выводом.
     Мистер  Джолтер  был  сбит   с   толку   этим   заявлением   и   обижен
непочтительностью Перигрина; он не мог не  выразить  своего  неудовольствия,
сказав ему напрямик, что он слишком дерзок и упрям,  чтобы  можно  было  его
исправить доводами рассудка и снисходительными мерами;  что  он  (наставник)
вынужден,  во  исполнение  своей  обязанности  и  долга  совести,  уведомить
коммодора  о  безрассудстве  своего  воспитанника;  что  если  законы  этого
королевства имеют  силу,  то  будет  обращено  внимание  на  чародейку,  его
совратившую; и заметил, в виде противоположения, что, случись такая  нелепая
интрига во  Франции,  женщина  была  бы  уже  два  года  назад  заключена  в
монастырь.
     Глаза нашего героя сверкнули негодованием, когда  он  услыхал  о  таком
неуважительном отношении к своей возлюбленной. Он  едва  мог  удержаться  от
нанесения побоев оскорбителю,  которого  он  в  гневе  своем  назвал  наглым
педантом, лишенным и деликатности и ума, и предостерег его на будущее  время
от столь дерзкого вмешательства в его дела под страхом навлечь на себя более
суровую кару.
     Мистер Джолтер, который был весьма  высокого  мнения  о  том  уважении,
коего почитал себя достойным благодаря своей репутации и познаниям,  перенес
не без досады  отсутствие  влияния  и  власти  над  своим  учеником,  против
которого у него был зуб еще со времени  эпизода  с  подкрашенным  глазом,  а
потому в  данном  случае  его  разумная  снисходительность  отступила  перед
накопившимися поводами к раздражению. Он с презрением сложил бы с себя  свои
обязанности, если бы не побуждало его к  стойкости  желание  хорошо  пожить,
осуществление которого зависело от  Траньона,  или  если  бы  он  знал,  как
устроиться в настоящее время с большей для себя выгодой.




     Он получает письмо от своей тетки, порывает с коммодором, и  оскорбляет
лейтенанта, который тем не менее берется защищать его интересы

     В большом негодовании он расстался со своим учеником и в тот  же  вечер
отправил письмо миссис Траньон, которое было  продиктовано  первой  вспышкой
злобы и, разумеется, наполнено суровым порицанием проступков его ученика.
     Вследствие этой жалобы Перигрин в скором времени  получил  послание  от
своей тетки, где та напоминала со всеми подробностями  о  благосклонности  к
нему коммодора, когда он был беспомощным и несчастным, покинутым и брошенным
своими  собственными  родителями,  упрекала  его  за  дурное   поведение   и
пренебрежение советами воспитателя и настаивала на разрыве всяких сношений с
этой девушкой, его соблазнившей, если он дорожит любовью  миссис  Траньон  и
расположением ее супруга.
     Представление нашего влюбленного о великодушии было крайне  утонченным,
а посему он возмутился неделикатными намеками миссис Траньон и  испытал  всю
боль благородной души, обремененной благодарностью к человеку, которого  она
презирает. Отнюдь не собираясь подчиниться  приказанию  миссис  Траньон  или
унизить себя покорным ответом на ее упреки, он в своем негодовании  поднялся
над всеми эгоистическими соображениями: он решил, если это только  возможно,
еще преданнее любить Эмилию, и хотя был у него соблазн наказать услужливость
Джолтера, бросив  ему  ответное  обвинение  в  его  поведении  и  речах,  он
великодушно устоял перед этим  дурным  побуждением,  ибо  знал,  что  у  его
гувернера нет другой опоры, кроме доброго мнения коммодора. Однако он не мог
молча перенести суровые попреки своей тетки, на  которые  ответил  следующим
письмом, адресованным ее супругу:

     "Сэр, хотя у меня такой нрав, что я никогда не мог унизиться настолько,
чтобы предложить, а у вас, я уверен, такой характер, что вы не удостоили  бы
принять ту грубую лесть, которой ждут только низкие люди  и  которую  никто,
кроме негодяев, не согласен расточать, - мысленно я всегда воздавал  должное
вашей щедрости и в своих стремлениях  строго  придерживался  велений  долга.
Сознавая свое чистосердечие, я не могу не страдать жестоко от недоброго  (не
скажу - неблагородного) перечисления вашей супругой милостей, мне оказанных,
а так как я считаю несомненным, что вы знали о ее письме и одобрили его,  то
я вынужден с вашего разрешения заверить вас, что,  отнюдь  не  поколебленный
угрозами и укоризной, я решил пойти на самую крайнюю  бедность  скорее,  чем
уступить столь позорному принуждению. Когда со мною будут  обходиться  более
деликатно и почтительно, то и я буду вести себя, как подобает  вашему,  сэр,
признательному
     П. Пиклю".

     Коммодор,  не  понимавший  этого  тонкого  различия   в   поведении   и
страшившийся последствий любовной  интриги  Перигрина,  против  которой  был
странным образом вооружен, казался возмущенным дерзостью и упрямством своего
приемного сына, в ответ на чье послание написал  следующее  письмо,  которое
было передано через Хэтчуея,  получившего  приказ  доставить  преступника  в
крепость:

     "Послушай-ка,  малыш,  тебе  незачем  подплывать  ко   мне   с   твоими
высокопарными речами. Ты только зря расходуешь  свою  амуницию.  Твоя  тетка
сказала тебе сущую правду, ибо всегда, видишь ли, честнее и  благороднее  не
прятаться за борт. Меня известили о том,  как  ты  преследуешь  раскрашенную
галеру, которая завлечет тебя к губительным мелям, если ты не будешь держать
вахту лучше и делать вычисления точнее, чем делал до сей поры,  а  я  послал
Джека Хэтчуея разведать, в каком направлении  лежит  земля,  и  предупредить
тебя об опасности. Буде ты согласишься изменить курс и позволишь ему  ввести
себя в эту гавань, ты найдешь безопасную стоянку и дружеский прием, но  если
ты отказываешься изменить направление, можешь  не  ждать  больше  помощи  от
твоего, если ты хорошо себя ведешь,
     Хаузера Траньона".

     Перигрин был и уязвлен и расстроен, получив это письмо, обманувшее  его
ожидание, и решительным тоном заявил лейтенанту, который его  доставил,  что
тот может ехать назад, когда ему вздумается, ибо он намерен следовать  своим
собственным  желаниям  и  остаться  еще  некоторое  время  там,  где  сейчас
находится.
     Хэтчуей старался его убедить с помощью доводов, какие подсказывали  ему
ум и дружеские чувства, относиться с большим уважением  к  старику,  который
стал к тому времени раздражительным от подагры, препятствовавшей его обычным
развлечениям, и который мог в гневе своем предпринять  какие-нибудь  шаги  к
большому ущербу для  молодого  джентльмена,  почитаемого  им  доселе  родным
сыном.  Приводя  различные  соображения,  Джек  заметил,  что,  быть  может,
Перигрин забрался в трюм к Эмилии и не  хочет  теперь  бросить  ее  на  волю
ветра; но в таком случае он, Хэтчуей, возьмет  на  себя  заботу  о  судне  и
благополучной доставке груза, ибо  питает  уважение  к  молодой  женщине,  а
стрелка  его  компаса  направлена  к  супружеству;  и  так  как,   по   всей
вероятности, она не стала много хуже от изъяна, то он  изловчится  пройти  с
ней под ветром через жизнь на всех парусах.
     Наш влюбленный был глух ко всем увещаниям и, поблагодарив  его  за  это
последнее доказательство его снисходительности,  повторил  свое  решение  не
отступать от первоначального намерения. Хэтчуей, добившийся столь мало толку
кроткими уговорами, принял более внушительную  осанку  и  откровенно  сказал
ему, что не может и не хочет ехать домой без него; стало быть,  пусть  лучше
он немедленно собирается в путь.
     Перигрин не дал на это заявление никакого ответа,  кроме  презрительной
улыбки, и встал, чтобы удалиться; тогда лейтенант вскочил и, поместившись  у
двери, объявил с угрожающими жестами,  что  не  позволит  ему  бежать.  Тот,
взбешенный этой самонадеянной попыткой удержать его силой, подшиб деревянную
ногу лейтенанту и в одну секунду  положил  его  на  спину;  затем  не  спеша
отправился в парк, чтобы  предаться  размышлениям,  которые  чередовались  с
весьма неприятными мыслями. Он  не  сделал  и  двухсот  шагов,  как  услышал
какое-то пыхтенье и топот  за  спиной  и,  оглянувшись,  увидел  лейтенанта,
гнавшегося за ним с возмущенной и негодующей физиономией.  Сей  разгневанный
моряк, оскорбленный полученным афронтом и  забыв  совершенно  о  прежней  их
дружбе, подошел быстро к своему старому приятелю и сказал:
     - Послушайте, братец, вы - дерзкий мальчишка, и будь вы на море,  я  бы
подвесил вас к боканцам за ослушание; но так как мы на суше, то нам  следует
стрелять друг в друга из пистолетов. Вот пара. Берите, какой угодно.
     Перигрин, опомнившись,  пожалел  о  том,  что  принужден  был  огорчить
честного Джека, и искренно просил простить ему его проступок. Но эта уступка
была неправильно истолкована лейтенантом,  который  отказывался  от  всякого
удовлетворения, кроме того, какого вправе требовать офицер, и,  присовокупив
несколько неучтивых выражений, спросил, не боится ли  Пери  за  свою  шкуру.
Юноша, рассерженный этим несправедливым замечанием, бросил злобный взгляд на
обидчика, заявил, что слишком много внимания уделял его немощам, и предложил
отправиться в парк, где он вскоре докажет ему ошибку, если тот считает,  что
снисходительность Перигрина вытекает из страха.
     В это время их догнал Пайпс; услыхав шум падения лейтенанта  и  увидев,
что тот захватил с собой свои пистолеты, он заподозрил ссору и последовал за
ним с целью защитить своего хозяина. Перигрин, завидев его и  догадавшись  о
его намерении, напустил на себя безмятежный вид и, притворяясь, будто  забыл
носовой платок в гостинице,  приказал  слуге  отправиться  туда  и  принести
платок в парк, где он  найдет  их  по  возвращении.  Это  распоряжение  было
повторено дважды, но Том не отвечал и только покачивал головой;  побуждаемый
к повиновению всевозможными угрозами и проклятиями, он дал понять, что знает
их намерения слишком хорошо, чтобы оставить их наедине.
     - Что до вас, лейтенант Хэтчуей, - сказал он, - я был  вашим  товарищем
по плаванию и знаю, что вы - моряк, этого достаточно; а что до хозяина, то я
знаю, что он - наилучший человек,  когда-либо  прогуливавшийся  от  носа  до
кормы, а, стало быть, если вы имеете нечто сказать ему, то я, как говорится,
к вашим услугам. Вот моя дубинка, а за ваши хлопушки я не дам и бечевки.
     Эту речь, - как известно, длиннейшую из всех, когда-либо  произнесенных
Пайпсом,  -  он  закончил,  взмахнув  своей  дубинкой,  и  столь  решительно
отказался их покинуть, что они убедились в невозможности привести дело в тот
момент к смертоносному  разрешению  и  прогуливались  по  парку  в  глубоком
молчании; так как за это время негодование Хэтчуея остыло, он  вдруг,  делая
шаг к примирению, протянул руку, которую горячо пожал Перигрин,  после  чего
наступило примирение и последовало совещание о  способах  вывести  юношу  из
затруднительного положения. Будь у него такой же  нрав,  как  у  большинства
молодых людей, нетрудно было бы покончить  с  его  затруднениями;  но  столь
упорен был он в своей  гордыне,  что  почитал  долгом  чести  негодовать  на
полученные им письма и, вместо того  чтобы  подчиниться  желанию  коммодора,
ждал от него  извинения,  без  которого  и  слушать  не  хотел  ни  о  каком
соглашении.
     - Будь я родным его сыном, - сказал он, - я  бы  перенес  его  упрек  и
добивался прощения; но, зная, что  нахожусь  на  положении  сироты,  который
зависит всецело от его милосердия, я чувствителен ко всему, что  может  быть
истолковано  как  неуважение,  и  настаиваю,  чтобы  ко  мне  относились   с
величайшим вниманием.  Теперь  я  обращусь  к  моему  отцу,  который  обязан
содержать меня благодаря узам природы, равно как и по законам страны, а если
он откажется быть справедливым, у меня никогда не будет недостатка в работе,
покуда есть нужда в людях для службы его величеству.
     Лейтенант,  встревоженный  этим  намеком,   попросил,   чтобы   он   не
предпринимал никаких шагов до той поры, пока не получит от него известия,  и
в тот же вечер отправился в крепость, где доложил Траньону о  неудаче  своих
переговоров, сказал ему, как глубоко оскорблен Перигрин письмом,  сообщил  о
чувствах и решении молодого джентльмена и, наконец, заявил ему, что если  он
не считает нужным  извиниться  за  оскорбление,  то,  по  всей  вероятности,
никогда не увидит своего крестника.
     Старый коммодор был совершенно  подавлен  этой  новостью;  он  ждал  от
молодого  человека  смиренного  повиновения  и  раскаяния,  а  вместо  этого
встретил самый возмущенный протест и даже очутился сам в положении обидчика,
вынужденного загладить вину или  отказаться  от  всяких  сношений  со  своим
любимцем. Эти дерзкие условия привели его сначала в крайнее бешенство, и  он
изрыгал проклятия с такой быстротой, что не успевал втягивать в себя  воздух
и едва не задохся от гнева. Он  горько  осуждал  неблагодарность  Перигрина,
которого наделял многими ругательными эпитетами, и клялся, что  его  следует
протащить под килем за самонадеянность; но когда он начал  размышлять  более
хладнокровно о нраве молодого джентльмена, уже проявлявшемся  много  раз,  и
прислушался к советам Хэтчуея, которого всегда считал своего рода  оракулом,
негодование его утихло, и он решил вернуть  Пери  свое  расположение;  такой
снисходительности немало способствовал рассказ Джека о бесстрашном поведении
нашего героя на ассамблее, а также во время ссоры с ним в парке. Но  тем  не
менее эта злополучная влюбленность  рисовалась  воображению  коммодора,  как
некое пугало; ибо он считал непогрешимой истиной, что  женщина  есть  вечный
источник несчастья  для  мужчины.  Правда,  это  остроумное  и  поучительное
изречение он редко повторял со времени своей женитьбы, разве что в  компании
очень немногих близких друзей, чьей скрытности и сдержанности мог  доверять.
Видя, что сам Джек поставлен в тупик в истории с Эмилией, он посоветовался с
миссис Траньон, которая была и удивлена и  обижена,  когда  узнала,  что  ее
письмо  не  произвело  желаемого  действия,  и,  приписав  упрямство   юноши
неуместной  снисходительности  его  дяди,  прибегла  к  совету   священника,
который, по-прежнему не упуская из виду выгоды своего друга,  порекомендовал
им отправить молодого джентльмена в путешествие, в течение коего он, по всей
вероятности,  забудет  забавы  ранней  юности.  Это  предложение  показалось
благоразумным и было немедленно одобрено; затем Траньон, удалившись  в  свой
кабинет, сочинил после долгих усилий следующую записку, с которой Джек в тот
же день отправился в Виндзор:

     "Мой славный мальчик, если я нанес оскорбление в моем последнем письме,
то я об этом, знаешь ли, сожалею; я думал, что так легче  всего  будет  тебя
образумить; но на будущее время тебе будет отпущен канат подлиннее. Когда  у
тебя найдется свободное время,  я  буду  рад,  если  ты  совершишь  недолгое
плавание и повидаешь свою тетку и того, кто остается твоим любящим  крестным
и покорным слугой
     Хаузером Траньоном,

     P. S. Если тебе нужны деньги, можешь выписать чек на мое имя с  уплатой
по предъявлении".




     Он впадает в меланхолию и уныние. - Обрадован  снисходительным  письмом
своего дяди. - Примиряется с  гувернером  и  отправляется  с  Эмилией  и  ее
подругой в дом ее матери

     Перигрин, хотя и защищенный своей гордостью и негодованием, не  мог  не
почувствовать крайней затруднительности своего положения; после того как  он
столько времени пользовался достатком и влиянием, ему нелегко было  мириться
с мыслью об унизительных жизненных испытаниях. Все яркие мечты о  роскоши  и
наслаждении, какие рождала его необузданная фантазия,  начали  рассеиваться,
меланхолические мысли овладели им, и перспектива  потерять  Эмилию  являлась
отнюдь не наименьшей причиной его скорби. Хотя он пытался  заглушить  тоску,
терзавшую   сердце,   ему   не   удалось   скрыть   душевное   смятение   от
проницательности этой любезной молодой леди,  которая  сочувствовала  ему  в
глубине души, но не могла допустить, чтобы с  языка  ее  сорвался  вопрос  о
причине его расстройства, ибо  хотя  он  до  сей  поры  обращался  с  ней  с
величайшей почтительностью  и  уважением,  однако  ни  разу  не  упомянул  о
конечных целях своей страсти. Как бы ни  были  они,  по  ее  предположениям,
честны, у нее хватило сообразительности угадать, что тщеславие или  корысть,
в союзе с легкомыслием юности, могут внезапно отнять у нее возлюбленного,  а
она была слишком горда, чтобы дать ему повод торжествовать над ней. Хотя она
удостаивала его величайшей любезности и даже дружеского обхождения, все  его
мольбы не могли  исторгнуть  у  нее  признания  в  любви;  наоборот,  будучи
веселого нрава, она иной раз кокетничала с другими поклонниками,  чтобы  его
внимание к ней, таким образом возбужденное, никогда не ослабевало, а он  мог
видеть, что у нее есть другие  ресурсы  на  тот  случай,  если  его  страсть
остынет.
     Если таков был благоразумный план, которому она  следовала,  то  нельзя
предполагать, что она могла снизойти до расспросов о причине  его  раздумья,
когда увидела его столь опечаленным; однако она возложила эту обязанность на
свою кузину  и  наперсницу,  которая,  когда  они  вместе  гуляли  в  парке,
заметила, что он как будто находится в дурном расположении духа.  Когда  это
соответствует истине, подобный вопрос обычно усиливает болезнь; именно такое
действие он оказал на Пери-грина, который отвечал с некоторым раздражением:
     - Уверяю вас, сударыня,  вы  никогда  еще  так  не  ошибались  в  своих
наблюдениях.
     - Я тоже так думаю, - сказала Эмилия, - потому что  я  никогда  еще  не
видела мистера Пикля в более веселом расположении духа.
     Эта  ироническая  похвала  окончательно  его  смутила:  он   постарался
улыбнуться, но это была страдальческая улыбка, и в глубине души он проклинал
живость обеих леди. Он не мог бы даже  ради  спасения  своей  души  овладеть
собою настолько, чтобы выговорить хоть одну связную фразу, а подозрение, что
они подмечают каждое его движение, повергло его в такое уныние, что  он  был
совершенно подавлен стыдом и  досадой,  как  вдруг  Софи,  бросив  взгляд  в
сторону ворот, сказала:
     - Вон, мистер Пикль, ваш слуга  с  незнакомцем,  у  которого  деревяшка
вместо ноги.
     Услышав эти слова, Перигрин вздрогнул и  мгновенно  изменился  в  лице,
зная, что его судьба в большой мере зависит от сообщения, какое  он  получит
от своего друга.
     Хэтчуей, приблизившись к  компании  и  отвесив  на  морской  манер  два
поклона обеим леди, отвел Перигрина в сторону и вручил ему письмо коммодора,
которое привело юношу в такое волнение, что он едва мог выговорить: "Леди, с
вашего разрешения". Когда он получил их согласие и попытался вскрыть письмо,
смятение  его  было  слишком  явным,  и  Эмилия,  которая  следила  за   его
движениями, начала догадываться, что нечто весьма интересное  заключается  в
этом послании; и до такой  степени  была  она  огорчена  его  тревогой,  что
поспешила отвернуться в другую сторону и вытереть слезы, выступившие  на  ее
прекрасных глазах.
     Едва успел Перигрин прочесть первую фразу, как лицо его, которое доселе
было  омрачено  глубоким  унынием,  просветлело,  и  когда  все  черты   его
прояснились,  он  вновь  обрел  спокойствие.  Прочитав  письмо,  с  глазами,
сверкающими восторгом  и  благодарностью,  он  заключил  лейтенанта  в  свои
объятия и представил его леди, как  одного  из  лучших  своих  друзей.  Джек
встретил самый милостивый прием и, пожав  руку  Эмилии,  сказал,  фамильярно
именуя ее "старой знакомой",  что  он  не  прочь  быть  хозяином  такого  же
быстроходного фрегата, как она.
     Вся компания приняла участие в этой благоприятной перемене, происшедшей
с нашим влюбленным и оживлявшей его речи столь необычной жизнерадостностью и
добродушием, что  произвела  впечатление  на  самого  невозмутимого  Пайпса,
который даже начал улыбаться от удовольствия, шагая позади.
     Так как был уже поздний вечер, они отправились в обратный  путь;  слуга
последовал за Хэтчуем в гостиницу, а Перигрин проводил  леди  до  дому,  где
отдал должное замечанию Софи, сказавшей ранее, что он в дурном  расположении
духа, и поведал им о чрезвычайном своем  огорчении  вследствие  разногласия,
имевшего место между ним и дядей, с которым благодаря письму, полученному  в
их присутствии, он, к счастью, примирился.
     Выслушав  их  поздравления  и  отклонив  приглашение  поужинать  вместе
вследствие неудержимого желания побеседовать  со  своим  другом  Джеком,  он
откланялся и пошел в гостиницу, где Хэтчуей  рассказал  ему  обо  всем,  что
произошло в крепости после его доклада. Он был не только не раздосадован, но
в высшей степени доволен  перспективой  поехать  за  границу,  так  как  это
льстило его  тщеславию  и  честолюбию,  удовлетворяло  его  жажду  знаний  и
потворствовало той склонности к наблюдениям, которой оy отличался  с  самого
нежного возраста. К тому же он считал,  что  кратковременное  отсутствие  не
только не будет в ущерб его любви, но, напротив, придаст ей цену, ибо там он
расширит свой  кругозор  и,  стало  быть,  вернется  более  достойным  своей
возлюбленной. Воодушевленное такими  чувствами,  сердце  его  преисполнилось
радостью, и так как шлюзы  его  природного  добродушия  открылись  благодаря
столь счастливому повороту судьбы, он  послал  привет  мистеру  Джолтеру,  с
которым не разговаривал в течение целой недели, и выразил желание, чтобы тот
почтил мистера Хэтчуея и его своим присутствием за ужином.
     Гувернер не был так недальновиден, чтобы отклонить это  приглашение,  а
потому он тотчас же явился и был  радушно  встречен  смягчившимся  учеником,
который выразил свое огорчение по поводу происшедшей между ними размолвки  и
уверил его, что в будущем постарается не доставлять  ему  никаких  оснований
для жалоб. Джолтер, у которого не было недостатка в  привязчивости,  растаял
от этого обещания,  для  него  неожиданного,  и  торжественно  объявил,  что
главной его заботой всегда было и всегда будет  способствовать  интересам  и
счастью мистера Пикля.
     Весело  проведя  большую  часть  ночи  за  круговой   чашей,   компания
разошлась; а на следующее утро  Перигрин  вышел  с  целью  познакомить  свою
возлюбленную с намерением дяди отправить  его  за  пределы  королевства  для
усовершенствования и сказать все, что  он  считал  необходимым  в  интересах
своей любви. Он застал ее за завтраком вместе с ее кузиной, и  так  как  был
поглощен целью своего визита, то, едва усевшись, тотчас  же  завел  об  этом
речь, спросив с улыбкой, нет ли у леди каких-нибудь поручений в  Париж.  При
этом вопросе Эмилия широко раскрыла глаза, а ее наперсница пожелала  узнать,
кто туда едет. Как только он дал им понять, что  в  скором  времени  он  сам
намеревается посетить эту  столицу,  его  возлюбленная  с  большой  живостью
пожелала ему счастливого пути и с притворным равнодушием  заговорила  о  тех
развлечениях, каким он будет предаваться во Франции. Но  когда  он  серьезно
объявил Софи, спросившей его, не шутит ли он,  что  дядя  его  действительно
настаивает на коротком путешествии, слезы выступили на глазах бедной Эмилии,
и она с великим трудом старалась скрыть свое огорчение,  заявив,  будто  чай
был такой горячий, что у нее начали слезиться  глаза.  Это  объяснение  было
слишком неправдоподобно, чтобы ввести в  заблуждение  ее  возлюбленного  или
хотя бы обмануть проницательность ее подруги Софи, которая  после  завтрака,
воспользовавшись каким-то предлогом, вышла из комнаты.
     Когда они остались, таким образом, наедине, Перигрин  поведал  ей  все,
что узнал о намерении коммодора, не заикнувшись, однако, о том, как возмущен
был старик их знакомством, и присовокупил к своему сообщению такие пламенные
клятвы в вечной верности  и  торжественные  обещания  скоро  вернуться,  что
сердце Эмилии, куда проникло  подозрение,  будто  это  путешествие  является
результатом непостоянства  ее  возлюбленного,  стало  успокаиваться,  и  она
одобрила его план.
     Когда это  дело  было  дружески  улажено,  он  спросил,  скоро  ли  она
предполагает отправиться к матери, и, узнав, что отъезд назначен через  день
и что ее кузина Софи  думает  сопровождать  ее  в  карете  своего  отца,  он
напомнил о своем желании ехать с ней. Тем временем он  отослал  гувернера  и
лейтенанта в крепость  с  приветом  тетке  и  коммодору  и  с  торжественным
обещанием прибыть к ним не позже, чем через шесть дней.
     Сделав эти предварительные  распоряжения,  он  в  сопровождении  Пайпса
выехал с обеими леди; на протяжении двенадцати миль их  спутником  был  отец
Софи, при прощании торжественно поручивший их заботам Перигрина,  с  которым
был теперь прекрасно знаком.




     В дороге с ними случается опасное происшествие. - Достигают цели своего
путешествия. - Перигрин  ближе  знакомится  с  братом  Эмилии.  -  Эти  двое
джентльменов  получают  превратное  представление  друг   о   друге.   Пикль
отправляется в крепость

     Подвигаясь вперед не спеша, они проехали больше половины пути,  и  ночь
застигла их неподалеку от гостиницы, где они решили остановиться.  Помещение
оказалось прекрасным. Они поужинали вместе очень весело и оживленно, и  лишь
после того, как зевота обеих леди послужила ему предостережением,  он  отвел
их в их комнату и, пожелав спокойной ночи, удалился в свою и лег спать.
     Дом был битком набит поселянами, которые побывали на ближайшей ярмарке,
а теперь угощались элем и табаком во дворе; и так как их  рассудок,  никогда
не отличавшийся  остротой,  был  затуманен  после  этого  развлечения,  они,
шатаясь,  поплелись  каждый  в  свою  конуру  и   оставили   горящую   свечу
прилепленной к одному из деревянных столбов, поддерживавших  галерею.  Пламя
очень быстро перекинулось на дерево, которое оказалось сухим,  как  трут,  и
вся  галерея  была  объята  огнем,  когда  Перигрин  внезапно  проснулся   и
почувствовал, что задыхается. Он мгновенно вскочил, надел штаны и, распахнув
дверь своей комнаты, увидел всю переднюю комнату в пламени.
     О, небо! Каково же было его душевное смятение,  когда  он  узрел  клубы
огня и дыма, несущиеся к комнате, где спала его дорогая Эмилия! Невзирая  на
грозившую ему самому опасность, он прорвался сквозь самое густое облако,  и,
после того как он громко постучал и в то же время окликнул  дам,  в  тревоге
умоляя, чтобы его впустили,  дверь  открыла  Эмилия  в  одной  рубашке  и  с
величайшим испугом спросила, что случилось. Он ничего не ответил и,  подобно
Энею схватив ее на руки, пронес сквозь пламя  к  безопасному  месту;  затем,
оставив ее, прежде чем она успела  опомниться  или  выговорить  хоть  слово,
кроме: "Ах, кузина Софи!" - он помчался  назад  выручать  эту  юную  леди  и
убедился, что она уже спасена Пайпсом, который, почуяв запах дыма,  вскочил,
тотчас бросился в комнату, где, как он знал, помещались обе подруги  (Эмилия
была спасена своим возлюбленным) и вынес мисс Софи,  лишившись  своей  копны
волос, которую огонь спалил при его отступлении.
     К тому времени  вся  гостиница  была  охвачена  неописуемым  волнением;
постояльцы и слуги пытались бороться с этим бедствием; а так  как  во  дворе
был водоем для лошадей, наполненный водою, то, меньше чем через  час,  пожар
был потушен, уничтожив только около двух ярдов деревянной галереи.
     Все  это  время  наш  юный  джентльмен  не  отходил  от  вверенных  ему
прекрасных леди, которые упали в обморок от страха; но так  как  здоровье  у
них было крепкое, а жизнерадостность их нелегко  было  подавить,  то,  когда
они, придя в себя, убедились, что и сами они  и  спутники  их  невредимы,  а
огонь потушен, бурные опасения их  рассеялись;  они  оделись,  вновь  обрели
хорошее расположение духа и начали подшучивать друг над  другом,  вспоминая,
как ловко они были спасены. Софи заметила, что  теперь  мистер  Пикль  имеет
неоспоримое право на любовь ее кузины, а  посему  та  должна  отбросить  всю
напускную сдержанность и откровенно признаться в своей сердечной склонности.
Эмилия возражала на этот довод, напомнив ей, что, по такому же праву, мистер
Пайпс  может  требовать  той  же  награды  от  нее.  Ее   подруга   признала
справедливость этого заключения при условии,  если  она  не  найдет  способа
удовлетворить своего избавителя как-нибудь иначе, и, повернувшись  к  слуге,
который случайно при этом присутствовал,  осведомилась,  не  отдано  ли  его
сердце другой. Том, который не уразумел смысла этих слов,  стоял  по  своему
обыкновению молча, а когда вопрос был задан вторично, отвечал, осклабившись:
     - Сердце у меня твердое, как морской сухарь, уверяю вас, сударыня.
     - Как! - воскликнула Эмилия. - Неужели вы никогда не любили, Томас?
     - Ну еще бы, - не колеблясь, отозвался слуга, - иной раз поутру.
     Перигрин невольно засмеялся, а его возлюбленная, казалось, была  слегка
смущена этой грубой репликой, тогда как Софи,  сунув  ему  в  руку  кошелек,
сказала, что тут  хватит  на  покупку  парика.  Том,  поймав  взгляд  своего
хозяина, отказался от подарка, заявив:
     - Нет, но все-таки благодарю вас так же, как если бы я взял.
     И хотя она настаивала, чтобы он спрятал его в карман как скромный  знак
ее признательности, он не уступил уговорам воспользоваться ее  щедростью  и,
последовав за ней в другой конец комнаты, бесцеремонно сунул  кошелек  ей  в
рукав, воскликнув:
     - Будь я проклят, если возьму!
     Перигрин, сделав ему выговор за  неучтивое  поведение,  выслал  его  из
комнаты и попросил, чтобы мисс Софи не пыталась колебать моральные устои его
слуги, у которого, как ни был он груб и неотесан, хватило ума понять, что он
не имеет никакого права претендовать на такого рода  благодарность.  Но  она
доказывала  с  большим  жаром,  что  никогда  не  сможет  отблагодарить  его
соответственно той услуге, которую он ей оказал, и что она не успокоится  до
той поры, покуда не найдет способа выразить чувство признательности.
     - Я не берусь, - сказала она, - вознаградить мистера Пайпса, но я  буду
глубоко несчастна, если мне не разрешат вручить ему какой-нибудь знак  моего
расположения.
     После таких настойчивых просьб Перигрин заявил, что раз она хочет  быть
великодушной,  она  не  должна  делать  ему  денежного  подарка,  но   может
пожаловать какую-нибудь безделушку в знак своего внимания, ибо он сам высоко
ценит Пайпса за его привязанность и верность, и ему тяжело было  бы  видеть,
что с ним обращаются, как с простым корыстолюбивым слугой.
     Из всех драгоценностей этой благодарной молодой леди не было ни  одной,
которой она не отдала бы с радостью как  награду  или  знак  отличия  своему
спасителю; но его хозяин  выбрал  перстень  с  печатью  невысокой  ценности,
подвешенный к ее часам, и Пайпс, явившись на зов, получил разрешение принять
это доказательство благосклонности мисс Софи. Том  взял  перстень,  неуклюже
расшаркиваясь, и, поцеловав его с глубоким благоговением, надел на мизинец и
удалился, гордясь своим приобретением.
     Эмилия с самой обворожительной нежностью сказала своему  возлюбленному,
что он научил ее, как поступить по  отношению  к  нему,  и,  сняв  с  пальца
брильянтовое кольцо, попросила принять от нее на память.  Он  принял  залог,
как это ему приличествовало, и презентовал в обмен другой, от  которого  она
сначала  отказалась,  ссылаясь  на  то,  что  он   лишает   ее   возможности
отблагодарить его; но Перигрин заявил ей, что принял ее кольцо отнюдь не как
доказательство ее  признательности,  но  как  знак  ее  любви,  и  если  она
откажется  от  такого  же  залога,  он  будет  почитать  себя  предметом  ее
презрения. Ее глаза сверкнули, а лицо вспыхнуло от  обиды  при  этом  смелом
намеке, который она рассматривала  как  неуместное  оскорбление;  а  молодой
джентльмен при виде  ее  волнения  был  наказан  за  свою  опрометчивость  и
попросил прощения за дерзкие свои слова, каковые, надеялся он, она  припишет
влиянию той основной причины, о которой он всегда с гордостью заявлял.
     Софи, видя его огорченным, вступилась за него и пожурила свою кузину за
излишнее притворство, после чего Эмилия, готовая на уступку, протянула палец
в знак снисхождения. Перигрин поспешил надеть кольцо, сжал ее  нежную  белую
руку в восторге, который не  позволил  ему  ограничиться  только  рукой,  но
побудил обнять ее за талию и сорвать восхитительный поцелуй с ее губ;  и  он
не допустил, чтобы она послужила мишенью для насмешек Софи, с  чьими  устами
он тотчас разрешил себе такую же  вольность;  и  в  результате  обе  подруги
осыпали его такими нежными упреками, что он почти поддался соблазну  нанести
снова то же оскорбление.
     Так как настало уже утро и слуги в гостинице были на ногах, он  заказал
на завтрак шоколад и, по желанию леди, послал  Пайпса  позаботиться  о  том,
чтобы накормили лошадей и приготовили карету, тогда как он сам отправился  в
буфетную и уплатил по счету.
     Покончив с этими делами, они тронулись в путь около пяти часов  и,  дав
отдых себе и своим лошадям в другой придорожной гостинице, двинулись  дальше
после полудня. Без дальнейших приключений они благополучно прибыли  к  месту
своего назначения,  где  миссис  Гантлит  выразила  удовольствие,  при  виде
старого своего друга мистера Пикля, которого она, впрочем,  мягко  упрекнула
за продолжительное его отсутствие. Не объясняя причины такого поведения,  он
заявил, что его любовь и уважение остаются неизменными и что  впредь  он  не
упустит случая доказать, в какой мере  дорожит  он  ее  дружбой.  Затем  она
познакомила его со своим сыном, который был в то время дома, избавленный  от
служебного долга благодаря отпуску.
     Этот молодой человек, по имени Годфри, имел около двадцати лет от роду,
был среднего роста, широкоплечий, прекрасно сложенный, а следы оспы, которых
у  него  было  очень  много,  придавали  своеобразно  мужественный  вид  его
физиономии. Он был неглуп,  от  природы  великодушен,  и  нрав  у  него  был
покладистый; но он  с  детства  был  солдатом  и  воспитание  получил  чисто
военное.  Он  почитал   искусство   и   литературу   недостойными   внимания
джентльмена, а любую гражданскую службу -  низкой  по  сравнению  с  военной
профессией. Он сделал большие  успехи  в  гимнастических  науках  -  танцах,
фехтовании и верховой  езде,  играл  прекрасно  на  флейте  и  больше  всего
гордился добросовестным отношением ко всем делам чести.
     Если бы Перигрин и он почитали себя на равной ноге, по всей вероятности
они заключили бы тесный дружеский союз. Но этот самоуверенный солдат смотрел
на поклонника  своей  сестры  как  на  молодого  студента,  вырвавшегося  из
университета и совершенно не знающего людей, тогда как сквайр Пикль видел  в
Годфри нуждающегося волонтера, значительно уступающего ему  в  богатстве,  а
также и во всех других отношениях. Это  взаимное  непонимание  не  могло  не
привести к вражде. На следующий же день по прибытии Перигрина они обменялись
резкими  репликами  в  присутствии  леди,  перед  которыми  каждый  старался
доказать  свое  превосходство.  В  этих  состязаниях  наш  герой   неизменно
одерживал победу, ибо ум у него был острее, а способности более развиты, чем
у его противника, который вследствие этого  был  раздосадован  его  успехом,
позавидовал его репутации и начал обращаться с ним презрительно и невежливо.
     Его сестра видела это и, страшась последствий его озлобления, не только
пожурила  его  наедине  за  неучтивое  поведение,  но   и   умоляла   своего
возлюбленного принять во внимание грубое воспитание  ее  брата.  Он  ласково
уверил ее, что, каких бы усилий ни стоило  ему  победить  свой  необузданный
нрав, он ради нее готов снести все унижения,  каким  может  его  подвергнуть
высокомерие ее брата; проведя с  нею  два  дня  и  насладившись  несколькими
свиданиями наедине, когда он играл роль самого  страстного  влюбленного,  он
распрощался вечером с миссис Гантлит и сказал молодым леди, что зайдет  рано
утром проститься с ними. Он не пренебрег этой  обязанностью  и  нашел  обеих
подруг в гостиной, где уже был приготовлен завтрак. Так как  все  трое  были
крайне огорчены мыслями о разлуке, некоторое время царило самое патетическое
молчание, покуда  Перигрин  не  нарушил  его  сетованиями  на  свою  судьбу,
заставляющую его удалиться на такой долгий срок от драгоценного предмета его
задушевных желаний. Он обратился к ней с самыми страстными  мольбами,  чтобы
теперь, приняв во внимание жестокую разлуку, которую он  должен  претерпеть,
она доставила ему то утешение, в коем  до  сей  поры  отказывала,  а  именно
утешение знать, что он занимает место в ее сердце.  Наперсница  поддерживала
его просьбу, доказывая, что не время скрывать свои чувства сейчас, когда  ее
поклонник собирается покинуть королевство и ему  грозит  опасность  завязать
новые связи, если постоянство его не будет опираться  на  знание,  до  каких
пределов может он полагаться на ее любовь; короче, она была  засыпана  столь
неопровержимыми доводами, что отвечала в крайнем смущении:
     - Хотя я избегала признаний,  мне  кажется,  все  мое  поведение  могло
убедить мистера Пикля в том, что я считаю его не обычным знакомым.
     - Моя очаровательная  Эмилия!  -  воскликнул  нетерпеливый  влюбленный,
бросаясь к ее ногам. - Зачем вы дарите мне счастье такими  скудными  дозами?
Почему не произносите тех слов, которые  преисполнили  бы  меня  счастьем  и
скрасили мои одинокие размышления, в то время как я буду вздыхать в разлуке?
     Его прекрасная возлюбленная, растроганная этой  картиной,  отвечала  со
слезами, брызнувшими у нее из глаз:
     - Боюсь, что я буду страдать от разлуки больше, чем вы воображаете.
     В восторге от лестного признания он прижал  ее  к  груди  и,  когда  ее
голова склонилась к его плечу,  смешал  потоки  своих  слез  с  ее  слезами,
нашептывая нежнейшие клятвы в вечной верности. Мягкое  сердце  не  могло  не
растрогаться при этой сцене;  Софи  плакала  вместе  с  ними  и  уговаривала
влюбленных покориться воле судьбы и поддерживать в  себе  бодрость  надеждой
встретиться снова  при  более  счастливых  обстоятельствах.  Наконец,  после
взаимных обещаний, уговоров и ласк Перигрин распрощался; так тяжело  было  у
него на сердце, что он едва мог  выговорить  "до  свидания"  и,  вскочив  на
лошадь, стоявшую у двери, поехал вместе с Пайпсом в крепость.




     Перигрина нагоняет мистер Гантлит, с которым  он  дерется  на  дуэли  и
заключает тесную дружбу. - Он приезжает в крепость и находит свою мать такою
же неумолимой, как раньше. - Его оскорбляет брат Гем, наставника которого он
наказывает хлыстом

     С целью рассеять меланхолические образы, завладевшие  его  воображением
при разлуке с возлюбленной, он  призвал  на  помощь  приятные  мечты  о  тех
развлечениях, которым намеревался предаваться во Франции, и не проехал он  и
десяти миль, как воображение его было вполне удовлетворено.
     Пока он, таким образом, предвкушал свое путешествие и  утешался  самыми
дерзкими надеждами, у поворота дороги  его  неожиданно  догнал  верхом  брат
Эмилии, который сказал ему, что едет в том же направлении и  будет  рад  его
обществу.
     Этот  молодой  джентльмен,  либо  побуждаемый  чувством   обиды,   либо
подстрекаемый заботой о чести своей фамилии, последовал за  нашим  героем  с
целью заставить его объяснить характер его привязанности к сестре.  Перигрин
ответил на его приветствие с пренебрежительной вежливостью, и солдат  решил,
что Перигрин догадался о его намерении; поэтому, без дальнейших предисловий,
брат Эмилии изложил свое дело так:
     - Мистер Пикль, в течение некоторого времени вы поддерживали знакомство
с моей сестрой, и я хотел бы знать природу его.
     На этот вопрос наш влюбленный ответил:
     - Сэр, я хотел бы знать, какое право вы имеете требовать объяснения?
     - Сэр, - отозвался тот, - я его требую на правах  брата,  ревнующего  о
своей чести, равно как о репутации своей сестры;  и  если  намерения  у  вас
честные, вы в нем не откажете.
     - Сэр, - сказал Перигрин, - в данный момент я не расположен справляться
с вашим мнением относительно честности моих намерений, и,  мне  кажется,  вы
придаете себе чересчур большое значение, притязая судить о моих поступках.
     - Сэр, - возразил солдат, - я притязаю судить о поступках каждого,  кто
вмешивается в мои дела, и даже  расправиться  с  ним,  если  найду,  что  он
поступает плохо.
     - Расправиться! - воскликнул юноша с негодующим видом.  -  Вряд  ли  вы
посмеете применить это слово ко мне!
     -  Вы  ошибаетесь,  -  сказал  Годфри,  -  я  смею  делать   все,   что
приличествует настоящему джентльмену.
     - Ну и джентльмен! - отозвался  Перигрин,  презрительно  глядя  на  его
лошадь,  которая  была  отнюдь  не  из  лучших.  -  Нечего  сказать,   хорош
джентльмен!
     Гнев солдата вспыхнул от этих иронических  слов,  презрительность  коих
дало ему почувствовать сознание собственной бедности;  и  он  назвал  своего
врага самонадеянным мальчишкой, дерзким  выскочкой  и  другими  именами,  на
которые  Пери  отвечал  с  большой  злобой.  После  формального  вызова  они
спешились у первой же гостиницы и вышли на ближайшее поле, чтобы решить спор
на шпагах. Выбрав место, они помогли друг другу стянуть сапоги и отложили  в
сторону кафтаны и камзолы; мистер Гантлит заявил своему  противнику,  что  в
армии его считают человеком, прекрасно владеющим шпагой, и что  если  мистер
Пикль не посвятил этой науке особого внимания, они могли  бы  уравнять  свои
силы, воспользовавшись пистолетами. Перигрин был  слишком  рассержен,  чтобы
поблагодарить его за прямодушие, и слишком уверен в  своей  ловкости,  чтобы
обрадоваться этому предложению, которое он и отверг. Затем, вынув  из  ножен
шпагу, он заявил, что, вздумай он обойтись с мистером Гантлитом по заслугам,
ему пришлось бы приказать своему слуге наказать мистера Гантлита за дерзость
хлыстом. Возмущенный этими словами, которые считал несмываемым оскорблением,
тот ничего не ответил, но атаковал своего противника с не меньшей  злобой  и
искусством. Юноша парировал первый и второй его выпад,  но  получил  удар  в
тыльную сторону руки, державшей шпагу. Хотя рана была ничтожная, он пришел в
бешенство при виде собственной крови и ответил на удар  с  такою  яростью  и
стремительностью, что Гантлит, не пожелав воспользоваться  его  неосторожной
горячностью,  занял  оборонительную  позицию.  При  втором   выпаде   оружие
Перигрина вонзилось  в  сетку,  защищавшую  рукоятку  шпаги  Годфри,  клинок
сломался, и он очутился  во  власти  солдата,  который,  вместо  того  чтобы
извлечь выгоду из победы, им одержанной, вложил в ножны свою толедскую шпагу
с большим хладнокровием,  как  человек,  привычный  к  подобным  стычкам,  и
заметил, что такому клинку, как  у  Перигрина,  не  следует  доверять  жизнь
человека. Затем, посоветовав владельцу его оказывать впредь большее уважение
джентльмену, находящемуся в стесненном положении,  он  натянул  сапоги  и  с
мрачным достоинством зашагал в гостиницу.
     Хотя Пикль был  чрезвычайно  огорчен  неудачно  окончившейся  для  него
авантюрой, его растрогало поведение противника, ибо  он  понял,  что  fierte
{Гордость  (франц.)}  Годфри  проистекала  из  болезненной  чувствительности
джентльмена,  спустившегося  в  юдоль  бедствий.  Храбрость  и  сдержанность
Гантлита  побудили  его  дать  благоприятное  истолкование  всем   поступкам
молодого солдата, которые доселе внушали ему  отвращение.  Хотя  при  других
обстоятельствах он заботливо избегал бы малейших признаков смирения,  сейчас
он последовал за своим победителем в гостиницу с целью поблагодарить его  за
великодушную снисходительность и просить о дружбе и знакомстве с ним.
     Годфри, садясь на лошадь, уже вложил ногу  в  стремя,  когда  Перигрин,
подойдя к нему, выразил желание, чтобы тот отложил свой отъезд  на  четверть
часа и удостоил его короткой беседы наедине. Солдат, поняв  превратно  смысл
этой просьбы, немедленно оставил  свою  лошадь  и  последовал  за  Пиклем  в
комнату, где ожидал увидеть на столе пару заряженных пистолетов; но  он  был
приятно  разочарован,  когда  наш  герой  в  самых  почтительных  выражениях
поблагодарил его за благородное поведение в поле, признался, что до сей поры
неправильно судил о его характере, и попросил, чтобы тот  почтил  его  своей
дружбой и расположением.
     Гантлит,  видевший  несомненное  доказательство  храбрости   Перигрина,
которое  значительно   повысило   Пикля   в   его   глазах,   и   достаточно
сообразительный, чтобы не приписывать этой  уступки  каким-нибудь  корыстным
или дурным мотивам,  принял  его  предложение  с  величайшим  удовольствием.
Уразумев, в каких отношениях находится мистер Пикль с его сестрой, он в свою
очередь  предложил  свои  услуги  в  качестве  помощника,   посредника   или
наперсника. Этого мало: дабы дать новому  другу  неоспоримое  доказательство
своей искренности, он сообщил ему о той страсти, какую в течение  некоторого
времени питает к своей кузине мисс Софи, хотя не смеет  заговорить  о  своих
чувствах  с  ее  отцом,  опасаясь,  как  бы  тот  не   был   оскорблен   его
самонадеянностью и не лишил семью своей поддержки.
     Благородное сердце Перигрина сжалось от боли, когда он узнал, что  этот
молодой джентльмен, единственный сын прекрасного офицера,  был  солдатом  на
протяжении  пяти  лет,  не  имея  возможности  приобрести  патент   на   чин
субалтерна, хотя  всегда  отличался  замечательной  доблестью,  точностью  в
исполнении служебных  обязанностей  и  удостоился  дружбы  и  уважения  всех
офицеров, под чьим начальством служил.
     В тот момент Перигрин с величайшим удовольствием  поделился  бы  с  ним
своими  капиталами;  но,  опасаясь  оскорбить  гордость   молодого   солдата
преждевременною щедростью, он порешил завязать с ним тесную  дружбу,  прежде
чем позволить себе такую вольность, и с этою целью настаивал,  чтобы  мистер
Гантлит отправился с ним в крепость, куда он, не сомневаясь в своем влиянии,
введет его, как  желанного  гостя.  Годфри  весьма  учтиво  поблагодарил  за
приглашение, которое, по его словам, не мог в настоящее  время  принять,  но
обещал, что если Пикль соблаговолит прислать ему письмо и назначить день,  в
который предполагает выехать во Францию, он постарается навестить его в доме
коммодора и проводить до Дувра. Когда был заключен этот договор и  корпия  с
куском пластыря приложена к  ране  нашего  искателя  приключений,  последний
расстался с братом своей дорогой Эмилии, которой, равно как и  своему  другу
Софи, просил передать наилучшие пожелания; затем, проведя ночь в придорожной
харчевне, прибыл на следующий день после полудня в крепость, где нашел  всех
своих друзей в добром здравии, обрадованных его возвращением.
     Коммодор, который к тому времени перешагнул  за  семьдесят  лет  и  был
совершенно искалечен подагрой, редко выходил из дому, и так как речи его  не
отличались  особой  занимательностью,  у  него  бывало  мало  гостей,  и   в
результате ему угрожала скука, если бы его не оживляли беседы с  Хэтчуеем  и
если бы не получал он время от времени благотворных щелчков в виде  поучений
своей супруги, которая с помощью  гордости,  религии  и  коньяка  установила
ужаснейшую тиранию в доме. Столь стремителен был круговорот слуг, что каждая
ливрея побывала на плечах людей самого различного роста. Сам  Траньон  давно
уже уступил натиску ее капризной власти,  впрочем  не  без  упорных  попыток
сохранить свободу; а теперь, обессиленный своими недугами,  когда  случалось
ему слышать, как его повелительница громко распевает орфический  гимн  среди
слуг внизу, он, бывало, сообщал шепотом лейтенанту, что бы он  сделал,  если
бы не был лишен возможности пользоваться  драгоценными  конечностями  своего
тела. Хэтчуей был единственным человеком, который не навлек  на  себя  гнева
миссис Траньон, потому ли, что она страшилась его насмешек  или  взирала  на
него с любовью. При таком положении вещей можно ли сомневаться,  что  старый
джентльмен чрезвычайно радовался присутствию Перигрина, который нашел способ
до такой степени втереться в милость к своей тетке, что, пока он жил в доме,
она как будто превратилась из тигрицы в кроткого козленка.  Но  свою  родную
мать он нашел такою же неумолимой,  а  своего  отца  в  такой  же  мере  под
башмаком у нее, как и раньше.
     Гемэлиел, ныне очень  редко  наслаждавшийся  беседой  со  своим  старым
другом коммодором, вступил не так давно в дружескую компанию,  состоящую  из
цирюльника, аптекаря, адвоката и приходского  сборщика  акциза,  с  которыми
имел обыкновение проводить вечер у Танли и  прислушиваться  к  их  спорам  о
философии и политике с большим удовольствием и пользой, в то время  как  его
повелительница правила  по  обыкновению  дома,  посещала  с  большою  помпою
соседей и главной своей заботой  почитала  воспитание  возлюбленного  своего
сына Гема, который был теперь четырнадцати лет от  роду  и  отличался  столь
порочным нравом, что, несмотря на влияние и авторитет матери, его не  только
ненавидели, но и презирали как в стенах, так и за стенами дома.  Она  отдала
его под надзор викария, который жил у них в доме и принужден был участвовать
во всех его проделках и похождениях. Этот наставник  был  дурно  воспитанный
парень, который не имел ни опыта, ни ума, но зато был  в  значительной  мере
наделен льстивостью и  раболепной  услужливостью,  с  помощью  коих  снискал
расположение миссис Пикль и властвовал над всеми ее мыслями в такой же мере,
в какой духовная особа, выше его стоящая, управляла мыслями миссис Траньон.
     Однажды он выехал на прогулку со своим воспитанником,  который,  как  я
уже упомянул, внушил  ненависть  бедным  людям,  убивая  их  собак  и  ломая
изгороди, и, по причине своего горба, получил прозвище "милорд",  как  вдруг
на узкой проселочной  дороге  они  случайно  встретили  Перигрина,  ехавшего
верхом.
     Молодой сквайр, едва завидев своего  старшего  брата,  к  которому  его
научили питать неискоренимую  ненависть,  решил  оскорбить  его  en  passant
{Мимоходом, между прочим (франц.)} и пустил свою лошадь  в  галоп  прямо  на
него. Наш герой, угадав  его  намерение,  укрепился  в  стременах  и,  ловко
управляя поводьями, избежал столкновения;  только  ноги  их  соприкоснулись,
вследствие чего "милорд" был выброшен из  седла  и  мгновенно  растянулся  в
грязи. Гувернер,  взбешенный  унижением  своего  питомца,  подскакал,  пылая
гневом, и замахнулся на Перигрина хлыстом. Ничто не могло доставить большего
удовольствия нашему молодому джентльмену, чем это  нападение,  которое  дало
ему возможность покарать угодливого негодяя, которого он жаждал наказать  за
вспыльчивый и злобный нрав. Поэтому он  пришпорил  лошадь,  направив  ее  на
своего противника, и швырнул его в кусты. Прежде чем тот успел опомниться от
сотрясения, Пикль спешился и с таким проворством исполосовал хлыстом лицо  и
уши  викария,  что  тот  пал  ниц  перед  взбешенным  победителем  и   самым
унизительным образом взмолился о пощаде. Пока Перигрин был занят этим делом,
его брат Гем ухитрился подняться и атаковать его с  тыла;  поэтому,  усмирив
наставника, Перигрин повернулся, вырвал у Тема из рук оружие и, разломав  на
куски, вскочил в седло и ускакал, не удостаивая его больше вниманием.
     То состояние, в  каком  вернулись  домой  Гем  с  наставником,  вызвало
несмолкаемые вопли возмущения по адресу  победителя,  и  тот  был  изображен
головорезом, устроившим засаду с целью убить своего брата, защищая  которого
викарий якобы получил  эти  ужасные  кровоподтеки,  препятствовавшие  ему  в
течение трех недель являться в церковь для исполнения своих обязанностей.
     Были  поданы  жалобы  коммодору,  который,  расследовав  дело,  одобрил
поведение своего племянника и добавил, присовокупив  немало  проклятий,  что
хорошо, если бы горбун, падая, сломал себе шею, при условии, чтобы  Перигрин
не попал в беду.




     Он измышляет план отмщения викарию, который и приводит в исполнение

     Наш герой, возмущенный подлостью викария, предательски изобразившего  в
ложном свете эту стычку, решил испробовать такой способ отмщения, который не
только возымеет действие, но и не повлечет никаких  дурных  последствий  для
него самого. С этой целью вместе с Хэтчуеем,  который  был  посвящен  в  его
план, он отправился как-то вечером в таверну и потребовал отдельную комнату,
зная, что там есть только та, какую они  заранее  избрали  местом  действия.
Этим  помещением  явилось  нечто  вроде  гостиной  против  кухни,  с  окном,
выходившим во двор; здесь они провели некоторое время, после чего лейтенанту
удалось вовлечь хозяина в  беседу,  тогда  как  Перигрин  вышел  во  двор  и
благодаря дару подражания,  которым  владел  удивительно,  изобразил  диалог
между викарием и женой Танли. Этот диалог, коснувшись слуха трактирщика, для
которого и был предназначен, разжег его от природы ревнивый  нрав  до  такой
степени, что он не мог скрыть свое волнение и делал сотню попыток  выйти  из
комнаты, тогда как лейтенант, с большой серьезностью покуривая свою  трубку,
словно не слыхал того, что происходит, и, не обращая  внимания  на  смятение
трактирщика, удерживал  его  рядом  вопросов,  на  которые  тот  не  мог  не
отвечать, хотя стоял в тревоге, обливаясь потом, то и дело вытягивая шею  по
направлению к окну, прислушиваясь к голосам,  почесывая  голову  и  проявляя
множество   других   признаков   нетерпения   и    беспокойства.    Наконец,
предполагаемый разговор  достиг  такой  стадии  любовной  уступчивости,  что
супруг, совершенно обезумев при мысли  о  воображаемом  позоре,  рванулся  к
двери с воплем: "Минутку, сэр!" Но так как он  вынужден  был  обогнуть  дом,
Перигрин успел влезть в окно, прежде чем Танли появился во дворе.
     Следуя фальшивым сведениям, им полученным, трактирщик побежал  прямо  к
амбару,  ожидая  сделать  удивительное  открытие,  и,   потратив   бесцельно
несколько минут на поиски в соломе, вне себя вернулся в кухню как раз в  тот
момент, когда его жена случайно вошла в другую дверь. Ее появление  укрепило
его уверенность в том, что дело сделано. Так  как  пребывание  под  башмаком
жены было эпидемической болезнью в приходе, он не посмел хотя  бы  намекнуть
ей о своем смятении, но решил отомстить похотливому священнику, который,  по
его мнению, совратил целомудренную его супругу.
     Двое сообщников, с целью убедиться,  что  их  затея  удалась,  а  также
раздуть пламя, ими зажженное, окликнули Танли, по лицу  которого  без  труда
догадались о его огорчении. Перигрин, попросив его присесть и выпить с  ними
стакан, начал расспрашивать его о семье и между прочим осведомился, давно ли
он женат  на  своей  красавице  жене.  Этот  вопрос,  сопровождаемый  лукаво
многозначительными  взглядами,   встревожил   трактирщика,   который   начал
опасаться, что Пикль случайно узнал о его бесчестье, и это подозрение отнюдь
не рассеялось, когда лейтенант, хитро посмотрев на него, произнес: -  Танли,
не викарий ли окрутил вас с ней?
     - Да, - отвечал трактирщик  взволнованным  и  смущенным  тоном,  словно
вообразил, будто лейтенанту известно, что дело неладно.
     А Хэтчуей укрепил это подозрение, заметив:
     - Да, для таких дел викарий - очень способный человек в своем роде.
     Этот переход от жены к викарию убедил его в том, что гости знают о  его
позоре, и в порыве негодования он произнес весьма выразительно:
     - Способный человек! Дьявол его разорви! Я их считаю волками в  овечьей
шкуре. Хоть бы бог дал мне дожить до того дня, когда  не  останется  в  этом
королевстве ни священников, ни сборщиков акциза, ни таможенных чиновников. А
что касается до  этого  парня,  викария,  попадись  он  мне...  Что  уж  там
толковать!.. Но клянусь богом!.. Джентльмены, к вашим услугам...
     Сообщники, убедившись на основании этих  отрывистых  намеков,  что  они
преуспели в своем замысле, ждали с нетерпением дня  два-три;  они  надеялись
услышать о мщении Танли за эту воображаемую обиду; но, убедившись в том, что
либо у него не хватает смекалки, либо  нрав  слишком  вял  для  того,  чтобы
исполнить их желание по собственному почину,  они  решили  привести  дело  к
развязке, когда он уже не в силах будет упустить случай  отомстить.  С  этой
целью они послали мальчишку в дом мистера Пикля сообщить викарию, что миссис
Танли внезапно заболела и ее супруг просит, чтобы  он  пришел  немедленно  и
помолился с ней. Тем временем они  завладели  одной  из  комнат  в  доме,  и
Хэтчуей втянул трактирщика в разговор, а Перигрин, войдя со  двора,  заметил
вскользь, что священник прошел в кухню для того, по-видимому, чтобы  поучать
жену Танли.
     Трактирщик  встрепенулся   при   этом   известии   и,   сославшись   на
необходимость прислуживать гостям в смежной комнате, отправился в амбар, где
вооружился цепом, после чего вышел на дорогу, по которой должен  был  пройти
викарий, возвращаясь домой. Там он засел в засаду с кровожадными намерениями
и, когда появился предполагаемый виновник его позора, встретил его во  мраке
таким салютом, что тот, шатаясь, отступил по крайней мере на три шага.  Если
бы второй удар попал в цель, то, по всей вероятности, это место  явилось  бы
границей  земного  странствования  священника;  но,  к  счастью  для   него,
противник не умел управиться  со  своим  оружием,  у  которого  перекрутился
ремень, соединяющий два колена, и, вместо того  чтобы  хлопнуть  изумленного
викария по голове, оно опустилось наискось на макушку  трактирщика  с  такой
силой, что череп буквально зазвенел, как ступка  аптекаря,  и  десять  тысяч
искр,  казалось,  заплясали  у  него  перед  глазами.  Викарий,  опомнившись
благодаря передышке, наступившей после этого приключения, и принимая  своего
обидчика за грабителя, притаившегося здесь в ожидании добычи,  решил  бежать
до тех пор, пока его крик не донесется до дома, где  он  жил.  Следуя  этому
плану, он поднял свою дубинку, чтобы защищать голову, и, пустившись  наутек,
начал звать на помощь голосом Стентора. Танли, отшвырнув  цеп,  которому  не
смел больше доверять дело мщения, погнался за беглецом с такой быстротой, на
какую  только  был  способен;  и  тот,  либо  обессилев  от   страха,   либо
споткнувшись о камень, был  настигнут,  прежде  чем  успел  пробежать  сотню
шагов. Едва почуяв кулак трактирщика, занесенный над его  головой,  он  упал
плашмя на землю, и дубинка выпала из его  разжавшейся  руки;  тогда.  Танли,
прыгнув, как тигр, ему на спину, осыпал его тело таким градом ударов, что он
вообразил, будто его обрабатывают по крайней мере десять пар кулаков; однако
мнимый рогоносец, не довольствуясь этой расправой, вцепился ему зубами в ухо
и  укусил  столь  жестоко,  что  викария  нашли  обезумевшим  от  боли  двое
работников, завидев которых нападавший удалился никем не замеченный.
     Лейтенант занял пост у окна, чтобы увидать трактирщика, как только  тот
вернется, и, едва заметив, что он входит во двор, позвал его в комнату, горя
желанием узнать результаты их затеи. Танли явился на зов  и  предстал  перед
своими гостями взбешенный, расстроенный и усталый; ноздри его были расширены
чуть ли не вдвое по сравнению с природной их шириной, глаза  выпучены,  зубы
стучали, он хрипло дышал, словно его терзали кошмары, и пот  ручьями  стекал
по лбу.
     Перигрин,  притворяясь  испуганным  при  виде  столь  странной  фигуры,
спросил, не боролся ли он с духом, на что тот ответил с большой горячностью:
     - С духом! О нет, сударь, у меня была потасовка с телом. Собака! Я  ему
покажу, как распутничать у моей двери!
     Догадавшись по этому ответу, что его цель  достигнута,  и  желая  знать
подробности драки, юноша сказал:
     - Прекрасно! Надеюсь, вы одержали победу над телом, Танли.
     - Да, - отвечал трактирщик, - я, как  говорится,  остудил  его  пыл;  я
такую мелодию сыграл над его ухом, что, ручаюсь, в этом месяце он  не  будет
тосковать по музыке. Похотливый мерзавец с бараньей мордой! Провалиться  мне
на этом месте, он - сущий приходский бык!
     Хэтчуей, заметив, что он, очевидно, выдержал славный бой, предложил ему
присесть и отдышаться; и, когда тот осушил  два  полных  стакана,  тщеславие
побудило  его  весьма   красноречиво   расписать   собственный   подвиг,   и
заговорщики, якобы не ведая, что его  противником  был  викарий,  узнали  со
всеми подробностями о засаде.
     Танли едва успел справиться со  своим  возбуждением,  когда  его  жена,
войдя в комнату, сообщила им новость, что какой-то  шутник  прислал  мистера
Сэкбата, викария, помолиться вместе с ней. Это имя снова разожгло гнев мужа,
и, забыв о своей угодливости по отношению к супруге, он отвечал  со  злобной
усмешкой:
     - Будь он проклят! Сдается, что тебе его увещания показались  чертовски
утешительными.
     Трактирщица, бросив на своего вассала взгляд королевы, сказала:
     - Мне невдомек, какая дурь засела в  твоей  тупой  башке.  Не  понимаю,
зачем ты здесь сидишь, подбоченившись, как джентльмен,  когда  в  доме  есть
другие гости, которым нужно прислуживать.
     Покорный супруг понял намек и  без  дальнейших  возражений  улизнул  из
комнаты.
     На другой день заговорили о том, что мистера Сэкбата подстерегли и чуть
не убили грабители, и на церковных дверях  появилось  объявление,  обещавшее
награду всякому, кто найдет убийц; но викарий не извлек  никакой  пользы  из
этой затеи и был принужден не покидать своей комнаты две  недели  вследствие
полученных синяков.




     Мистер Сэкбат и его воспитанник злоумышляют против Перигрина,  который,
узнав об их замысле от своей сестры, принимает  меры,  чтобы  расстроить  их
план, жертвой коего по ошибке едва не  становится  мистер  Гантлит.  -  Этот
молодой солдат встречает сердечный прием у  коммодора,  который  великодушно
обманывает его в его же собственных интересах

     Размышляя об устроенной засаде, викарий не мог убедить себя в том,  что
на него напал простой вор, ибо нельзя  было  предположить,  чтобы  грабитель
забавлялся избиением, а не ограблением своей жертвы. Посему он приписал свое
злоключение тайной вражде кого-либо, кто  злоумышлял  против  его  жизни;  и
после долгого раздумья сосредоточил свои подозрения  на  Перигрине,  который
был единственным в мире человеком, от коего он, по  его  мнению,  заслуживал
подобной расправы. Он  сообщил  эту  догадку  своему  воспитаннику,  который
охотно разделил его подозрения и энергически посоветовал  ему  отомстить  за
обиду  таким  же  способом,  не   пытаясь   производить   более   тщательное
расследование, дабы враг не получил предостережения.
     Когда это  предложение  было  одобрено,  они  сообща  придумали  способ
отомстить с лихвой за засаду и  разработали  столь  гнусный  план  атаковать
нашего героя в темноте, что,  если  бы  он  осуществился,  задуманное  нашим
героем путешествие могло бы не состояться.
     Но их козни были подслушаны мисс Пикль, которой шел теперь  семнадцатый
год; вопреки внушаемому ей  предубеждению,  она  питала  втайне  сестринскую
нежность к своему  брату  Пери,  хотя  никогда  не  разговаривала  с  ним  и
благодаря приказаниям, бдительности и угрозам матери была лишена возможности
искать встречи с ним наедине. Однако она не осталась нечувствительной к  тем
хвалам, какие громко воспевались ему в округе, и неизменно посещала  церковь
и другие места, где, по ее мнению, могла увидеть своего милого брата. Нельзя
предполагать, что, питая такие чувства, она узнала о заговоре без  волнения.
Ее возмущала вероломная жестокость Гема, и она содрогалась при мысли  о  той
опасности, какой подвергался Перигрин благодаря их  злобе.  Она  не  посмела
сообщить об этих кознях своей матери, опасаясь,  что  непонятное  отвращение
этой леди к своему первенцу воспрепятствует ей вступиться за него  и,  стало
быть, сделает ее как бы  участницей  преступления  его  убийц.  Поэтому  она
решила предупредить Перигрина о  заговоре,  отчет  о  коем  передала  ему  в
ласковом письме через одного молодого джентльмена, который ухаживал за ней в
ту пору и, по ее просьбе, предложил свои услуги Перигрину,  чтобы  разрушить
замысел его врагов.
     Перигрин был поражен, когда прочел о задуманном плане, каковым являлось
ни больше, ни меньше как решение напасть на него, когда он будет  совершенно
не подготовлен к атаке, отрезать ему уши и, кроме того, искалечить его  так,
что впредь у него не будет никаких оснований гордиться своей особой.
     Возмущенный жестокими наклонностями  родного  брата,  он  невольно  был
растроган чистосердечием и  кротостью  сестры,  о  расположении  которой  он
доселе не ведал. Он  поблагодарил  джентльмена  за  благородный  поступок  и
выразил желание ближе познакомиться с ним; сказал ему,  что  теперь,  будучи
предупрежден, не предвидит необходимости обременять его новыми  заботами,  и
передал с ним благодарственное письмо сестре,  которой  писал  о  величайшей
своей любви и уважении, умоляя ее порадовать свиданием перед  его  отъездом,
дабы он имел возможность отдаться  братской  своей  нежности  и  насладиться
обществом и сочувствием хотя бы  одного  человека,  являющегося  членом  его
родной семьи.
     Когда он сообщил об этом открытии своему  другу  Хэтчуею,  они  приняли
решение  расстроить   план   противников.   Желая   предохранить   себя   от
клеветнических слухов, какие распространились бы на их счет, буде они,  хотя
бы в целях самозащиты, прибегнут к суровой расправе, - они придумали  способ
обмануть надежды  и  унизить  своих  врагов  и  немедленно  поручили  Пайпсу
заняться приготовлениями.
     Так как мисс Пикль указала место, выбранное заговорщиками ареной мести,
наш триумвират задумал поместить в поле караульного, который даст им  знать,
когда будет  устроена  засада,  после  чего  они  потихоньку  подкрадутся  в
сопровождении трех-четырех слуг и набросят  большую  сеть  на  заговорщиков,
которые, запутавшись в тенетах, будут обезоружены, связаны, больно  высечены
и подвешены в сетке между двух деревьев напоказ всем, кто  случайно  пройдет
этой дорогой.
     Когда план был, таким образом, разработан и коммодор извещен  обо  всем
происходящем, послали лазутчика, и все в доме  приготовились  выступить  при
первом же уведомлении. Целый вечер провели они в нетерпеливом  ожидании,  но
лишь на второй вечер разведчик прокрался в крепость и объявил им, что  видел
трех человек, спрятавшихся за изгородью у дороги, ведущей в трактир,  откуда
Перигрин и лейтенант ежедневно возвращались примерно в  это  время.  Получив
эти  сведения,  союзники  немедленно  тронулись  в  путь   со   всем   своим
снаряжением. Приблизившись почти бесшумно, они услышали звук ударов и,  хотя
ночь была темная, увидели что-то вроде жаркого побоища на том  самом  месте,
где находились заговорщики. Удивленный этим  происшествием,  смысл  которого
был  ему  непонятен,  Перигрин  приказал  своим  помощникам  остановиться  и
произвести разведку, и тотчас до слуха его  долетело  восклицание:  "Вам  не
уйти от меня, мерзавец!" Так как голос был ему хорошо знаком,  он  мгновенно
угадал причину драки и,  бросившись  на  помощь  кричавшему,  увидел  парня,
который на коленях молил о пощаде мистера  Гантлита,  стоявшего  над  ним  с
обнаженным кортиком в руке.
     Пикль немедленно дал знать о своем присутствии другу,  который  сообщил
ему, что, оставив лошадь у  Танли,  он,  по  дороге  в  крепость,  подвергся
нападению трех головорезов, один из коих - тот самый, что находится сейчас в
его власти, - подошел к нему сзади и  занес  дубинку  над  его  головой,  но
промахнулся, и удар пришелся ему по левому плечу; что он выхватил  кортик  и
ранил его в темноте, после чего другие двое бежали, покинув  в  беде  своего
товарища, которого он вывел из строя.
     Перигрин поздравил его с избавлением от опасности  и,  приказав  Пайпсу
связать пленника, повел мистера Гантлита в крепость, где его радушно  принял
коммодор, которому он был  представлен  как  близкий  друг  его  племянника;
впрочем, коммодор, по всей вероятности,  оказался  бы  менее  гостеприимным,
знай он, что это брат возлюбленной Пери; но ее фамилию старый джентльмен  не
потрудился разузнать,  когда  наводил  справки  о  любовной  интриге  своего
крестника.
     Пленник, которого допрашивали касательно засады в присутствии  Траньона
и всех его приближенных, признался, что, состоя  на  службе  у  Гема  Пикля,
уступил уговорам своего хозяина и викария  участвовать  в  их  экспедиции  и
взять на себя ту роль, какую он сыграл по отношению к незнакомцу, которого и
он и  его  хозяева  приняли  за  Перигрина.  Вследствие  этого  откровенного
признания и  серьезной  раны,  нанесенной  ему  в  правую  руку,  решили  не
подвергать его наказанию, но задержать на всю  ночь  в  крепости,  а  наутро
повели к судье, которому он повторил все, что  сказал  накануне  вечером,  и
собственноручно подписал свое показание, копии коего были розданы  окрестным
жителям к великому стыду и позору викария и его многообещающего ученика.
     Между  тем  Траньон  оказывал  молодому  солдату  исключительные  знаки
внимания, будучи расположен в его пользу благодаря этому приключению,  столь
доблестно им завершенному, а также  благодаря  тем  хвалам,  какие  Перигрин
воспевал его храбрости и благородству. Ему нравилось  его  лицо,  дерзкое  и
смелое,  он  восхищался  его  геркулесовским  сложением  и  с  удовольствием
расспрашивал о его службе.
     На следующий день после его приезда, когда разговор снова зашел на  эту
тему, коммодор, вынув изо рта трубку, произнес:
     -- Вот что я вам скажу, братец: сорок  пять  лет  назад,  когда  я  был
третьим лейтенантом военного  корабля  "Уорик",  на  борту  находился  дюжий
молодой парень, младший офицер  морской  пехоты,  фамилия  его,  знаете  ли,
сходна с вашей - Гентлит, начинается с буквы Г.  Помню,  мы  с  ним  сначала
терпеть не могли друг друга, потому, знаете ли, что я был  моряк,  а  он  из
сухопутного войска, покуда не столкнулись с французом, с которым сражались в
течение восьми склянок и, наконец, абордировали и взяли. Я был  первым,  кто
ступил на неприятельскую палубу, и пришлось бы  мне,  знаете  ли,  чертовски
скверно, если бы Гентлит не подоспел на выручку; но скоро мы очистили  судно
и приперли их так, что они должны были сдаться; и с того  самого  дня  мы  с
Гентлитом были  назваными  братьями,  покуда  он  оставался  на  борту.  Его
перевели в пехотный полк, и что с ним потом сталось - одному богу  известно;
но вот что я скажу о нем,  живом  или  мертвом:  он  не  боялся  ни  единого
человека и вдобавок был чудеснейшим товарищем.
     Сердце гостя исполнилось восторга при этой похвале, и, как  только  она
была высказана, он с волнением спросил, не называлось ли  французское  судно
"Дилидженс". Коммодор ответил с удивлением:
     - Оно самое, мой мальчик.
     - В таком случае, - сказал Гантлит, - человек,  которого  вы  удостоили
столь почетного отзыва, был мой родной отец. - Ах, черт возьми! - воскликнул
Траньон, пожимая ему руку. - Я рад видеть в своем доме сына Нэда Гентлита.
     Это открытие  повлекло  за  собой  тысячу  вопросов  благодаря  которым
коммодор узнал о положении семьи  своего  друга  и  разразился  бесконечными
проклятьями,   направленными   против   неблагодарного   и   несправедливого
министерства, которое не позаботилось дать обеспечение сыну  такого  бравого
солдата. Но дружба его  не  ограничилась  такими  выражениями,  не  имеющими
последствий; в тот же вечер он заявил  Перигрину  о  своем  желании  сделать
что-нибудь для его друга. Это  намерение  встретило  столь  лестную  оценку,
поощрение и одобрение крестника  и  даже  поддержку  советчика  коммодора  -
Хэтчуея, что наш герой получил полномочие презентовать Гантлиту сумму денег,
достаточную для приобретения патента на офицерский чин.
     Ничто не могло обрадовать Пикля больше, чем такое разрешение, однако он
боялся,  что  щепетильность  Годфри  помешает   ему   воспользоваться   этим
благодеянием, а потому предложил, чтобы его обманули в  его  же  собственных
интересах вымышленным рассказом, в результате которого он согласится принять
деньги, взятые якобы коммодором в  долг  у  его  отца  во  время  совместной
службы. Траньон встретил гримасой этот  план,  необходимость  коего  не  мог
постигнуть,  не  подвергая  сомнению  здравый  смысл  Гантлкта,  ибо  считал
непреложным, что подобное предложение не должно  быть  ни  под  каким  видом
отвергнуто.  Вдобавок  он  не  мог  пойти  на  хитрость,  заставлявшую   его
признаться в том, что он прожил  столько  лет,  не  обнаружив  ни  малейшего
желания расплатиться со своим кредитором. Впрочем, все эти  возражения  были
устранены благодаря рвению и красноречию Перигрина, который  доказывал,  что
при иных условиях невозможно было бы оказать  юноше  дружескую  помощь;  что
молчание коммодора будет приписано отсутствию сведений о делах  и  положении
его друга и что если он вспомнит о долге и настоит на  уплате  по  истечении
такого срока, когда  дело  предано  забвению,  то  тем  самым  представит  в
наивыгоднейшем свете свою честность и благородство.
     Вняв убеждениям, коммодор воспользовался случаем, когда остался наедине
с Гантлитом, и, заведя речь об этом деле, сказал молодому человеку, что  его
отец ссудил ему деньги во  время  их  совместного  плавания  для  уплаты  за
довольствие, а также для того, чтобы заткнуть  рот  крикливому  кредитору  в
Портсмуте,  и  что  упомянутая  сумма  с   процентами   равняется   примерно
четыремстам  фунтам,  которые  он  хочет  теперь  с  великой  благодарностью
вернуть.
     Годфри был изумлен этим заявлением и после  долгого  молчания  отвечал,
что никогда не слыхал от своих  родителей  упоминания  о  таком  долге,  что
никакого меморандума или расписки не было найдено в бумагах его отца и  что,
по всей вероятности, деньги возвращены давным-давно, хотя коммодор за  такой
долгий срок мог забыть об уплате.  Поэтому  он  просил  простить  ему  отказ
принять то,  что,  по  совести,  считает  ему  не  принадлежащим,  и  сделал
комплимент старому джентльмену  по  поводу  столь  безупречной  честности  и
справедливости.
     Отказ молодого солдата, вызвав удивление Траньона, усилил  его  желание
помочь ему; якобы с целью оправдать свою собственную репутацию, он навязывал
подарок с таким упорством, что Гантлит, боясь его обидеть,  был,  собственно
говоря, вынужден принять чек на эту сумму,  на  которую  выдал  расписку,  и
немедленно  переслал  его  своей  матери,  уведомив   ее   одновременно   об
обстоятельствах, благодаря которым они столь неожиданно обогатились.
     Такая новость не могла не обрадовать миссис Гантлит, которая, с  первой
же почтой, прислала благодарственное письмо коммодору и письмо своему  сыну,
сообщая, что она уже отправила чек одному  приятелю  в  Лондоне  с  просьбой
вручить его некоему банкиру для покупки первого же патента на  чин  младшего
офицера; и она позволила себе послать третье письмо Перигрину, написанное  в
очень ласковой форме, с любезным постскриптумом, подписанным мисс Софи и его
очаровательной Эмилией.
     Когда это дело  было  улажено  ко  всеобщему  удовлетворению,  начались
приготовления к отъезду нашего героя, которому дядя назначил ежегодную ренту
в восемьсот фунтов, что составляло почти половину его годового дохода. Но  к
тому времени старый джентльмен без  труда  мог  уделить  такую  часть  своих
достатков, ибо почти не принимал гостей, держал мало слуг и был  чрезвычайно
невзыскателен и бережлив в своем домашнем обиходе; миссис Траньон давно  уже
перевалило за пятьдесят, недуги ее давали о себе знать, и хотя  ее  гордость
не претерпела никаких  изменений,  тщеславие  было  совершенно  укрощено  ее
скупостью.
     Камердинер-швейцарец, который уже совершил путешествие по  Европе,  был
нанят для ухода за особой Перигрина. Так  как  Пайпс  не  знал  французского
языка, равно как и в других отношениях не годился для  роли  великосветского
слуги, было решено, что он останется в крепости, и его место было немедленно
занято лакеем-парижанином, нанятым для этой цели в Лондоне. Пайпсу как будто
не понравился такой порядок вещей, и хотя он не возражал против него  вслух,
но очень кисло посмотрел на своего заместителя, когда тот прибыл. Однако это
мрачное расположение духа постепенно рассеялось, и задолго до отъезда своего
хозяина он обрел обычное спокойствие и равновесие.




     Оба молодых джентльмена пробуют свои силы  в  галантном  обхождении,  в
результате чего попадают в нелепое и бедственное положение,  а  затем  мстят
виновнику своей неудачи

     Тем временем наш герой и его новый  друг,  вместе  с  достойным  Джеком
Хэтчуеем,   ежедневно   совершали   экскурсии   вглубь   страны,    посещали
джентльменов, живших в окрестностях, и отправлялись с  ними  на  охоту;  все
трое встречали прекрасный прием благодаря своим талантам, которые они  умели
приспособлять с большою легкостью к нравам и наклонностям любезных знакомых.
Лейтенант был в некотором  роде  чудак,  Перигрин  обладал  большим  запасом
жизнерадостности и добродушия, а Годфри, помимо прочих своих достоинств, уже
перечисленных выше, превосходно пел песни; вот почему за  этим  триумвиратом
ухаживали в любом обществе, как мужском, так и женском;  и  не  будь  сердца
наших молодых джентльменов уже заняты, им представилось бы множество случаев
проявить свое искусство в науке  любви;  впрочем,  они  не  отказывались  от
галантных  похождений,  оставлявших  их  сердца  холодными,  и   забавлялись
интрижками, которые, по мнению распутников, сохраняют незапятнанной верность
владычице души.
     В разгар этих увеселений наш герой получил уведомление от своей сестры,
что она рада была бы встретиться с ним завтра, в  пять  часов  пополудни,  у
своей кормилицы, которая жила в коттедже по соседству с домом ее  отца,  ибо
она лишена возможности увидеть его где-либо в другом месте  ввиду  строгости
матери, которая подозревает о ее намерениях.
     Он повиновался зову и в назначенное время явился на место свидания, где
был встречен  этой  любезной  молодой  леди,  которая  бросилась  к  нему  с
неудержимым восторгом, обвила руками его шею и пролила потоки слез у него на
груди, повторяя одни и те же слова,  ибо  больше  не  в  силах  была  ничего
выговорить: "Мой милый, милый  брат!"  Он  обнял  ее  с  самой  почтительной
братской нежностью, в свою очередь пролил слезы, уверил ее, что это одно  из
счастливейших мгновений в его жизни, и ласково поблагодарил ее  за  то,  что
она не последовала преподанным урокам и не подчинилась  приказу,  вызванному
противоестественным отвращением его матери.
     Он пришел  в  восторг,  убедившись  из  разговора  с  ней,  что  она  в
значительной степени  наделена  чувствительностью  и  благоразумием,  ибо  с
дочерней скорбью оплакивала ослепление своих родителей и выражала такой ужас
и беспокойство по поводу порочного нрава своего младшего брата, какой только
может питать мягкосердечная сестра. Он познакомил  ее  со  всем,  что  имело
отношение к его собственной судьбе; и, предполагая, что  ей  тяжело  живется
дома, среди людей, которые должны были возмущать  и  огорчать  ее,  высказал
желание перевести ее в какое-нибудь другое место, где бы она  могла  жить  с
большим спокойствием и приятностью.
     Она  восстала  против  этого  предложения  как  против  меры,   которая
неизбежно навлечет на нее  неумолимый  гнев  матери,  чьим  расположением  и
любовью она в настоящее  время  пользовалась  в  самой  малой  степени;  они
обсуждали различные планы поддерживать общение в будущем, как вдруг у  двери
раздался голос миссис Пикль.
     Мисс Джулия (так звали  молодую  леди),  видя,  что  ее  предали,  была
охвачена волнением и страхом, и Перигрин едва успел  ободрить  ее  обещанием
выступить на ее защиту,  как  дверь  распахнулась,  неумолимая  родительница
ворвалась в комнату и в ярости бросилась прямо к своей трепещущей дочери, но
сын, вмешавшись, принял на себя первый взрыв ее гнева.
     Глаза ее сверкали злобным негодованием, которое мешало ей  говорить  и,
казалось, сотрясало все ее тело; левой рукой она вцепилась ему в  волосы,  а
правой била его по лицу, так что кровь хлынула у него из носа и изо рта,  но
он продолжал защищать свою сестру от побоев Гема, который  напал  на  нее  с
другой стороны, видя, что брат должен  защищаться.  Эта  атака  продолжалась
несколько минут с большим напором, и, наконец, Перигрин, убедившись, что ему
грозит опасность быть побежденным, если он не  откажется  от  оборонительной
позиции, швырнул брата наземь; затем, отцепив руку матери от своих  волос  и
осторожно  вытолкнув  ее  из  комнаты,  запер  дверь  изнутри,  после  чего,
повернувшись к Гему,  выбросил  его  из  окна,  под  которым  задавали  корм
свиньям. К тому времени Джулия от  ужаса  едва  не  лишилась  рассудка;  она
знала, что провинилась и не может питать надежды на  прощение,  а  потому  с
этой минуты считала себя  изгнанной  из  дома  отца.  Тщетно  старался  брат
утешить ее, снова  обещая  ей  свою  любовь  и  защиту;  она  почитала  себя
бесконечно несчастной, ибо обречена была переносить вечный  гнев  матери,  с
коей до сей поры жила, и страшилась приговора  света,  который,  как  думала
она, осудит ее, даже не выслушав, на основании ложных сообщений  ее  матери.
Не желая, однако,  пренебрегать  имеющимися  в  ее  распоряжении  средствами
предотвратить грозу, она решила  умиротворить,  если  возможно,  материнское
сердце своим смирением и даже воззвать к авторитету  отца,  как  ни  был  он
беспомощен, прежде чем отказаться от надежды на  прощение.  Но  добрая  леди
избавила ее от этих тщетных просьб, сказав ей  в  замочную  скважину,  чтобы
отныне она не смела входить  в  родительский  дом,  ибо  с  этого  часа  она
отрекается от нее, считая ее недостойной любви и  внимания.  Джулия,  горько
плача, пыталась смягчить суровость приговора самыми смиренными  и  разумными
доводами, но, так как, оправдывая себя, она неизбежно  должна  была  принять
сторону старшего брата, ее  усилия,  вместо  того  чтобы  разжалобить  мать,
только привели ее в величайшее негодование, выразившееся в ругательствах  по
адресу Перигрина, которого она поносила,  называя  закоренелым,  отъявленным
негодяем.
     Слыша эти  несправедливые  обвинения,  юноша  задрожал  всем  телом  от
возмущения и заявил обидчице, что он считает ее достойной жалости.
     - Ибо несомненно, - сказал  он,  -  ваша  дьявольская  ненависть  будет
сурово наказана вашей собственной совестью, которая и сейчас обвиняет вас  в
жестокости и  лживости  ваших  упреков.  Что  касается  до  моей  сестры,  я
благодарю бога за то, что вам не  удалось  заразить  ее  противоестественным
предубеждением, ибо она слишком справедлива, слишком добродетельна,  слишком
добра, чтобы впитать его, и потому вы ее отвергаете как чужую вам по крови и
выгоняете беспомощную в безжалостный мир. Но и теперь ваш бесчеловечный план
будет разрушен: то самое провидение, которое защитило меня от вашей жестокой
ненависти,  будет  покровительствовать  и  ей,  покуда  я  не  найду  нужным
закрепить по закону то право  на  содержание,  какое  природа,  по-видимому,
даровала нам всуе. Тем временем вы можете  наслаждаться,  отдавая  все  свое
внимание своему  возлюбленному  сыну,  чьи  приятные  качества  столь  долго
удостаивались вашей любви и уважения.
     Эти несдержанные упреки довели его взбешенную мать  почти  до  безумия;
она осыпала его злейшими  проклятиями  и  бесновалась,  как  сумасшедшая,  у
двери, которую пыталась взломать. В этой работе ей помогал ее  любимый  сын,
грозивший отомстить  Перигрину  и  яростно  сражавшийся  с  замком,  который
противостоял всем  их  усилиям,  покуда  наш  герой,  завидев  своих  друзей
Гантлита и Пайпса у перелаза на расстоянии одной восьмой мили  от  окна,  не
позвал их на помощь; уведомив их  о  том,  как  его  осаждают,  он  попросил
удержать его мать, чтобы ему легче  было  прикрыть  отступление  его  сестры
Джулии. Молодой солдат вошел и, поместившись между миссис  Пикль  и  дверью,
дал сигнал своему другу, который, взяв на руки сестру,  благополучно  пронес
ее мимо когтей этой женщины-дракона,  тогда  как  Пайпс  со  своей  дубинкой
держал в страхе молодого хозяина.
     Мать, лишенная, таким образом, своей добычи, бросилась на Гантлита, как
львица, у которой отняли детенышей, и тот мог сильно пострадать, если бы  не
предупредил этого злостного намерения, схватив ее за обе руки и  удержав  на
приличном расстоянии. Пытаясь вырваться из  тисков,  она  боролась  с  таким
напряжением и в то же время предавалась такому  гневу,  что  с  ней  начался
жестокий припадок, и в этом состоянии она была уложена в постель, а союзники
удалились, не понеся больше никакого ущерба.
     Тем временем Перигрии был  немало  озабочен  мыслью,  как  поступить  с
сестрой, которую он спас. Он  и  думать  не  мог  о  том,  чтобы  обременять
коммодора новыми расходами, но боялся взять на  свое  попечение  Джулию,  не
спросив совета и указаний своего благодетеля; пока что он  отвел  ее  в  дом
джентльмена, жившего по соседству, чья жена была ее крестной матерью, и  там
ее приняли  ласково  и  с  большим  сочувствием;  он  намеревался  подыскать
какой-нибудь почтенный дом, где бы она могла  жить  в  его  отсутствие,  как
полагается благовоспитанной девице, и решил выделить на ее содержание  сумму
из своей собственной ренты, которой, по его мнению, должно было хватить ему,
несмотря на этот расход. Но его замысел был расстроен оглаской всей истории,
которая стала известна на следующий день и вскоре дошла до слуха Траньона, а
коммодор пожурил крестника за  то,  что  он  скрыл  это  приключение,  и,  с
разрешения своей  жены,  приказал,  чтобы  он  немедленно  привел  Джулию  в
крепость. Молодой  джентльмен  со  слезами  благодарности  поведал  о  своем
намерении содержать ее на свой счет и с жаром  просил  не  лишать  его  этой
радости. Но дядя остался  глух  ко  всем  его  мольбам  и  настаивал  на  ее
пребывании в крепости хотя бы только для того, чтобы составить  компанию  ее
тетке, которая, по его наблюдениям, страдала от отсутствия собеседников.
     Итак, Джулия  была  доставлена  домой  и  отдана  на  попечение  миссис
Траньон, которая, хотя и притворялась довольной, могла  обойтись  без  своей
племянницы; впрочем, у нее была надежда утолить злобу  против  миссис  Пикль
теми сведениями, какие она получит от дочери о хозяйстве и домашнем  обиходе
этой леди. Да и мать, казалось, понимала, какое преимущество было теперь  на
стороне ее золовки, и  была  опечалена  известием  о  переселении  Джулии  в
крепость не меньше, чем если  бы  услыхала  о  смерти  своего  супруга.  Она
изощряла свою фантазию, распространяя сплетни, порочащие доброе  имя  родной
дочери, о которой она злословила  повсюду;  она  называла  коммодора  старым
головорезом, подстрекнувшим ее детей к мятежу,  и  объясняла  гостеприимство
его жены, им потакавшей, не чем иным, как ее  закоренелой  ненавистью  к  их
матери, которую они оскорбили. Она требовала теперь, в  самых  повелительных
выражениях, чтобы ее супруг отказался от  всякого  общения  со  стариком  из
замка и его приверженцами, а мистер Гемэлиел, найдя к  тому  времени  других
друзей, охотно подчинился ее воле - мало того, он даже не пожелал вступить в
разговор с коммодором, когда  они  случайно  встретились  как-то  вечером  в
трактире.




     Коммодор посылает  вызов  Гемэлиелу;  он  одурачен  шутливой  проделкой
лейтенанта, Перигрина и Гантлита

     С таким афронтом Траньон никак не мог примириться. Он посоветовался  по
этому случаю с лейтенантом, и результатом их совещания  был  вызов,  который
старый коммодор послал Пиклю, требуя, чтобы тот встретил его  в  условленном
месте  верхом,  с  парой  пистолетов,  и  понес  ответ  за  оскорбление,  им
нанесенное.
     Ничто не могло бы доставить Джеку  больше  удовольствия,  чем  принятие
этого вызова, который он устно передал  мистеру  Гемэлиелу,  вызванному  для
этой цели из клуба у Танли. Характер  этого  сообщения  произвел  мгновенное
действие на организм миролюбивого Пикля,  чьи  внутренности  затрепетали  от
страха и испытали столь сильное  потрясение,  что  можно  было  заподозрить,
будто это явление вызвано жестокой шуткой аптекаря, проглоченной им в пиве.
     Вестник, отчаявшись получить удовлетворительный ответ,  покинул  его  в
этом  плачевном  состоянии  и,  не  желая  упустить  случай  посмеяться  над
коммодором, тотчас пошел и рассказал обо всем молодым джентльменам, заклиная
их господом богом устроить, так, чтобы старый Ганнибал явился на поле битвы.
Оба друга одобрили этот план, и после недолгого раздумия  было  решено,  что
Хэтчуей  скажет  Траньону,  будто  его  вызов  принят  Гемэлиелом,   который
должен-де его встретить в назначенном месте со своим  секундантом  завтра  в
сумерках, ибо, если один из них будет  убит,  другому  легче  ускользнуть  в
темноте; что Годфри будет изображать  друга  старого  Пикля,  а  Перигрин  -
представлять своего отца, тогда как лейтенант, заряжая пистолеты, не  должен
вкладывать пули, чтобы поединок не причинил никому вреда.
     Обсудив эти подробности, лейтенант явился к своему патрону  с  громовым
ответом от  его  противника,  чье  доблестное  поведение  хотя  и  не  могло
запугать, но не преминуло изумить коммодора, который объяснил это  мужеством
жены, вдохновившей его. Траньон тотчас приказал своему советчику приготовить
патронный ящик и распорядиться, чтобы самая смирная лошадь в конюшне  стояла
оседланной;  а  когда  Джек  предложил  ему  написать  завещание  на  случай
несчастья, он с презрением отверг его совет, сказав:
     - Как! Неужели ты думаешь, что  Хаузеру  Траньону,  выдержавшему  огонь
стольких  плавучих  батарей,  грозит   опасность   от   паршивых   выстрелов
сухопутного жителя? Ты увидишь, как я заставлю его убрать марсель!
     На следующий день Перигрин и солдат наняли лошадей в  трактире,  откуда
выехали в назначенный час на поле битвы, причем оба были закутаны  в  плащи,
благодаря коим их не мог узнать  в  сумеречном  свете  одноглазый  командир,
который, вскочив в седло под  предлогом  подышать  свежим  воздухом,  вскоре
явился с Хэтчуеем, ехавшим сзади. Когда они завидели друг друга,  секунданты
выехали вперед с целью отмерить расстояние и определить условия дуэли, после
чего было решено с обоюдного согласия, что каждый разрядит два пистолета,  и
если ни один выстрел не окажется решающим,  придется  прибегнуть  к  палашу,
дабы довести дело до  победного  конца.  Тогда  порешили  с  этим  вопросом,
противники заняли свои места, и Перигрин взвел курок, прицелился и, подражая
голосу своего отца,  предложил  Траньону  поберечь  его  единственный  глаз.
Коммодор  последовал  совету,  не  желая   рисковать   зрением,   и   весьма
благоразумно  подставил  под  дуло  пистолета  заплатанную   сторону   своей
физиономии, потребовав, чтобы противник делал свое  дело,  не  тратя  лишних
слов.  Тогда  молодой  человек  выстрелил,  и  так   как   расстояние   было
незначительное, пыж из его пистолета больно ударил по лбу Траньона,  а  тот,
приняв его за пулю, каковая, по его мнению, попала  ему  в  мозг,  вне  себя
подскакал на своем коне к противнику и, держа пистолет в двух ярдах от него,
выстрелил, пренебрегая правилами  боя.  Удивленный  и  взбешенный  тем,  что
выстрел не возымел никакого действия, он закричал страшным голосом:
     -  Ах,  будь  вы  прокляты!  Вы  что-то  подложили   под   камзол!   И,
приблизившись,  разрядил  второй  пистолет  так  близко  от  головы   своего
крестника, что, не будь тот  защищен  плащом,  порох  опалил  бы  ему  лицо.
Расточив, таким образом, свои  заряды,  он  очутился  во  власти  Перигрина,
который, приставив к его голове свой запасной пистолет, приказал ему  молить
о пощаде и просить прощения за самонадеянность. Коммодор ничего  не  ответил
на это властное требование, но, бросив свой пистолет  и  выхватив  мгновенно
палаш из ножен, атаковал нашего героя с такой невероятной  стремительностью,
что,  не  ухитрись  тот  отразить  удар  пистолетом,   проделка,   по   всей
вероятности, окончилась бы весьма трагически.  Перигрин,  видя,  что  ему  и
думать  нечего  о  том,  чтобы  обнажить  оружие  или  защищаться  от  этого
разъяренного противника, пришпорил своего коня и искал спасения  в  бегстве.
Траньон преследовал его с великим рвением и, так как лошадь его была  лучше,
догнал бы беглеца, неся ему гибель, если бы на свою  беду  не  был  задержан
ветвями дерева, оказавшегося с той стороны, где у  него  не  было  глаза,  и
причинившего ему столько  хлопот,  что  он  вынужден  был  бросить  палаш  и
ухватиться за гриву, чтобы не вылететь из седла. Пери,  заметив  бедственное
его положение, повернул назад и, получив теперь возможность обнажить  палаш,
подъехал к обезоруженному врагу, размахивая своим феррарским клинком и грозя
укоротить коммодора на целую голову, если он не попросит пощады и не сдастся
незамедлительно. В намерения старого джентльмена  отнюдь  не  входила  такая
покорность, от которой он наотрез отказался,  утверждая,  что  уже  принудил
своего  противника  удирать  на  всех   парусах   и   что   теперешнее   его
затруднительное положение вызвано случайностью  -  все  равно  как  если  бы
корабль был атакован после того, как пришлось во время шторма  сбросить  все
пушки за борт.
     Не успел Перигрин ответить на этот довод,  как  вмешался  лейтенант  и,
ознакомившись с обстоятельствами, объявил  перемирие,  покуда  он  с  другим
секундантом посоветуются и вынесут решение по существу дела. Они отъехали на
незначительное расстояние, и после недолгого совещания  Хэтчуей  вернулся  и
объявил коммодора побежденным по законам войны.
     Неудержимо было  бешенство,  овладевшее  старым  Ганнибалом,  когда  он
услышал приговор. Не сразу мог он выговорить  что-либо,  кроме  укоризненных
слов: "Вы лжете!", которые повторил раз двадцать  в  каком-то  бессмысленном
исступлении. Вновь обретя дар речи, он осыпал судей  такой  злобной  бранью,
отвергая их решение и требуя другого суда,  что  заговорщики,  заведя  шутку
слишком далеко, начали раскаиваться, и Перигрин, с целью  умиротворить  его,
объявил себя побежденным.
     Это признание успокоило  буйный  гнев  коммодора,  хотя  он  в  течение
нескольких дней не мог простить лейтенанта; оба молодых джентльмена  поехали
обратно к Танли,  тогда  как  Хэтчуей,  ведя  на  поводу  лошадь  коммодора,
проводил домой Траньона, ворчавшего на Джека за его несправедливый приговор;
впрочем, он не мог не заговорить о том, что сдержал свое обещание,  заставив
противника убрать марсель.
     - А все-таки, - сказал он, - клянусь богом, я думаю, что у этого  парня
голова сделана из шерсти, ибо моя пуля отскочила от его  физиономии,  словно
ком пакли от борта судна. Но, видите ли, не попадись мне это сукино дерево с
наветренной стороны, будь я проклят, если бы я не расщепил его грот-реи и не
продырявил ему трюма.
     Он как будто  гордился  чрезвычайно  этим  подвигом,  вспоминая  о  нем
постоянно и лелея, как ребенка, рожденного на старости лет; хотя он не  мог,
не нарушая приличий, рассказать о нем за ужином молодым людям и своей  жене,
но бросал хитрые намеки, упоминая о своей доблести даже в таком возрасте,  и
называл Хэтчуея свидетелем его мужественности, в то  время  как  триумвират,
забавляясь его тщеславием, наслаждался успехом своей проделки.




     Перигрин прощается с теткой  и  сестрой.  -  Выезжает  из  крепости.  -
Расстается с дядей и Хэтчуеем и, вместе со  своим  гувернером,  благополучно
прибывает в Дувр

     Это была последняя их шутка, которую они с ним проделали, и так как все
было готово к отъезду крестника, сей многообещающий юноша распрощался  через
два дня со всеми своими друзьями в окрестностях. Он провел  ровно  два  часа
наедине с теткой, которая  наделила  его  многими  благочестивыми  советами,
перечислила все те благодеяния, какими, при ее  участии,  он  был  осыпан  с
младенческих лет, предостерегла его против козней распутных женщин,  которые
многих мужчин доводят до нищеты; строго предписала ему жить в страхе  божием
и истинной протестантской вере,  избегать  раздоров  и  ссор,  относиться  к
мистеру Джолтеру почтительно и с уважением и главным образом  не  впадать  в
ужасный грех - пьянство, которое навлекает на человека гнев и презрение  его
ближних и, отнимая у него разум и рассудок, делает его жертвой  всевозможных
пороков и разврата. Она рекомендовала ему быть  бережливым  и  заботиться  о
своем здоровье, просила не забывать о чести фамилии и заявила  ему,  что  во
всех случаях жизни  он  всегда  может  рассчитывать  на  дружбу  и  щедрость
коммодора. Наконец, презентовав ему свой портрет в золотой рамке и сто гиней
из своего собственного кошелька, она нежно обняла его и пожелала  счастья  и
благополучия.
     После такого ласкового прощания с миссис Траньон он заперся наедине  со
своей сестрой, которую убеждал оказывать тетке самое почтительное  внимание,
не унижаясь, однако, до тех уступок, какие Джулия признает недостойными;  он
утверждал, что главной его заботой будет  возместить  ей  потерю  тех  благ,
которыми ока пожертвовала из любви к нему; умолял ее ни с кем не  обручаться
без его ведома и одобрения; вручил  ей  кошелек,  полученный  от  тетки,  на
покрытие ее мелких расходов во время его отсутствия и расстался с ней не без
слез, после того как  она,  не  нарушая  самого  патетического  молчания,  в
течение нескольких минут обнимала его, целуя и плача.
     Исполнив с вечера этот долг, налагаемый любовью и родственным чувством,
он лег спать, и когда его разбудили по его приказанию в четыре часа утра, он
увидел почтовую карету и верховых лошадей у ворот, своих друзей  Гантлита  и
Хэтчуея на ногах, самого коммодора, почти закончившего свой туалет,  и  всех
слуг в крепости, собравшихся во дворе, чтобы пожелать ему счастливого  пути.
Наш герой пожал руку каждому из этих смиренных друзей, щедро наделяя их  при
этом подарками, и был крайне изумлен, не  найдя  среди  них  старого  своего
слуги Пайпса. Когда он выразил свое  удивление  по  поводу  этой  невежливой
оплошности Тома, несколько человек побежали позвать Пайпса, но ни в  гамаке,
ни в комнате его не оказалось,  и  они  вскоре  вернулись  доложить  об  его
исчезновении. Перигрин был смущен этим известием,  предполагая,  что  парень
решился на какой-нибудь отчаянный шаг, когда его отставили от  должности,  и
сожалея, что, в угоду его желаниям, не удержал  его  по-прежнему  при  своей
особе. Однако, раз нельзя было помочь этому теперь,  он  настойчиво  поручил
его особым заботам и вниманию своего дяди и Хэтчуея в том случае, если Пайпс
появится снова, а когда он вышел из ворот,  его  приветствовала  троекратным
"ура" вся прислуга. Коммодор, Гантлит, лейтенант, Перигрин и Джолтер сели  в
карету все  вместе,  дабы  наслаждаться  как  можно  дольше  беседой,  решив
позавтракать в придорожной харчевне,  где  Траньон  и  Хэтчуей  намеревались
попрощаться с нашим искателем приключений; камердинер поместился в  почтовой
карете, лакей-француз ехал верхом и вел другую лошадь; один  из  слуг  занял
место на запятках кареты, и путники двинулись по  дороге  в  Дувр.  Так  как
коммодор не мог вынести утомительную тряску, они делали  первый  перегон  не
спеша, а стало быть, старый джентльмен имел  возможность  внушить  крестнику
свои наставления относительно его поведения за границей;  он  советовал  ему
теперь, когда тот отправляется в чужие края,  остерегаться  попутного  ветра
французской politesse {Учтивость (франц.)}, которому следовало  доверять  не
больше, чем водоворотам на море. Он заметил, что многие молодые люди уезжали
с солидным грузом здравого смысла,  а  возвращались  с  большим  количеством
парусов и без всякого балласта, вследствие чего оставались неустойчивыми  до
конца дней своих и иной раз опрокидывались килем вверх.  Он  просил  мистера
Джолтера защищать своего питомца от когтей  этих  акул-священников,  которые
подстерегают всех молодых иностранцев, чтобы обратить их в свою  веру,  и  в
особенности советовал юноше избегать плотского общения с парижскими  дамами,
которые, насколько ему известно, ничуть не лучше брандеров, несущих смерть и
гибель.
     Перигрин слушал с  большим  почтением,  выразив  ему  благодарность  за
добрые  советы,  которым  обещал  свято  следовать.   Они   остановились   и
позавтракали на первой станции, где Джолтер достал себе лошадь,  а  коммодор
уладил с племянником вопрос о переписке. Когда настала  минута  расставания,
старый командир пожал руку своему крестнику, говоря:
     - Желаю тебе счастливого путешествия и доброго расположения  духа,  мой
мальчик; мой остов, видишь ли, немного расшатался, и бог весть, удержусь  ли
я на воде до той поры, покуда увижу тебя снова; но как бы там ни было,  будь
что будет, тебе всегда удастся не отставать от лучших из твоих приятелей.
     Затем он напомнил  Гантлиту  о  его  обещании  заехать  в  крепость  на
обратном пути из Дувра и сообщил что-то шепотом гувернеру, в  то  время  как
Джек Хэтчуей, будучи не в силах говорить, надвинул шляпу на  глаза  и,  сжав
руку Перигрина, вручил ему железный пистолет, на вид очень замысловатый, как
знак своей дружбы. Наш юноша, растроганный этим обстоятельством, принял дар,
презентовав ему взамен серебряную табакерку, купленную для этой цели; и  оба
жителя крепости, сев в карету, поехали домой в мрачном молчании.
     Годфри и Перигрин уселись в почтовую карету, а  Джолтер,  камердинер  и
лакей  вскочили  в  седла,  после  чего  они  отправились  к  месту   своего
назначения, куда прибыли благополучно в тот же вечер  и  заранее  обеспечили
себе проезд на пакетботе, который должен был отплыть на следующий день.




     Он договаривается о способе переписки с Гантлитом; встречается случайно
с фокусником итальянцем и аптекарем, который оказывается известной особой

     Здесь двое друзей договорились относительно будущей своей переписки,  и
Перигрин, написав письмо возлюбленной, в котором повторял прежние  клятвы  в
вечной верности, передал это письмо ее брату, а тем временем мистер Джолтер,
по желанию своего  воспитанника,  заказал  изысканный  ужин  и  превосходное
бургундское, чтобы они могли приятно провести канун его отъезда.
     Когда эти дела были улажены и слуга  накрывал  на  стол,  до  слуха  их
внезапно донесся из соседней комнаты странный  грохот,  вызванный  швыряньем
столов, стульев и стаканов и  сопровождавшийся  какими-то  невразумительными
восклицаниями  на  ломаном  французском  языке  и  угрозами  на   валлийском
диалекте. Наши молодые джентльмены немедленно бросились туда, где раздавался
этот шум, и увидели хилого,  тощего,  смуглого  человека,  задыхавшегося  от
страха в руках приземистого толстого мужчины с грубыми чертами лица, который
в великом гневе держал его за шиворот, говоря:
     - Пудь вы такой же могущественный волшепник, как Оуен.  Глендоуер,  или
колдунья Энторская, или даже сам Поль Бур, я не попоялся пы с пожьей помощью
и именем его величества схватить вас, связать, просить в тюрьму и  опвинять,
дапы вы  претерпели,  выдержали  и  понесли  наказание  и  кару,  налагаемую
законом, за ваши дьявольские проделки. Шентльмены, - добавил он, обращаясь к
нашим путешественникам, - призываю вас в свидетели! Я утверждаю,  заверяю  и
клянусь, что этот шеловек -  такой  великий  некромант,  какого  вы  еще  не
видывали, и я, понимаете ли,  прошу,  молю  и  заклинаю  вас  заставить  его
предстать перед судом и рассказать о договоре и сношениях с духами тьмы, так
как я, христианская душа и верующий в радостное воскресение, не  дальше  чем
сегодня вечером, видел, что он делает такие дела, которые  не  сделаешь  без
помощи, наставления и содействия дьявола.
     Гантлит, казалось, разделял чувства  этого  валлийского  джентльмена  и
даже схватил преступника за плечо, восклицая:
     - Черт бы побрал этого мерзавца! Бьюсь об заклад, что он иезуит, ибо ни
один из членов их ордена не путешествует без злого духа.
     Но Перигрин, взглянув на дело иначе, вступился за незнакомца,  которого
освободил от его врагов, заметив,  что  сейчас  нет  основания  прибегать  к
насилию, и спросил по-французски, чем навлек он  на  себя  гнев  обвинителя.
Бедный иностранец, ни жив ни мертв, отвечал, что  он  -  фокусник-итальянец,
который стяжал некоторую  известность  в  Падуе,  но  затем  имел  несчастье
привлечь внимание инквизиции, показав несколько чудесных  фокусов  благодаря
своей осведомленности в натуральных науках, каковые трибунал  приписал  силе
волшебства и начал его преследовать; поэтому ему пришлось тотчас  уехать  во
Францию, где его таланты не давали ему средств к существованию и  откуда  он
прибыл теперь в Англию с целью заниматься своим ремеслом  в  Лондоне;  после
представления, данного  им  компании,  собравшейся  внизу,  сей  вспыльчивый
джентльмен последовал за ним наверх в его комнату и  обошелся  с  ним  столь
негостеприимно. На основании всего этого он горячо  просил,  чтобы  Перигрин
принял его под свое покровительство, а если  тот  питает  хоть  какое-нибудь
подозрение,  что  он,  показывая  свое  искусство,  прибегает  к  магическим
средствам, он охотно откроет все свои секреты.
     Юноша рассеял  его  опасения,  заявив,  что  ему  не  грозит  опасность
пострадать за свое искусство в Англии,  где,  буде  его  начнут  допрашивать
какие-нибудь рьяные суеверные люди, он должен только обратиться к ближайшему
мировому судье, который немедленно его оправдает и накажет  его  обвинителей
за дерзость и подозрительность.
     Затем он объявил Гантлиту и валлийцу, что  иностранец  может  возбудить
против них дело о  нападении,  опираясь  на  парламентский  акт,  признающий
преступлением  для  всякого  человека  обвинять  другого  в   колдовстве   и
волшебстве, ибо  эти  нелепые  понятия  ныне  справедливо  отвергнуты  всеми
разумными  людьми.  Мистер  Джолтер,  к  тому  времени  присоединившийся   к
компании, не мог не  восстать  против  мнения  своего  ученика,  которое  он
пытался опровергнуть  авторитетом  священного  писания,  цитатами  из  отцов
церкви и исповедью многих несчастных, преданных смерти за сношения со  злыми
духами,  равно  как  свидетельством  незримого  слова  сатаны  и   "Историей
волшебства" Мортона.
     Солдат подкрепил эти доводы фактами, дошедшими до сведения его  самого,
и обращал особое внимание на случай  со  старухой  в  том  приходе,  где  он
родился, которая имела обыкновение превращаться в  различных  животных  и  в
образе зайца  была,  наконец,  убита  дробью.  Валлиец,  получив  поддержку,
выразил свое изумление, когда услыхал, что законодательная власть  относится
с  такою  снисходительностью  к  столь  злостным  преступникам,  и  вызвался
доказать на неопровержимых примерах, что в Уэльсе нет ни одной горы, которая
бы не служила на его памяти ареной некромантии и колдовства.
     - И потому, - сказал он, - я польше чем изумлен,  потрясен  и  озапочен
тем, что парламент Великопритании в своей великой мудрости,  осторожности  и
проницательности оказывает, понимаете ли, помощь и  поощрение  делу  тьмы  и
власти Пельзепула; кроме свидетельства священного писания и  тех  писателей,
которых цитировал сей дотошный и ученый шентльмен, мы узнаем  из  истории  о
проделках древнего змия от прорицателей и оракулов древности, что вы  можете
найти у этого превосходнейшего историка Болипия и Гита Лизия {Полибий и  Тит
Ливий.}, да, а также в комментариях самого Юлия Цезаря, который,  как  всему
миру известно, пыл самым знаменитым, самым доплестным, самым  мудрым,  самым
плагоразумным, самым удачливым полководцем и самым  прославленным  оратором,
да, и самым изысканным писателем впридачу.
     Перигрин не почел нужным вступать  в  прения  с  тремя  столь  упрямыми
противниками, но удовольствовался замечанием, что, по его  мнению,  нетрудно
было бы разбить доводы, ими  выдвинутые,  однако  он  отнюдь  не  расположен
браться за это дело, которое неизбежно помешает вечерним увеселениям.
     Поэтому он пригласил итальянца на ужин, обратился с такой же просьбой к
его обвинителю, у которого было нечто странное и своеобразное  в  манерах  и
характере, и решил стать очевидцем тех удивительных фокусов,  какие  вызвали
возмущение раздражительного бритта. Этот щепетильный джентльмен поблагодарил
нашего героя за любезность, но уклонился от общения  с  иностранцем,  покуда
личность  последнего  не  будет  ярче  освещена;  вслед  за  тем   Перигрин,
побеседовав с  фокусником,  заявил  валлийцу,  что  он  сам  берет  на  себя
ответственность за чистоту его ремесла, и тогда тот  согласился  почтить  их
своим присутствием.
     Из разговора Перигрин узнал,  что  валлиец  -  кентерберийский  лекарь,
вызванный на консультацию в Дувр; услыхав, что его фамилия Морган,  Перигрин
позволил себе спросить, не есть  ли  он  то  самое  лицо,  о  котором  столь
почтительно упоминается в "Приключениях Родрика Рэндома". При  этом  вопросе
мистер Морган принял важный и внушительный вид и, сморщив губы, ответил:
     - Клянусь своею совестью и спасеньем,  мой  добрый  сэр,  я  верю,  что
мистер Рентом - близкий мой друг и доброжелатель; и мы с ним, понимаете  ли,
пыли приятелями, товарищами по плаванию и вместе  переносили  испытания;  но
тем не менее, несмотря на все это, он не проявил той учтивости, люпезности и
снисхождения, каких я мог от него ждать, так как он огласил,  опнародовал  и
опупликовал наши частные дела пез моего ведома, участия  и  согласия;  но  -
пог, спаситель мой - я думаю, что у него не пыло никакого  злого  умысла;  и
хотя  нашлись,  понимаете  ли,  такие  люди,  которые,  как  мне   соопщили,
осмеливаются смеяться над его описанием моей осопы,  поведения  и  речей,  я
заявляю, настаиваю и утверждаю всем своим сердцем, кровью и душой,  что  эти
люди не лучше, чем невежественные ослы, и что они умеют замечать, отличать и
определять подлинно смешное или,  как  говорит  Аристотель,  to  geloion  не
больше, понимаете ли, чем стадо горных  коз,  ибо  осмелюсь  заметить  -  и,
надеюсь, эта допрая компания будет точно такого же  мнения,  -  что  в  этом
произведении не сказано обо  мне  ничего  такого,  что  пыло  пы  недостойно
христианина и шентльмена.
     Наш молодой джентльмен  и  его  друзья  признали  справедливость  этого
замечания. Перигрин постарался уверить  его  в  том,  что,  прочитав  книгу,
проникся к нему  глубоким  уважением  и  почтением  и  бесконечно  счастлив,
получив возможность наслаждаться беседой с ним.  Морган,  немало  польщенный
этой любезностью со стороны такой особы, как Перигрин, отвечал на комплимент
чрезвычайно учтиво и, в  пылу  благодарности,  изъявил  желание  видеть  его
вместе с его приятелями в своем доме в Кентербери.
     - Я не претендую и не притязаю, милостивый сэр, - сказал он, -  на  то,
чтопы принять вас соответственно вашим достоинствам и заслугам, но вы пудете
таким ше шеланным гостем в моем педном коттедже для моей шены и  семьи,  как
сам принц Уэльский; и вряд ли мошет случиться, чтобы  я  так  или  иначе  не
нашел средства и способа получить от вас признание,  что  еще  шиво  чувство
товарищества у древнего притта. Потому что,  хотя  я  всего-навсего  простой
аптекарь, в моих шилах струится  такая  же  хорошая  кровь,  как  у  всякого
другого в этой  стране  (и  я  могу  описать,  изопразить  и  доказать  свою
родословную к удовлетворению всего мира); и вдопавок, плагодаря попечению  и
милости пожьей, я имею возможность угостить друга прекрасной параньей  ногой
и путылкой превосходного вина, и ни один торговец не  мошет  предъявить  мне
счет.
     Его поздравили с блестящим положением и уверили, что наш юноша навестит
его по возвращении из Франции в том случае, если  поедет  через  Кентербери.
Так как Перигрин выразил  желание  ознакомиться  с  его  делами,  он  весьма
любезно удовлетворил  его  любопытство,  сообщив,  что  его  жена  перестала
рожать, подарив ему предварительно двух мальчиков и девочку, которые живы  и
здоровы; что он пользуется уважением соседей  и  благодаря  своей  практике,
которая значительно расширилась тотчас же после издания  "Родрика  Рэндома",
отложил несколько тысяч фунтов. Он начал подумывать о том,  чтобы  уехать  к
своей родне в Глеморгеншир, хотя его жена возражала против этого намерения и
протестовала против его осуществления с таким  упорством,  что  ему  великих
трудов стоило утвердить свои прерогативы, убедив ее как  доводами  рассудка,
так и примерами, что он - король и жрец в своей  семье  и  что  она  обязана
слепо подчиняться его воле. Он также сообщил  компании,  что  видел  недавно
своего друга Родрика Рэндома, который приехал из Лондона с  целью  навестить
его,  выиграв  предварительно  процесс  против  мистера   Топхола,   который
принужден  был  выплатить  деньги  Нарциссы,  что   мистер   Рэндом   живет,
по-видимому, очень счастливо со своим отцом и супругой,  которая  порадовала
его сыном и дочерью, и что Морган получил в  подарок  от  него  штуку  очень
тонкого полотна, собственноручно сотканного  его  женой,  несколько  кадушек
лососины и две кадки соленой свинины, самой  нежной,  какую  ему  когда-либо
случалось отведывать, а также бочонок превосходных сельдей для  сальмагунди,
каковое, как знал Рэндом, было его любимым блюдом.
     Когда эта тема разговора была исчерпана, итальянцу предложили  показать
свое искусство, и через несколько минут он  ввел  всю  компанию  в  соседнюю
комнату, где, к великому их изумлению и испугу,  они  увидели  тысячу  змей,
ползающих по потолку. Морган, потрясенный этим феноменом,  которого  никогда
еще не видывал, начал  набожно  произносить  заклинания,  мистер  Джолтер  в
страхе выбежал из комнаты, Гантлит выхватил кортик, и даже Перигрин пришел в
замешательство. Заметив их растерянность, фокусник попросил их удалиться,  и
когда он позвал их через секунду, ни одной ехидны не было видно.  Он  вызвал
изумление многими другими  трюками,  и  прежнее  мнение  о  нем  валлийца  и
отвращение к его особе начало укрепляться, покуда итальянец в  благодарность
за учтивое с ним обращение не открыл им всех тех способов,  с  помощью  коих
совершал  эти  чудеса,  которые  были  результатом   любопытного   сочетания
натуральных причин; тогда Морган уверовал в его искусство, попросил прощения
за вспыхнувшие подозрения и предложил иностранцу провести  с  ним  несколько
дней в Кентербери. Одновременно рассеялись сомнения  Годфри  и  Джолтера,  а
Перигрин засвидетельствовал свое одобрение, сделав фокуснику щедрый денежный
подарок.
     Проведя вечер  в  этой  дружеской  компании,  каждый  удалился  в  свою
комнату, а наутро, когда они завтракали вместе, Морган заявил, что остается,
дабы присутствовать при благополучном отплытии нашего героя, а  затем  иметь
удовольствие в  обществе  мистера  Гантлита  вернуться  к  себе  домой.  Тем
временем, по совету шкипера, слугам было приказано доставить на  борт  запас
вина и провизии на случай какого-либо происшествия; и так  как  пакетбот  не
мог  отплыть  раньше  часу,  компания  поднялась  на  вершину  холма,  чтобы
осмотреть замок, где они  увидели  меч  Юлия  Цезаря  и  карманный  пистолет
королевы Елизаветы, продекламировали Шекспира,  созерцая  меловые  утесы  по
обеим сторонам, и устремляли взгляд по направлению к городу Кале, окутанному
густым облаком, которое не очень  усладило  их  взоры,  ибо  оно,  казалось,
предвещало непогоду.
     Обозрев  все  достопримечательности  этого  места,  они  вернулись   на
пристань, где после прощальных приветов и дружеского  объятия  двух  молодых
джентльменов Перигрин со своим гувернером вступил  на  палубу,  паруса  были
подняты, и они вышли в море с попутным ветром, тогда как  Годфри,  Морган  и
фокусник вернулись в гостиницу, откуда выехали перед обедом в Кентербери.




     Он отплывает во Францию. -  Застигнут  штормом.  -  Изумлен  появлением
Пайпса. - Высаживается в Кале и вступает в драку со служащими таможни

     Едва успело судно пройти две  лиги,  как  ветер,  изменив  направление,
подул им прямо в лоб, и они вынуждены были держать круто  к  ветру  и  взять
другой курс. Так как на море поднялось довольно сильное волнение, наш герой,
находившийся внизу, в своей каюте, стал ощущать дурноту,  и,  следуя  совету
шкипера, вышел на палубу для успокоения своего желудка, тогда как  гувернер,
привычный к таким бедствиям, с большим  удобством  расположился  в  постели,
развлекаясь трактатом о циклоиде с алгебраическими доказательствами, которые
неизменно увлекали его воображение самым приятнейшим образом.
     Тем временем ветер, усилившись,  перешел  в  шторм,  началась  жестокая
килевая  качка,  волны  заливали  палубу,  шкипер  был  встревожен,  команда
растеряна, пассажиры измучены тошнотой  и  страхом,  и  воцарилось  всеобщее
смятение. В разгар этой  суматохи,  когда  Перигрин,  вцепившись  в  поручни
гакаборта,  мрачно  смотрел   вперед,   изумленным   его   взорам   внезапно
представилась физиономия Пайпса, словно вынырнувшего из  трюма.  Сначала  он
принял его за призрак, порожденный его испуганным воображением,  но  недолго
пребывал в страхе и ясно разглядел, что это был Томас,  который,  бросившись
на шканцы,  завладел  рулевым  колесом  и  отдал  приказ  матросам  с  такою
властностью, как будто был командиром судна. Шкипер  увидел  в  нем  ангела,
посланного ему на помощь, а команда, быстро распознав в нем, несмотря на его
ливрею, искушенного моряка, исполняла его приказания  с  таким  проворством,
что в короткий срок замешательство рассеялось и было сделано все необходимое
для того, чтобы благополучно выдержать шторм.
     Наш молодой джентльмен тотчас угадал причину появления Тома на борту и,
когда суматоха немного улеглась, поднялся наверх и попросил  его  не  щадить
сил ради спасения судна, обещая принять его снова на службу,  с  которой  он
никогда не будет уволен иначе, как по собственному  желанию.  Это  заявление
возымело удивительное действие на Пайпса, который, не давая никакого ответа,
передал штурвал шкиперу, сказав:
     - Эй  вы,  старая  провиантская  шлюпка,  берите  рулевое  колесо,  так
держать, парень, так держать!
     И заметался по кораблю, обрасопливая паруса, и управлялся со снастями с
такой быстротою и ловкостью, что все на палубе были поражены его сноровкой.
     Мистер Джолтер отнюдь не оставался  равнодушным  к  необычайному  крену
судна, завыванию ветра и шуму, раздававшемуся над его  головой;  в  пугливом
ожидании он смотрел на дверь каюты, надеясь увидеть кого-нибудь, кто бы  мог
рассказать о погоде  и  о  том,  что  происходит  на  палубе;  но  никто  не
появлялся, а он был слишком хорошо знаком с  наклонностями  своего  желудка,
чтобы хоть в какой-то мере изменить  позу.  Он  долго  лежал  в  мучительном
напряжении, как вдруг юнга, ввалившись в его каюту, упал с таким шумом,  что
ему почудилось, будто мачту унесло за борт, и,  усевшись  в  постели,  он  с
нескрываемым ужасом спросил, какова причина этого смятения. Юнга, оглушенный
падением, отвечал трагическим голосом:
     - Я пришел закрыть глухие иллюминаторы.
     Услышав слова "глухие иллюминаторы", смысла коих он  не  понял,  бедный
гувернер в отчаянии задрожал. Память изменила ему, он опустился на колени  в
постели и, устремив глаза в книгу, которую держал  в  руке,  начал  изрекать
вслух с великим жаром:
     - Период полного колебания по циклоиде относятся ко времени, в  течение
которого падающее тело пройдет по оси циклоиды DV, как длина окружности к ее
диаметру.
     По всей вероятности, он продолжал бы доказывать эту теорему, не начнись
у него такого приступа  тошноты,  что  он  принужден  был  бросить  книгу  и
уступить своему недомоганию; поэтому он растянулся во всю длину и, взывая  к
небесам, стал готовиться к смертному часу, как вдруг шум  наверху  замер;  а
так  как  он  не  мог  постигнуть  причину  этого  зловещего  молчания,  ему
почудилось, что либо все люди смыты за борт, либо, отчаявшись спастись,  они
перестали  бороться  с  бурей.  В  то  время  как  он  терзался  мучительной
неизвестностью, которую, впрочем, озаряли слабые лучи надежды, в каюту вошел
шкипер; тогда он спросил  голосом,  ослабевшим  от  страха,  что  происходит
напалубе, и шкипер, поднеся ко рту большую бутылку бренди, глухо ответил:
     - Теперь все кончено, сударь.
     Тут мистер Джолтер, почитая себя погибшим, в ужасе завопил:
     - Господи, помилуй нас! Христос, помилуй нас!
     И повторял эту молитву как бы машинально, пока шкипер не вывел  его  из
заблуждения,  пояснив  смысл  своего  замечания   и   объявив,   что   шторм
прекратился.
     Такой неожиданный переход от страха к радости вызвал у мистера Джолтера
чрезвычайное волнение, как душевное, так и  телесное,  и  прошло  не  меньше
четверти часа, прежде чем он вновь обрел власть над своими органами. К  тому
времени погода прояснилась, ветер снова стал попутным, и на расстоянии  пяти
лиг показалось Кале; поэтому лица всех просветлели от радостного ожидания, и
Перигрин, рискнув спуститься в каюту, утешил своего гувернера  сообщением  о
счастливом завершении дел.
     Возликовав при мысли о скорой высадке, Джолтер  начал  воспевать  хвалу
тем краям, куда они направлялись. Он заявил, что Франция - страна  учтивости
и гостеприимства, каковыми отличается поведение людей всех чинов  и  рангов,
от пэра до крестьянина, что джентльмен и иностранец не только не страдает от
оскорблений и надувательства, как в Англии, но к нему относятся с величайшим
почтением, чистосердечием и  уважением;  что  поля  там  плодородны,  климат
приятный и здоровый,  фермеры  богаты  и  трудолюбивы,  а  все  подданные  -
счастливейшие  из  смертных.  Он  мог  бы  долго  распространяться  на  свою
излюбленную тему, если бы  его  воспитанник  не  вынужден  был  выбежать  на
палубу, в результате предостережения, сделанного ему его желудком.
     Шкипер, видя его состояние, очень добросовестно напомнил ему о холодной
ветчине и птице, равно как о корзине с вином, которую он приказал  доставить
на борт, и спросил, не пора ли накрывать на стол. Он не  мог  выбрать  более
благоприятный момент для того,  чтобы  доказать  свою  незаинтересованность.
Перигрин скорчил кислую гримасу при упоминании о еде, умоляя его ради Христа
не говорить больше об этом предмете. Тогда он спустился в каюту и задал  тот
же вопрос мистеру Джолтеру, который, как было ему известно, питал не меньшее
отвращение к его предложению, и, встретив у него такой же прием,  отправился
в кубрик и повторил свой учтивый совет камердинеру и лакею, которые  лежали,
страдая от двустороннего извержения, и отвечали на его любезность неистовыми
проклятиями.  Потерпев,  таким  образом,  неудачу  и  вопреки  своим  добрым
намерениям, он приказал юнге спрятать провизию в один  из  ящиков,  согласно
обычаям судна.
     Начался отлив, когда они приблизились к побережью Франции, и  судно  не
могло войти в гавань, а посему они должны были лечь в дрейф и ждать лодку  с
берега, которая меньше чем через полчаса подошла  к  борту.  Мистер  Джолтер
поднялся на палубу и, с невыразимым удовольствием вдыхая французский воздух,
спросил лодочников (дружески называя их mes enfants  {Дети  мои  (франц.)}),
сколько они возьмут за то, чтобы доставить его с воспитанником и поклажей на
пристань. Но как же он  был  поражен,  когда  эти  учтивые,  чистосердечные,
разумные  лодочники  потребовали  за  такую  услугу   луидор!   Перигрин   с
саркастической усмешкой заявил, что  начинает  понимать  справедливость  его
панегирика французам, а огорченный гувернер ничего не  мог  сказать  в  свое
оправдание кроме того, что их развратило общение с  жителями  Дувра.  Однако
его воспитанник был столь возмущен их вымогательством, что наотрез отказался
их  нанять,  даже  когда  они  сбавили  цену  наполовину,  и  поклялся,  что
предпочтет скорее остаться на борту до той поры,  пока  пакетбот  не  сможет
войти в гавань, чем поощрять такую наглость.
     Шкипер, который,  по  всей  верроятности,  питал  какую-то  симпатию  к
лодочникам, тщетно доказывал, что не может лечь в дрейф или стать на якорь у
берега  с  подветренной  стороны;  наш  герой,  посоветовавшись  с  Пайпсом,
отвечал, что нанял его судно  для  переезда  в  Кале  и  не  угодно  ли  ему
исполнить взятое обязательство.
     Шкипер, весьма расстроенный этим повелительным ответом, который  отнюдь
не доставил  удовольствия  мистеру  Джолтеру,  отослал  лодку,  несмотря  на
просьбы и уступки лодочников. Подойдя немного ближе к берегу, они  стали  на
якорь и ждали, пока прилив не помог им пройти  отмель.  Тогда  они  вошли  в
гавань, и наш джентльмен со своими спутниками и поклажей  был  доставлен  на
пристань матросами, которых щедро вознаградил за труды.
     Его  немедленно  обступило  великое  множество  носильщиков,   которые,
подобно  голодным  волкам,  завладели  его  багажом  и  начали  расхватывать
отдельные вещи, не  дожидаясь  его  распоряжений.  Взбешенный  этой  дерзкой
назойливостью, он приказал им остановиться, присовокупив немало проклятий  и
ругательств, какие подсказывало ему раздражение; и, видя, что  один  из  них
как будто не обращает никакого внимания на его слова и  удаляется  со  своей
ношей, он выхватил дубинку из рук своего лакея и,  мгновенно  догнав  парня,
поверг его на землю одним ударом. В ту же секунду он был окружен толпой этих
canailles {Негодяй, каналья! (франц.).}, которые негодовали на  оскорбление,
нанесенное их собрату, и немедленно расправились бы  с  обидчиком,  если  бы
Пайпс, видя хозяина своего в беде, не призвал на помощь  всю  команду  и  не
сражался столь мужественно, что неприятель вынужден был отступить  с  явными
следами поражения, грозя посвятить в их ссору коменданта.  Джолтер,  который
знал пределы власти французского губернатора и боялся его, начал дрожать  от
страха, слыша их несмолкающие угрозы; но они не посмели обратиться  к  этому
судье, который, при беспристрастном изложении дела, сурово наказал бы их  за
жадность и наглость. Перигрин, без дальнейших неприятностей, прибег к помощи
своих спутников, которые взвалили на плечи его поклажу и последовали за  ним
к воротам, где их задержали часовые, покуда  не  будут  зарегистрированы  их
имена.
     Мистер  Джолтер,  уже  подвергавшийся  ранее   этому   допросу,   решил
использовать свой опыт и хитро назвал своего воспитанника молодым английским
лордом. Как только это заявление, подкрепленное видом его экипировки,  дошло
до сведения офицера, тот вызвал стражу и приказал своим  солдатам  взять  на
караул, покуда  его  лордство  прошествовал  торжественно  к  Lion  d'Argent
{Серебряный лев (франц.).}, где он снял помещение на  ночь,  рассчитывая  на
следующее утро выехать в почтовой карете в Париж.
     Гувернер чрезвычайно гордился этим  образчиком  учтивости  и  уважения,
коим их почтили, и вернулся  к  своей  излюбленной  теме,  восхваляя  методы
управления французского правительства, -  управления,  которое  обеспечивает
поддержание порядка и защиту населения лучше, чем какой бы то ни было другой
государственный строй. Что касается их вежливого внимания к иностранцам,  то
никаких  доказательств  не  требовалось  после  оказанной  им  любезности  и
потворства губернатора, когда Перигрин прибег к своим собственным слугам для
доставки вещей в гостиницу, нарушив привилегии местных жителей.
     В то время как он с величайшим самодовольством распространялся об  этом
предмете, камердинер, войдя в комнату, прервал  его  рацею,  сообщив  своему
хозяину, что их сундуки и чемоданы должны  быть  доставлены  в  таможню  для
того, чтобы их обыскали  и  запечатали  свинцовой  пломбой,  которая  должна
оставаться неприкосновенной вплоть до прибытия в Париж.
     Перигрин не возражал против этого  обычая,  каковой  сам  по  себе  был
довольно разумен; но когда  он  узнал,  что  ворота  осаждены  новой  толпой
носильщиков, которые  настаивают  на  своем  праве  нести  вещи  и  вдобавок
назначают свою цену, он наотрез отказался подчиниться их  требованиям.  Мало
того, он угостил одного из самых крикливых пинком и заявил им, что  если  их
таможенные чиновники хотят осматривать его багаж, они могут прийти для  этой
цели в гостиницу. Камердинер был  смущен  столь  дерзким  поведением  своего
господина, которое, - как заметил, пожимая плечами, лакей,  -  было  bien  a
l'anglaise {Совершенно в английском духе (франц.).}, тогда как гувернер счел
его оскорблением, нанесенным целому народу, и  убеждал  своего  воспитанника
подчиниться  обычаю  страны.  Но  высокомерный  от  природы  нрав  Перигрина
воспрепятствовал ему прислушаться к благоразумному  совету  Джолтера,  и  не
прошло и получаса, как они заметили  шеренгу  мушкетеров,  приближавшуюся  к
воротам. При виде этого отряда воспитатель задрожал, камердинер побледнел, а
лакей перекрестился;  но  наш  герой,  не  проявляя  никаких  чувств,  кроме
негодования, встретил их у порога и с гневным видом спросил, что  им  нужно.
Капрал, командовавший шеренгой, отвечал с большим спокойствием, что  получил
приказ доставить его багаж на таможню, и, увидев сундуки у входа,  разместил
своих людей между ними и их владельцем, в то время как  следовавшие  за  ним
носильщики взяли их и, не встречая сопротивления, направились к таможне.
     Пикль  был  не  настолько  сумасброден,  чтобы  оспаривать  силу  этого
распоряжения, но с целью досадить и выразить презрение тем, кто его  принес,
он  громко  обратился  к  своему  камердинеру,  приказав  ему  по-французски
следовать за багажом и позаботиться о том, чтобы белье его и  вещи  не  были
украдены  осмотрщиками.  Капрал,  обиженный  этим  сатирическим  замечанием,
бросил гневный взгляд на виновника, словно пекся  о  славе  своей  нации,  и
сказал ему, что узнает в нем  чужестранца  во  Франции,  так  как  иначе  он
избавил бы себя от труда принимать столь ненужные меры предосторожности.




     Он делает неудачную попытку ухаживать. - Уезжает в Булонь, где проводит
вечер с английскими изгнанниками

     Уступив таким  образом  силе,  Перигрин  осведомился,  нет  ли  в  доме
каких-нибудь англичан, и, узнав, что  джентльмен  и  леди  занимают  смежное
помещение и заказали почтовую карету до  Парижа,  приказал  Пайпсу  снискать
расположение их слуги и, если возможно, узнать их имена и звание, в то время
как он с мистером Джолтером, в сопровождении лакея, совершал прогулку вокруг
крепостного вала и обозревал укрепления.
     Том так удачно вел расспросы, что к возвращению своего хозяина мог дать
ему удовлетворительный отчет о его соседях, после того  как  угостил  своего
собрата бутылкой вина. Люди, о которых  шла  речь,  были  джентльмен  и  его
супруга, недавно прибывшие из Англии  и  направлявшиеся  в  Париж.  Муж  был
человек состоятельный, в ранней молодости он считался  распутником  и  явным
противником брака. У него не было  недостатка  ни  в  уме,  ни  в  опыте,  и
особенно он чванился своим умением избегать сетей, раскинутых женским полом,
глубоким знатоком которого  он  себя  почитал.  Но,  несмотря  на  всю  свою
осторожность и сноровку, он не так давно  пал  жертвой  чар  одной  торговки
устрицами, которая нашла средство опутать его супружескими  узами;  и,  дабы
ускользнуть от комплиментов и  поздравлений  своих  друзей  и  знакомых,  он
находился теперь на пути в Париж, где намеревался ввести свою супругу в beau
monde {Высший свет (франц.).}. Тем временем он предпочитал  жить  уединенно,
ибо ее  природные  таланты  не  были  еще  культивированы;  и  он  не  питал
неограниченного доверия к ее  добродетели  и  скромности,  каковые  едва  не
уступили ухаживанию одного офицера в Кентербери, который ухитрился втереться
к ней в милость.
     Любопытство Перигрина было возбуждено этими сведениями, он слонялся  по
двору в надежде увидеть дульцинею, которая  пленила  старого  холостяка,  и,
заметив  ее,  наконец,  в  окне,  позволил  себе   поклониться   ей   весьма
почтительно. Она ответила  на  поклон  реверансом;  и  костюм  ее  и  манеры
казались такими пристойными, что, не будь  он  предварительно  осведомлен  о
прежней ее жизни, ему и в голову бы не пришло, что полученное ею  воспитание
отлично от воспитания других светских леди; вот сколь легко  приобрести  тот
внешний лоск, которым  так  гордится  знать.  Впрочем,  мистер  Пикль  якобы
отметил нечто вульгарно-дерзкое в ее физиономии,  что  у  леди  родовитой  и
богатой было бы названо приятной живостью, которая одушевляет лицо и придает
пикантность каждой черте; но так как у нее были красивые глаза и  прекрасный
цвет лица, залитого здоровым румянцем, который всегда говорит в  пользу  его
владелицы, он невольно взирал на нее с вожделением и строил планы  завоевать
ее сердце.
     С этой  целью  он  поручил  засвидетельствовать  почтение  ее  супругу,
которого звали Хорнбек, и сообщить, что он предполагает выехать на следующий
день в  Париж,  а  так  как  ему  известно,  что  тот  предпринял  такое  же
путешествие, он будет чрезвычайно рад иметь его своим спутником, если у того
нет  другого  более  приятного  приглашения.  Хорнбек,  который,   по   всей
вероятности, не хотел приставлять к своей жене кавалера с такою  внешностью,
как у нашего героя, послал учтивый ответ на его предложение, выражая крайнее
свое огорчение по поводу того, что не может воспользоваться этой любезностью
вследствие недомогания своей жены, которая, опасается он, еще несколько дней
не в состоянии будет  вынести  утомительный  переезд.  Этот  отказ,  который
Перигрин объяснил ревностью супруга,  задушил  его  проект  в  зародыше;  он
распорядился, чтобы его слуга француз заказал себе место в  дилижансе,  куда
был уложен весь его багаж, кроме маленького  чемодана  с  бельем  и  прочими
необходимыми вещами, который был привязан к карете, нанятой  ими  у  хозяина
гостиницы; и рано  утром  Перигрин  с  мистером  Джолтером  покинул  Кале  в
сопровождении своего камердинера и Пайпса, ехавших верхом.
     Они добрались без всяких приключений  до  Булони,  где  позавтракали  и
навестили старого отца Грэма, шотландского джентльмена, одного  из  знакомых
гувернера, который жил здесь капуцином шестьдесят  лет,  в  течение  которых
подчинялся правилам  ордена  с  самой  суровой  точностью,  отличаясь  также
искренностью в беседе, человеколюбием и простотой в обращении. Из Булони они
выехали около полудня  и,  намереваясь  переночевать  в  Абевиле,  приказали
форейтору ехать как можно быстрее. Пожалуй, нехудо было для его лошадей, что
ось сломалась и карета опрокинулась,  прежде  чем  они  сделали  одну  треть
перегона.
     Это происшествие заставило их вернуться туда, откуда они выехали, а так
как им не удалось достать другой экипаж, они принуждены были  ждать,  покуда
их карета не будет починена. Убедившись, что эта процедура  задержит  их  на
целый день, наш молодой джентльмен вооружился терпением  и  пожелал  узнать,
что можно получить на обед; гарсон, или официант, которому  был  задан  этот
вопрос, мгновенно исчез, и  немедленно  вслед  за  этим  они  были  изумлены
появлением странной фигуры, которую,  судя  по  экстравагантному  костюму  и
жестам, Перигрин счел сумасшедшим французского происхождения. Этот  призрак,
оказавшийся,   кстати   сказать,   всего-навсего   поваром,   был   высоким,
длинноногим, тощим, смуглым парнем,  сильно  горбившимся;  скулы  его  резко
выступали, нос формой и размерами напоминал пороховницу, а  глазные  впадины
покраснели по краям, словно кожа была содрана. На голове  он  носил  носовой
платок, бывший когда-то  белым,  который  прикрывал  верхнюю  часть  черного
парика, к  коему  был  прикреплен  кошелек,  величиной  по  крайней  мере  в
квадратный фут, с торчавшими по обеим его сторонам солитером  и  розой,  так
что он  походил  на  преступника  у  позорного  столба.  Спину  его  облекал
полотняный камзол, рукава были украшены длинными  кружевными  гофрированными
рукавчиками, талию охватывал передник, подоткнутый так, чтобы он не закрывал
белых шелковых чулок; и вошел он, потрясая  окровавленным  оружием,  имевшим
добрых три фута в длину. Перигрин, видя, что он приближается с такой грозной
осанкой, насторожился, но, получив сведения о его профессии, просмотрел меню
и, заказав  три-четыре  блюда  к  обеду,  отправился  с  мистером  Джолтером
осматривать город, который они еще не успели внимательно обозреть.
     Возвращаясь из порта, они встретились с  четырьмя-пятью  джентльменами,
которые, казалось, имели вид удрученный и, узнав по платью в нашем  герое  и
его гувернере англичан, поклонились очень почтительно,  когда  те  проходили
мимо. Пикль, от природы сердобольный, почувствовал сострадание и,  распознав
по одежде слугу незнакомцев, заговорил с ним по-английски и спросил, кто эти
джентльмены.  Лакей  сообщил  ему,  что  они  были  его  соотечественниками,
изгнанными из родного края вследствие своей приверженности  несчастливому  и
обреченному на гибель  делу,  и  что  они  явились  на  берег  моря,  следуя
повседневной своей привычке,  дабы  усладить  тоскующие  взоры  видом  белых
утесов Альбиона, к которым они никогда более не должны были приближаться.
     Хотя  наш  молодой  джентльмен  резко  расходился  с   ними   в   своих
политических убеждениях, однако он не был одним из тех энтузиастов,  которые
считают  каждое  отступление  от  установленных  догматов   веры   достойным
проклятия  и  лишают  скептика  всех  благ  человеколюбия  и   христианского
прощения. Он прекрасно понимал, что человек самой безупречной нравственности
может, вследствие  привитых  предрассудков  или  непобедимой  привязанности,
отдаться  предосудительному  и  пагубному  делу,  и  находил,  что  они  уже
пострадали жестоко за свою неосмотрительность. Он был растроган рассказом об
их ежедневном  паломничестве  к  морскому  берегу,  которое  расценивал  как
патетическое доказательство их скорби, и поручил мистеру Джолтеру просить об
оказании чести выпить вместе стакан вина вечером. Они приняли предложение  с
удовольствием и благодарностью и под  вечер  явились  к  любезному  хозяину,
который угостил их кофе и хотел задержать до ужина, но  они  так  настойчиво
добивались чести принять его в  том  доме,  который  они  посещали,  что  он
уступил и вместе с гувернером последовал за  ними  туда,  где  они  заказали
изысканный ужин и угостили их лучшим французским кларетом.
     Они заметили, что главный их гость отнюдь не одобряет  их  политических
убеждений,   и   посему   избегали   разговора,   который   мог   показаться
оскорбительным; впрочем, они сетовали на свою судьбу, которая обрекла их  на
вечную  разлуку  с  родными  и  друзьями;  но  они  не  подвергали  сомнению
справедливость приговора, им вынесенного, хотя  один  из  них,  на  вид  лет
тридцати, горько оплакивал свое  несчастье,  которое  повергло  в  нищету  и
отчаяние любимую жену и трех детей, и в порыве скорби проклинал свою участь.
Его товарищи, с целью заглушить его горе,  переменили  предмет  разговора  и
наполняли стаканы с великим усердием; посему все их  заботы  были  рассеяны,
они спели несколько застольных  французских  куплетов,  и  веселье  одержало
верх.
     В  разгар  веселья,  которое  обычно  разоблачает  скрытые  чувства   и
устраняет всякое представление об осторожности и  стеснительности,  один  из
хозяев, опьяневший  сильнее,  чем  его  товарищи,  предложил  тост,  который
Перигрин с некоторой горячностью отверг, как оскорбительный.  Тот  настаивал
на своем предложении с неуместным жаром, и  спор  грозил  принять  серьезный
оборот, пока присутствующие не  вмешались  и  не  вынесли  порицание  своему
другу, которого так резко упрекали я осуждали за неучтивое поведение, что он
пришел в великое негодование, грозя покинуть их компанию и клеймя их кличкой
изменников общему делу. Огорченные поступком  приятеля,  остальные  усиленно
извинялись   перед   своими   гостями,   которых   умоляли   простить    его
невоздержанность, уверяя очень настойчиво, что он, придя в  себя,  явится  к
ним лично и попросит прощения за причиненную обиду. Пикль  был  удовлетворен
их доводами, вновь обрел веселое  расположение  духа  и,  так  как  час  был
поздний, не поддался на их увещания распить еще бутылку и  был  эскортирован
домой сильно под хмельком. На следующее утро, часов в восемь,  его  разбудил
камердинер, доложивший ему, что двое из  тех  джентльменов,  с  которыми  он
провел вечер, явились в дом и добиваются чести быть  допущенными  к  нему  в
спальню. Перигрин не  мог  постигнуть  цель  этого  необычайного  визита  и,
приказав слуге впустить их в комнату,  увидел  человека,  его  оскорбившего,
вместе с джентльменом, который осуждал такое грубое поведение.
     Тот,  кто  являлся  обидчиком,  принеся  извинение   за   беспокойство,
причиняемое мистеру Пиклю, сообщил,  что  его  друг,  здесь  присутствующий,
пришел к нему рано утром и предложил на выбор либо драться с ним немедленно,
либо идти просить прощения за грубое поведение накануне вечером; что, хотя у
него хватит мужества сразиться с кем угодно за правое дело, он не  настолько
свиреп, чтобы ослушаться велений  долга  и  рассудка,  вследствие  чего,  но
отнюдь не из страха перед  угрозами  приятеля,  он  взял  на  себя  смелость
нарушить его покой, дабы как можно скорее загладить  свою  вину  перед  ним,
которая, утверждал он, является исключительно результатом опьянения, и затем
испросить у него прощение. Наш герой выслушал это признание  очень  любезно,
поблагодарил другого джентльмена за галантное выступление в  его  защиту  и,
видя, что его  приятель  слегка  раздражен  его  услужливым  вмешательством,
добился их примирения, убедив его, что шаг, на который  он  решился,  делает
честь всей компании. Затем он  пригласил  их  к  завтраку,  выразил  желание
увидеть в их положении перемену  к  лучшему  и,  так  как  карету  починили,
распрощался со своими знакомыми, которые  пришли  пожелать  ему  счастливого
пути, и вместе со своей свитой выехал вторично в Булонь.




     Направляется в столицу. - Делает остановку в Бернэ,  где  его  догоняет
мистер Хорнбек, чью голову он жаждет украсить

     Во  время  этого  переезда  мистер   Джолтер   воспользовался   случаем
поделиться со своим воспитанником наблюдениями над трудолюбием французов и в
качестве неопровержимого доказательства предложил ему осмотреться  вокруг  и
отметить, с каким старанием обработана  каждая  пядь  земли,  и,  исходя  из
плодородности  этой  провинции,  которая  считается  беднейшей  во  Франции,
составить представление о богатстве и преуспеянии народа в целом.  Перигрин,
изумленный, равно как и возмущенный столь пристрастным отношением,  отвечал,
что  зрелище,  объясняемое  им  трудолюбием,  является  следствием   нищеты;
несчастные  крестьяне  принуждены  вспахивать  каждый  дюйм   земли,   чтобы
удовлетворить своих взыскательных помещиков, так как  сами  они  и  их  скот
являются олицетворением голода; что о крайней  их  бедности  свидетельствует
вид страны, где нет ни единого заграждения и ровно  ничего,  кроме  скудного
урожая ячменя и овса, который  отнюдь  не  может  вознаградить  тяжкий  труд
земледельца; что жилища их отнюдь не лучше жалких хижин; что  на  протяжении
двадцати  миль  не  видно  ни  одного  помещичьего  дома;  что  нет   ничего
омерзительнее и беднее, чем одежда поселял; что дорожные кареты  здесь  куда
хуже мусорных подвод в Англии и что у форейтора, который правит их лошадьми,
нет ни чулок на ногах, ни рубахи на теле.
     Гувернер, найдя своего воспитанника столь неподатливым, решил  оставить
его на произвол собственного его невежества и предрассудков и приберечь свои
наблюдения для тех, кто отнесется с большим уважением  к  его  мнению.  И  в
самом деле, к такому решению он часто прибегал и так же часто его нарушал  в
порыве рвения, не  раз  побуждавшего  его  уклоняться  от  линии  поведения,
начертанной им  в  более  спокойные  минуты.  Они  остановились  закусить  в
Монтрейле и около семи часов вечера прибыли  в  деревню  Бернэ;  покуда  они
ждали свежих лошадей, хозяин  гостиницы  уведомил  их,  что  ворота  Абевиля
ежедневно запираются в восемь часов вечера и, стало быть, их  не  пропустят,
добавив, что нет другой придорожной харчевни,  где  бы  они  могли  провести
ночь, а посему он дружески советует им остаться  у  него  в  доме,  где  они
найдут все удобства и в путь отправятся рано утром.
     Мистер Джолтер, хотя ему приходилось ездить прежде по этой  дороге,  не
мог припомнить, правду ли говорит хозяин; но  так  как  сообщение  его  было
весьма правдоподобно, наш герой решил последовать его совету  и,  когда  его
проводили в комнату, спросил, что можно получить на ужин. Хозяин, перечислил
все съестные припасы, имевшиеся в доме, и Перигрин, заказав все это для себя
и  своих  спутников,  покуда  готовили   ужин,   прогуливался   близ   дома,
расположенного в сельской местности. Когда он коротал таким  образом  время,
тянувшееся для него медленно, еще одна карета подъехала к гостинице;  наведя
справки, он обнаружил,  что  вновь  прибывшие  были  мистер  Хорнбек  и  его
супруга. Хозяин, зная, что не имеет возможности накормить этих новых гостей,
подошел и попросил с великим смирением, чтобы мистер Пикль уступил им  часть
провизии, которую заказал, но тот не пожелал  расстаться  даже  с  крылышком
куропатки, хотя в то же время послал привет приезжим и, дав им  понять,  как
плохо приспособлен дом для их приема,  пригласил  отужинать  вместе.  Мистер
Хорнбек, не страдавший отсутствием вежливости и чрезвычайно расположенный  в
пользу вкусных  блюд,  на  которые  имел  основания  рассчитывать,  судя  по
аппетитному запаху, доносившемуся из кухни, не мог отвергнуть это  вторичное
любезное приглашение нашего молодого джентльмена, в ответ на которое поручил
передать,  что  он  и  его  жена  с  удовольствием   воспользуются   учтивым
предложением. У Перигрина лицо раскраснелось, когда он  узнал,  что  вот-вот
познакомится с миссис Хорнбек, чье сердце он  мысленно  уже  покорил;  и  он
тотчас начал изощрять свою  изобретательность,  придумывая  способ  обмануть
бдительность ее супруга.
     Когда ужин был готов, он собственной персоной пришел уведомить об  этом
своего гостя и, введя леди в свою комнату,  усадил  ее  в  кресло  во  главе
стола, пожимая ей руку и в то же время  бросая  самые  коварные  взгляды.  К
таким грубым приемам он прибег, предполагая, что с леди такого  звания,  как
она,  можно  отказаться  от  утомительных  формальностей,  которые   следует
соблюдать,    ухаживая    за    особой    благородного    происхождения    и
аристократического воспитания. По  всей  вероятности,  его  расчет  оказался
правильным, ибо миссис Хорнбек не проявила никаких признаков  неудовольствия
по поводу  такого  обращения,  но,  напротив,  казалось,  приняла  его,  как
доказательство уважения молодого джентльмена; и хотя она  осмелилась  только
три раза  раскрыть  рот  за  все  время,  пока  длился  ужин,  она  выразила
чрезвычайно благоприятное мнение  о  своем  кавалере  с  помощью  лукавых  и
значительных взглядов, когда взоры  ее  супруга  были  устремлены  в  другую
сторону, и громких взрывов  смеха,  свидетельствующих  об  ее  одобрительном
отношении к тем острым репликам, какие Перигрин вставлял в их  разговор.  Ее
муж был не на шутку  обеспокоен  развязным  поведением  своей  супруги,  чью
живость  он  пытался  обуздать,  принимая  суровую  осанку;  но   она   либо
подчинялась требованиям своего характера, который, по-видимому, был  веселым
и открытым, либо хотела наказать мистера Хорнбека за его  ревнивый  нрав,  -
несомненно одно: ее оживление усилилось до такой  степени,  что  супруг  был
всерьез встревожен и рассержен ее манерой обращения и дал ей знать  о  своем
неудовольствии, наступив тайком ей на ногу.  Однако  он  был  в  такой  мере
отуманен гневом, что не попал в цель  и  придавил  острым  каблуком  башмака
ступню мистера Джолтера,  включая  и  его  мизинец,  украшенный  болезненной
мозолью, которую он потревожил столь резко и неожиданно, что гувернер, не  в
силах выносить пытку молча, вскочил и, прыгая по  комнате,  начал  испускать
ужасные вопли к невыразимому удовольствию Перигрина и леди, которые хохотали
чуть ли не до конвульсий над этой шуткой. Хорнбек, смущенный своим промахом,
с великим сокрушением попросил прощения у обиженного  учителя,  уверяя,  что
злополучный удар, доставшийся ему, предназначался отвратительной  дворняжке,
которая по его предположениям, расположилась под столом. К счастью для него,
в комнате  действительно  находилась  собака,  делавшая  правдоподобным  это
извинение, принятое Джолтером, у которого слезы текли по  щекам,  и  мир  за
столом был восстановлен. Впрочем,  как  только  гости  получили  возможность
удалиться, не нарушая приличий,  сей  подозрительный  супруг  распрощался  с
юношей под предлогом, будто устал от путешествия,  предварительно  предложив
из любезности вместе продолжать путь на следующий день; и Перигрин  проводил
леди до ее комнаты, где пожелал ей спокойной  ночи,  еще  раз  горячо  пожав
руку, на каковое пожатие она ответила. Этот благоприятный знак заставил  его
сердце затрепетать от восторга; он жаждал случая объясниться и, видя, что ее
супруг вышел с фонарем во двор, тихонько проскользнул  в  его  комнату,  где
нашел ее полураздетой.
     Побуждаемый необузданной своею  страстью,  которая  воспламенилась  еще
сильнее  от  соблазнительного  ее  вида  и  уже  встретила  с   ее   стороны
поощрение,он нетерпеливо бросился к ней,  восклицая:  "Проклятье!  Сударыня,
ваши чары неотразимы!" - и без дальнейших церемоний заключил бы  ее  в  свои
объятия, если бы она не стала умолять его, ради господа бога, удалиться, ибо
- вернись мистер Хорнбек и найди его здесь - она погибнет навеки. Он был  не
настолько ослеплен своею страстью,  чтобы  не  признать  основательности  ее
опасений, а так как не мог притязать на увенчание своих желаний  тотчас  же,
то  и  объяснился  ей   в   любви,   заявил,   что   будет   изощрять   свою
изобретательность, выискивая удобный случай повергнуться к ее ногам, и в  то
же время похитил  немало  маленьких  знаков  благосклонности,  которые  она,
охваченная страхом, должна была ему подарить, уступая его дерзкому натиску.
     Покончив столь удачно с предварительными приготовлениями, он удалился в
свою комнату и провел ночь измышляя способы обмануть  ревнивую  бдительность
своего дорожного спутника.




     Они вместе отправляются в путь, завтракают в Абевиле, обедают в  Амьене
и часов в одиннадцать прибывают в Шантийи, где  Перигрин,  пытаясь  обмануть
Хорнбека, приводит в исполнение свой план.

     Вся  компания,  как  было  ранее  условлено,  выехала  на  рассвете   и
позавтракала  в  Абевиле,  где  узнала  о  лукавстве   бернэйского   хозяина
гостиницы, который обманул их, утверждая, что они  не  будут  впущены  после
закрытия ворот. Отсюда все тронулись в Амьен, где пообедали и были  осаждены
нищенствующими монахами; а так как дороги находились в плохом состоянии,  то
не раньше одиннадцати часов вечера они прибыли в Шантийи, где нашли ужин уже
приготовленным благодаря тому, что выслали вперед камердинера верхом.
     Так как здоровье  Хорнбека  весьма  сильно  пострадало  от  разгульного
образа жизни, он почувствовал такое утомление от  совершенного  в  тот  день
переезда, равного ста милям, что, усевшись за стол, едва мог держаться прямо
и менее чем через три минуты начал клевать носом. Перигрин,  предусмотревший
эту возможность  и  приготовившийся  к  ней,  посоветовал  ему  подкрепиться
стаканом  вина,  и  когда  предложение  было  принято,   дал   знак   своему
камердинеру, который, согласно полученным инструкциям, влил тридцать  капель
настойки из опия в бургундское, каковое сей злополучный супруг выпил залпом.
Эта доза, усиливая прежнюю его сонливость, погрузила его почти  мгновенно  в
столь крепкий сон, что пришлось перенести его в комнату,  где  лакей  раздел
его и уложил в постель. Да и Джолтер, вялый от природы, не  мог  бороться  с
тяготением ко сну, не подвергаясь отчаянной  зевоте,  которая  побудила  его
воспитанника назначить ему ту же дозу, какая подействовала столь  удачно  на
другого Аргуса. Это снадобье оказало на грубый организм  Джолтера  не  такое
деликатное действие, как на более чувствительные нервы Хорнбека,  и  вызвало
непроизвольные подергивания и  конвульсивные  сокращения  лицевых  мускулов;
когда же, наконец, его натура уступила силе этого лекарства, он  затрубил  в
обе ноздри столь оглушительно, что наш искатель приключений  испугался,  как
бы он не разбудил другого пациента и, стало быть, не  помешал  осуществлению
его плана. Поэтому гувернер был поручен заботам Пайпса, который уволок его в
другую комнату и, раздев, повалил на  кровать,  тогда  как  двое  влюбленных
получили полную свободу отдаться взаимной страсти.
     Перигрин в нетерпеливом вожделении готов был немедленно  решить  судьбу
Хорнбека, но его возлюбленная не одобрила этого намерения и заявила, что  их
пребывание  наедине,  хоть  сколько-нибудь  длительное,  будет  замечено  ее
служанкой, приставленной следить за ее поведением; поэтому  они  прибегли  к
другому плану, который был осуществлен так: он проводил ее в ее помещение  в
присутствии ее лакея, который  им  светил,  и  пожелав  ей  спокойного  сна,
вернулся в свою комнату, где ждал, покуда  все  в  доме  не  стихло;  затем,
подкравшись к ее двери, которая была оставлена открытой для того,  чтобы  он
мог войти в темноте, он увидел супруга, по-прежнему покоящегося  в  объятиях
сна, и супругу в капоте, готовую увенчать его блаженство. Он увел ее в  свою
комнату, но греховная его страсть не получила удовлетворения.
     Опий, который был дан Джолтеру, и вино,  им  выпитое,  произвели  такую
пертурбацию в мозгу, что  его  преследовали  ужасные  кошмары,  и  наряду  с
другими плачевными ситуациями  он  вообразил,  будто  ему  грозит  опасность
погибнуть в пламени, которое, по его мнению, охватило  дом.  Это  сновидение
возымело такое действие на его умственные способности,  что  он  переполошил
весь дом неистовыми воплями: "Пожар! Пожар!" - и  даже  вскочил  с  постели,
хотя  продолжал  спать  крепким  сном.  Влюбленные  были  весьма   неприятно
потревожены этими страшными криками, и миссис Хорнбек, бросившись в  великом
смятении к двери, увидела лакея, входившего на ее беду со свечой  в  руке  в
комнату ее супруга, чтобы уведомить его о происшествии. Она  знала,  что  ее
отсутствие будет тотчас замечено, и могла легко  угадать  последствия,  если
только  ее  изобретательность  не  подскажет  ей  немедленно   какого-нибудь
благовидного предлога для ее отсутствия.
     Женщины от природы находчивы при подобных неожиданных  обстоятельствах;
ей понадобилось всего несколько минут, чтобы прийти в себя, и, бросившись  в
комнату гувернера, который не переставал вопить одно и то же,  она  визгливо
закричала:
     - Господи, помилуй нас! Где? Где?
     К тому времени  собрались  все  слуги  в  странных  костюмах;  Перигрин
ворвался в комнату Джолтера и, видя, что тот разгуливает в одной  рубашке  с
закрытыми глазами, угостил его таким ударом по спине, что мгновенно  рассеял
его  кошмар  и  привел  в  чувство.  Тот  был  изумлен   и   пристыжен   тем
обстоятельством, что его застали в таком непристойном  виде,  и,  забравшись
под одеяло, попросил извинения  у  всех  присутствующих  за  причиненное  им
беспокойство, вымаливая с великим  смирением  прощение  у  леди,  которая  с
поразительным искусством притворялась крайне испуганной  и  удивленной.  Тем
временем Хорнбек, которого после долгих усилий разбудил  слуга,  едва  успел
сообразить, что  жены  его  нет,  как  все  химеры  ревности  завладели  его
воображением; он в бешенстве вскочил  и,  схватив  шпагу,  побежал  прямо  в
спальню Перигрина, где хотя и не нашел того, чего искал, но,  по  несчастью,
обнаружил нижнюю юбку, которую  его  жена  забыла  во  время  стремительного
своего отступления. Это открытие раздуло пламя его гнева. Он схватил роковое
доказательство своего бесчестья и, встретив жену, возвращавшуюся в  спальню,
показал его ей, говоря с весьма многозначительным видом:
     - Сударыня, вы потеряли свою нижнюю юбку в соседней комнате.
     Миссис Хорнбек, которая унаследовала  поразительное  присутствие  духа,
посмотрела  внимательно  на  упомянутый  предмет  и  с   самой   безмятежной
физиономией заявила, что, должно быть, эта юбка принадлежит  кому-нибудь  из
живущих в доме, ибо у нее такой нет. Перигрин, шедший  позади  нее,  услыхав
это заверение, немедленно вмешался и,  потянув  Хорнбека  за  рукав  в  свою
комнату, сказал:
     - Тысяча чертей! Какое  вам  дело  до  этой  юбки?  Или  вы  не  можете
допустить, чтобы молодой человек завел интрижку  с  дочерью  трактирщика,  и
сообщаете о его слабостях своей жене? Тьфу! Как это мерзко -  мешать  другим
людям  развлекаться  только  потому,  что  вы  сами  отказались   от   таких
приключений!
     Бедный супруг был до такой степени смущен  бесстыдством  своей  жены  и
надменным заявлением юноши, что уверенность его поколебалась; он не надеялся
на свою доблесть и, не желая подвергать ее  испытанию,  не  выразил  никаких
сомнений в правдивости Перигрина; попросив прощения за допущенную им ошибку,
он удалился. Впрочем, он не был доволен поведением находчивой спутницы своей
жизни,  но,  напротив,  решил  с  большей  тщательностью  расследовать   это
происшествие, которое пришлось ему столь не по вкусу, что он приказал  слуге
приготовить все необходимое, чтобы выехать на рассвете; и когда наш искатель
приключений  проснулся  на  следующее  утро,  оказалось,  что  его  дорожные
спутники уже три часа как отбыли, хотя было  условлено  провести  здесь  все
утро, чтобы осмотреть замок принца Конде, а затем вместе ехать в Париж после
полудня.
     Перигрин был слегка опечален, узнав, что у него столь  внезапно  отняли
еще не отведанный лакомый кусочек, а Джолтер не мог  постигнуть  причину  их
неожиданного и неучтивого отъезда, который,  после  многих  глубокомысленных
догадок, он приписал тому, что Хорнбек  был  шулером,  сбежавшим  с  богатой
наследницей, каковую считал нужным скрывать, спасаясь от погони ее друзей.
     Воспитанник, не сомневавшийся в истинных  мотивах,  позволил  гувернеру
упиваться собственной проницательностью и успокаивал себя  надеждой  увидеть
снова свою дульцинею  в  каком-нибудь  увеселительном  заведении  в  Париже,
которые он намеревался посещать. Утешившись этим, он  осмотрел  великолепные
конюшни и дворец Шантийи, и тотчас после обеда они  выехали  в  Париж,  куда
прибыли  вечером  и  остановились  в  гостинице  в  предместье   Сен-Жермен,
неподалеку от театра.




     В Париже он ввязывается в авантюру и  арестован  городской  стражей.  -
Завязывает знакомство с французским аристократом, который вводит его в  beau
monde

     Как только они расположились в этом доме, наш  герой  известил  дядю  о
благополучном прибытии и послал также письмо своему другу  Гантлиту,  вложив
очень нежную записку своей дорогой Эмилии, которой он повторил  все  прежние
клятвы в верности и любви.
     Следующей заботой, его  поглотившей,  был  заказ  нескольких  костюмов,
соответствующих французской моде, и в этот промежуток времени он ни разу  не
появлялся вне дома, если  не  считать  английской  кофейни,  где  он  вскоре
познакомился с некоторыми из своих соотечественников, проживавшими в  Париже
на одинаковом с ним положении.  Третий  вечер  после  приезда  он  провел  с
компанией этих молодых щеголей в доме  одного  известного  трактирщика,  чья
жена  была  замечательно  красива  и  помимо  этого  весьма  подходила   для
привлечения в дом клиентов. Этой леди наш молодой джентльмен был представлен
как чужестранец,  только  что  прибывший  из  Англии,  и  его  очаровали  ее
прелести, равно как  и  непринужденный  и  веселый  разговор.  Ее  развязное
поведение убедило его в том, что она была  одним  из  тех  добрых  созданий,
которые удостаивают своей благосклонности человека, предлагающего  наивысшую
цену; исходя из такого  предположения,  он  начал  ухаживать  за  ней  столь
назойливо, что прекрасная буржуазка принуждена была громко возопить, защищая
свою добродетель. Ее супруг немедленно прибежал  на  помощь  и,  видя  ее  в
чрезвычайно опасном положении, напал на обидчика с такою  яростью,  что  тот
поневоле бросил свою добычу и накинулся на взбешенного трактирщика, которого
жестоко наказал за дерзкое вмешательство. Леди при  виде  столь  невежливого
обращения со спутником ее жизни вступилась за него и, вцепившись  ногтями  в
физиономию его противника, расцарапала ему с одной  стороны  нос.  Шум  этой
драки привлек всех слуг в  доме  на  помощь  хозяину,  а  когда  против  них
выступили приятели  Перигрина,  завязалось  побоище,  причем  французы  были
разбиты наголову, жене нанесено оскорбление, а муж спущен с лестницы.
     Трактирщик, возмущенный  оскорблением,  нанесенным  ему  и  его  семье,
выбежал на улицу и стал молить о защите городскую стражу, которая,  выслушав
его жалобу, примкнула  штыки  и,  в  количестве  двенадцати  -  четырнадцати
человек, столпилась у двери. Молодые джентльмены,  разгоряченные  успехом  и
относясь к солдатам,  как  к  лондонским  сторожам,  которых  они  частенько
обращали в бегство, обнажили  шпаги  и,  возглавляемые  Перигрином,  сделали
вылазку. Пощадила ли их стража, как иностранцев  или  как  неопытных  юнцов,
опьяненных спиртными напитками,  но  солдаты  расступились  и,  не  оказывая
сопротивления, дали им  пройти.  Эта  уступчивость,  являвшаяся  результатом
сострадания, была неправильно  истолкована  вожаком  англичан,  который  для
потехи попробовал подставить ногу стоявшему рядом с ним солдату, но потерпел
неудачу в этой попытке и прикладом мушкета получил в грудь удар, заставивший
его, шатаясь, отступить на несколько шагов. Взбешенная этим смелым  отпором,
вся компания, обнажив шпаги,  атаковала  отряд,  и  после  упорного  боя  их
арестовали всех до единого и отправили на гауптвахту. Узнав  о  подробностях
стычки,  дежурный  офицер,  из  внимания  к  их  молодости  и   национальной
неустрашимости, за которую французы готовы  простить  многое,  освободил  их
всех, мягко попрекнув за непристойное и дерзкое поведение; итак,  все,  чего
добился наш герой своей галантностью и доблестью, были позорные  ссадины  на
лице, заставившие его не покидать  комнаты  целую  неделю.  Невозможно  было
скрыть  эту   беду   от   мистера   Джолтера,   который,   ознакомившись   с
обстоятельствами дела, не преминул осудить безрассудную  авантюру,  каковая,
по его словам, оказалась бы для них роковой, не будь  их  враги  французами,
которые, единственные  из  всех  народов  под  солнцем,  строжайшим  образом
соблюдают законы гостеприимства.
     Так как круг знакомства гувернера  распространялся  преимущественно  на
ирландских  и  французских  священников  и  людей  низшего  звания,  которые
зарабатывают себе на жизнь, оказывая  услуги  иностранцам,  либо  обучая  их
французскому языку, либо исполняя мелкие поручения, какие им доверяют, то он
отнюдь не был самым подходящим человеком в мире для того, чтобы развить вкус
молодого джентльмена, который путешествовал с  целью  усовершенствования,  в
надежде стать со временем видной особой у  себя  на  родине.  Сознавая  свою
неосведомленность, он удовольствовался ролью  домоправителя  и  вел  строгий
подсчет деньгам, которые шли на их общие расходы; впрочем, он был  знаком  с
теми местами, какие посещались иностранцами, впервые прибывшими в  Париж,  и
знал с точностью до  лиара,  сколько  полагалось  давать  привратникам  всех
примечательных отелей; что же касается до  редких  картин  и  статуй,  коими
изобилует эта столица, то он был более несведущ, чем слуга, получающий  ливр
в день.
     Короче, мистер Джолтер мог дать полный отчет о придорожных  станциях  и
избавить  от   расходов   на   покупку   составленного   Антонини   описания
достопримечательностей  Парижа;  он  был  знатоком   гостиниц,   где   можно
столоваться за плату от двенадцати до тридцати пяти  ливров,  знал  расценку
всех фиакров и экипажей с извозчичьего двора, мог оспаривать счета портных и
трактирщиков и распекать слуг  на  сносном  французском  языке.  Но  законы,
обычаи и дух народа,  характерные  черты  жителей  и  сцены  светской  жизни
являлись тем  предметом,  который  он  не  имел  случая  наблюдать,  желания
осмыслить  и  умения  отличить.  Все  его  правила  поведения  были  внушены
педантизмом  и  предрассудками;  посему  представления  его  были   туманны,
суждение пристрастно, обращение неуклюже, а речи  нелепы  и  незанимательны;
однако такими, каким я изобразил этого наставника,  являются  в  большинстве
случаев те скоты, которые прогуливают по свету зеленых  юнцов,  именуя  себя
дорожными гувернерами. Поэтому Перигрин, будучи прекрасно знаком с  пределом
способностей  мистера  Джолтера,  ни  разу  не   помышлял   о   том,   чтобы
посоветоваться с ним о своем поведении, но распределял время, руководствуясь
велениями собственного своего рассудка и сообщениями и указаниями приятелей,
которые дольше  жили  во  Франции  и,  стало  быть,  были  лучше  знакомы  с
увеселениями этого города.
     Как только он получил возможность появиться a la francaise  {Одетым  по
французской моде (франц.).}, он нанял помесячно элегантную коляску,  посетил
Люксембургскую  галерею,  Пале-Рояль,  все  замечательные  отели,  церкви  и
прославленные места в Париже, побывал в Сен-Клу, Марли,  Версале,  Трианоне,
Сен-Жермене и Фонтенбло,  наслаждаясь  оперой,  маскарадами,  итальянской  и
французской комедией, и  редко  пропускал  случай  показаться  на  публичном
гулянье,  в  надежде  повстречаться  с  миссис  Хорнбек,  или   позабавиться
каким-нибудь приключением,  соответствующим  его  романтическому  нраву.  Он
нисколько не сомневался в  том,  что  его  особа  должна  привлечь  внимание
какой-нибудь замечательной красавицы, и был столь тщеславен, что  воображал,
будто немногие женские  сердца  могут  выдержать  артиллерийский  огонь  его
совершенств,  найди  он  только  случай  удачно  его  направить.  Однако  он
появлялся во всех увеселительных местах в течение многих недель, не  пожиная
плодов своей надежды, и начал уже составлять себе весьма невысокое мнение  о
вкусе французов, которые так долго его  не  замечали,  но  вот  однажды,  по
дороге в оперу, его коляска должна была остановиться,  так  как  улица  была
запружена по вине двух крестьян, которые, налетев  друг  на  друга  в  своих
повозках, тут же затеяли ссору и драку.
     Такая стычка была столь необычна во  Франции,  что  люди  заперли  свои
лавки и лили холодную воду на драчунов с целью положить конец  бою,  который
сражающиеся вели очень злобно и весьма неискусно, пока один из них  случайно
не упал, после чего  другой  воспользовался  его  бедой  и,  навалившись  на
лежачего, начал  колотить  его  головой  о  мостовую.  Экипаж  нашего  героя
остановился у самого поля битвы, и Пайпс, будучи не в  силах  вынести  столь
скандальное нарушение правил бокса, сорвался с места и  оттащил  нападающего
от его противника, которого тотчас поднял и, уговаривая по-английски сделать
вторую пробу, обучал в то же время, сжимая кулаки по всем правилам искусства
и принимая соответствующую позу. После такого поощрения  взбешенный  возница
бросился на своего врага и, по всей вероятности, жестоко  расправился  бы  с
ним за нанесенные побои, не удержи  его  вмешавшийся  в  дело  лакей  одного
дворянина, чья карета должна была остановиться по причине  этой  драки.  Сей
ливрейный лакей, вооруженный палкой, спрыгнул с козел и без всяких церемоний
и увещаний  стал  осыпать  ударами  голову  и  плечи  крестьянина,  которому
покровительствовал  Пайпс;  тогда   Томас,   возмущенный   столь   неучтивым
обхождением, нанес назойливому посреднику такой удар в живот, что  привел  в
беспорядок  все  его  внутренности  и  заставил  его  от  страшной  боли   и
удивленияиспустить вопль: "Ох!" Два других лакея, стоявших на запятках,  при
виде столь дерзкого нападения на своего собрата устремились ему на помощь  и
угостили градом весьма ощутительных ударов голову его обидчика,  который  не
имел возможности уклониться или защищаться.
     Перигрин, хотя и не одобрял поведения Тома, но не мог  допустить  столь
жестокое с ним обращение главным образом потому, что,  по  его  мнению,  эта
драка затрагивала  его  собственную  честь,  а  потому,  выйдя  из  экипажа,
бросился  на  выручку  своего  слуги  и  со  шпагой  в  руке  атаковал   его
противников. Двое из  них,  едва  завидев  это  подкрепление,  обратились  в
бегство, а Пайпс, вырвав палку  из  рук  третьего,  стал  тузить  его  столь
безжалостно, что наш герой счел нужным в  защиту  его  прибегнуть  к  своему
авторитету.  Простолюдины  были  устрашены  беспримерной  храбростью  Пикля,
который, узнав, что человек, чьих слуг  он  наказал,  был  генерал  и  принц
крови, подошел к карете  и  просил  извинить  его  поступок,  объясняя  свое
поведение тем,  что  не  знал  его  звания.  Старый  аристократ  принял  его
извинение с большой учтивостью, поблагодарив  за  взятый  им  на  себя  труд
научить его слуг хорошим манерам, и, угадав по наружности нашего юноши,  что
он иностранец благородного происхождения, весьма  любезно  пригласил  его  в
свою карету, предполагая, что они оба отправляются в оперу. Пикль с радостью
воспользовался  случаем  завязать  знакомство  с  такой  знатной  особой  и,
распорядившись, чтобы его коляска следовала за ними, явился в  сопровождении
принца в его ложу, где беседовал с ним, пока длилось представление.
     Тот вскоре убедился, что Перигрин не лишен ума и проницательности, и  в
особенности был доволен его приятными манерами и непринужденным обращением -
качества, которыми  представители  английской  нации  отнюдь  не  блещут  во
Франции, а поэтому они были тем заметнее и привлекательнее у  нашего  героя,
которого аристократ в тот же вечер привез к себе домой  и  представил  своей
жене и особам высшего света,  ужинавшим  у  него.  Перигрин  был  совершенно
пленен их приветливым обхождением и живым разговором и, удостоившись  особых
знаков внимания, удалился с твердой решимостью поддерживать  столь  полезное
знакомство.
     Тщеславие подсказывало ему, что настало время,  когда  благодаря  своим
талантам он может добиться успеха у прекрасного пола,  ради  чего  он  решил
использовать все свое искусство и ловкость. С этой целью он усердно  посещал
все  увеселительные  празднества,  куда  получил  доступ  с  помощью  своего
знатного друга,  который  никогда  не  пропускал  случая  удовлетворить  его
честолюбие. В течение некоторого времени Перигрин принимал участие  во  всех
его развлечениях и был вхож во многие из лучших домов Франции, но он недолго
упивался теми надеждами, которые тешили его воображение. Вскоре он убедился,
что  невозможно  было  бы  поддерживать  завязанные   им   аристократические
знакомства, не участвуя ежедневно в кадриле - иными словами,  не  проигрывая
своих денег, ибо все особы высшего света, как мужчины, так и  женщины,  были
завзятыми игроками, постигшими и  применявшими  все  тонкости  искусства,  в
котором он был вовсе несведущ. Вдобавок он стал замечать, что еще не  обучен
французской галантности, которая зиждется на поразительной  бойкости  языка,
на раболепном и непостижимом внимании к  мелочам,  удивительной  способности
смеяться из вежливости и на пустой болтовне, каковые качества были для  него
совершенно   недоступны.   Короче,   наш   герой,   который   среди    своих
соотечественников мог почитаться  веселым  и  острым  на  язык,  прослыл  на
блестящих ассамблеях во Франции  юношей  весьма  флегматического  нрава.  Не
чудо, что гордость его была уязвлена, так как его не признавали значительной
особой, а такое мнение он не преминул приписать отсутствию у них разумения и
вкуса. Он почувствовал отвращение к корыстолюбию, а также  к  поверхностному
уму дам; и, потратив несколько месяцев и немалую сумму денег  на  бесплодные
визиты и ухаживание, он окончательно отказался от своих намерений и утешился
в обществе веселой fille de joie {Женщина легкого поведения (франц.).},  чью
благосклонность  он  приобрел,  назначив  ей  ежемесячное  вознаграждение  в
двадцать луидоров. Чтобы облегчить себе этот расход, он отказался  от  своей
коляски и уволил лакея француза.
     Затем он поступил в  прославленную  академию  с  целью  закончить  свое
образование  и  завязал  знакомство  кое  с  кем  из  рассудительных  людей,
которыхзаметил в кофейне и за общим  столом  в  таверне,  им  посещаемой,  и
которые немало способствовали усовершенствованию его познаний и вкуса;  ибо,
отбросив предубеждение, следует признать, что во Франции  нет  недостатка  в
людях безупречной честности, глубокого ума и  самого  широкого  образования.
Благодаря разговорам с ними  он  приобрел  отчетливое  представление  об  их
управлении и государственном  устройстве,  и  хотя  не  мог  не  восхищаться
превосходной организацией их  полиции,  но  в  результате  своих  расспросов
поздравил себя со своим правом на привилегии британского подданного.
     Действительно,  это   бесценное   право,   даруемое   рождением,   было
подтверждено столь явными фактами, которые он наблюдал чуть ли не ежедневно,
что только жесточайшее предубеждение могло оспаривать его существование.




     Он приобретает ясное понятие о французском  управлении.  -  Ссорится  с
мушкетером, которого побеждает затем на  дуэли,  наказав  предварительно  за
вмешательство в его любовные развлечения

     Из  ряда  фактов  этого  рода  я  считаю  уместным  привести  некоторые
характерные для управления, каковое можно было наблюдать во Франции  в  пору
его пребывания в Париже, дабы тот, кто лишен возможности  убедиться  воочию,
или подвергается опасности поверить клевете, мог сравнить  свое  собственное
положение с положением своих  соседей  и  воздать  должное  государственному
устройству страны, в которой живет.
     Некая  высокопоставленная  леди  была  осмеяна  в  пасквиле   неведомым
писакой,  которого  не  удалось  обнаружить,  после  чего  министерство,   в
результате ее жалобы, арестовало и отправило в Бастилию ни больше ни  меньше
как двадцать пять аббатов, по принципу Ирода, повелевшего убить младенцев, в
надежде,  что  главный  предмет  его  ненависти  не  спасется  при  всеобщем
избиении; друзья этих злополучных пленников не смели  даже  пожаловаться  на
несправедливое преследование и только пожимали плечами  и  молча  оплакивали
ихзлую судьбу, не ведая, суждено ли им когда-нибудь свидеться снова.
     Примерно в это же время некий  джентльмен  благородного  происхождения,
угнетаемый могущественным герцогом, жившим по соседству, нашел средство быть
представленным королю, который, приняв очень милостиво его петицию, спросил,
в каком полку он служит; когда же предъявитель жалобы ответил, что не  имеет
чести состоять на службе,  он  вернул  бумагу  не  прочитанной  и  отказался
ознакомиться с содержанием петиции; итак, отнюдь не восстановленный в  своих
правах, джентльмен остался более  чем  когда-либо  незащищенным  от  тирании
своего угнетателя. Да, столь широко известно  разочарование  всех  тех,  кто
осмеливается жить, не ища покровительства и связей при дворе,  что  один  из
джентльменов,  чьей  дружбой  дорожил  Перигрин,  откровенно  признался:  он
является владельцем самого романтического уголка  в  одной  из  провинций  и
страстно влюблен в жизнь на лоне природы, однако не смеет проживать в  своем
поместье, ибо, ослабив свое внимание к сильным мира сего, которые  удостоили
его  покровительством,  он  может  пасть   жертвой   какого-нибудь   хищного
интенданта.
     Что касается до простолюдинов,  то  они  так  привыкли  к  расправам  и
наглости властей, что любой  оборванный  субалтерн,  любой  нищий  сынок  из
дворян  и  самый  ничтожный  человек,  служащий  при  дворе,  оскорбляет   и
притесняет их безнаказанно. Некий ecuyer, или лошадиный барышник,  состоящий
на службе у короля, был однажды у цирюльника, который  нечаянно  срезал  ему
прыщик на лице, после чего барышник вскочил и, выхватив шпагу,  в  бешенстве
нанес ему рану в плечо. Бедный раненый цирюльник сделал  попытку  убежать  и
был настигнут сим свирепым убийцей,  который,  не  довольствуясь  расправой,
вторично  вонзил  в  него  шпагу  и  убил  его  на  месте.   Совершив   этот
бесчеловечный поступок, он с большим хладнокровием оделся и, отправившись  в
Версаль, немедленно получил прощение  за  содеянное,  с  таким  бесстыдством
восторжествовав в  своем  зверстве,  что  в  следующий  же  раз,  когда  ему
случилось бриться, он сидел, держа наготове шпагу, дабы  вторично  совершить
убийство, если цирюльник сделает такой же промах.
     Однако бедные люди столь приучены к смирению,  что,  когда  Перигрин  с
ужасом и омерзением рассказал  об  этом  убийстве  своему  парикмахеру,  сей
ослепленный бедняк отвечал, что, конечно, это очень печально, но  джентльмен
действовал в порыве гнева, а затем добавил, в виде панегирика правительству,
что подобная вспыльчивость никогда не наказуется во Франции.
     Спустя несколько дней после этого преступления наш юноша, заклятый враг
всякого  угнетения,  находясь  в  одной  из  лож  ближайших   к   сцене   на
представлении комедии, был свидетелем происшествия, которое  привело  его  в
негодование. Высокий свирепого вида человек в партере, без малейшего повода,
но исключительно из похвальбы и задора, завладел  шляпой  весьма  приличного
молодого человека, стоявшего перед ним, и нахлобучил ему ее  задом  наперед.
Обиженный вежливо осведомился у обидчика о причине такого  поступка,  но  не
получил никакого ответа; когда он отвернулся в другую  сторону,  оскорбление
было нанесено вторично. Тогда он выразил свое  возмущение,  как  и  подобало
мужественному человеку, и потребовал, чтобы зачинщик вышел вместе с ним. Как
только он заявил таким образом о  своих  намерениях,  его  противник,  пылая
гневом, злобно  сдвинул  ему  шляпу  на  лицо  и,  подбоченившись,  произнес
высокомерно:
     - Эй вы, мистер Круглый Парик,  вам  должно  быть  известно,  что  я  -
мушкетер!
     Едва это страшное слово сорвалось с его губ, как кровь отлила  от  лица
пострадавшего, который с самым раболепным  смирением  попросил  прощения  за
свою  самонадеянность  и  с  трудом  получил  его  при   условии   удалиться
немедленно. Утвердив таким образом свою власть, тот повернулся к  одному  из
своих приятелей и с видом презрительно-насмешливым сказал ему, что  едва  не
вступил в драку с буржуа, добавив с целью усилить иронию:
     - Ей-богу, я думаю, что он врач!
     Наш герой был так возмущен и раздражен  этим  непристойным  поведением,
что не мог скрыть свое негодование, сказав сему Гектору:
     - Сэр, врач может быть человеком чести.
     На этот упрек, произнесенный с весьма многозначительным видом, мушкетер
не дал никакого ответа и встретил  его  заявление  громким  смехом,  который
подхватили его товарищи. Перигрин в  пылу  гнева  назвал  его  фанфароном  и
вышел, полагая, что тот последует за ним на улицу. Мушкетер  понял  намек  и
дуэль была бы неизбежна, если бы офицер  стражи,  который  слышал  все,  что
произошло, не помешал их встрече, немедленно посадив  мушкетера  под  арест.
Наш молодой джентльмен ждал у двери партера, пока его не уведомили  об  этом
вмешательстве, а затем отправился домой,  чрезвычайно  огорченный  неудачей,
ибо в подобных случаях он не ведал ни страха, ни робости  и  страстно  желал
наказать  дерзость  этого   грубияна,   который   обошелся   с   ним   столь
непочтительно.
     Это приключение, не избежавшее огласки, достигло слуха мистера Джолтера
благодаря тем английским  джентльменам,  которые  при  этом  присутствовали;
поэтому гувернер, имевший самое устрашающее представление о мушкетерах,  был
встревожен ссорой, результаты которой могли быть фатальны для  его  питомца,
сделал визит английскому послу и просил, чтобы тот взял Перигрина под личное
свое покровительство.  Его  превосходительство,  выслушав  отчет  о  распре,
послал одного из своих джентльменов пригласить  Перигрина  к  обеду;  затем,
заверив Перигрина, что  он  может  рассчитывать  на  поддержку  и  внимание,
изобразил ему с такою убедительностью  безрассудство  и  опрометчивость  его
поведения, что тот обещал вести себя впредь более осмотрительно и  выбросить
из головы всякие мысли о мушкетере.
     Спустя несколько  дней  после  принятия  Перигрином  этого  похвального
решения Пайпс, относивший записку его  любовнице,  доложил  ему,  что  видел
обшитую галуном шляпу на мраморной доске камина в ее комнате и что туалет ее
был явно в беспорядке, когда она вышла из своей спальни, чтобы взять письмо.
     На основании этих сведений  наш  молодой  джентльмен  заподозрил  ее  в
неверности или, вернее, убедился в  ней  и,  будучи  к  тому  времени  почти
пресыщен обладанием, не огорчился, узнав, что она дает ему повод  отказаться
от знакомства.  Итак,  решив  застигнуть  ее  в  момент  нарушения  долга  и
одновременно  наказать  кавалера,  имевшего  дерзость  вторгнуться   в   его
владения, он придумал план, который осуществил следующим образом.
     Во время первого же свидания со своей дульцинеей он, отнюдь не проявляя
никаких   признаков   ревности   или   неудовольствия,   притворно   выражал
чрезвычайную нежность и, проведя день с явным удовлетворением,  сообщил  ей,
что приглашен отправиться в Фонтенебло и в тот же вечер выезжает из  Парижа,
а стало быть, будет лишен удовольствия видеть ее в течение нескольких дней.
     Леди,  которая  была  весьма  сведуща  в  хитростях   своего   ремесла,
притворилась, будто услышала эту новость с большой печалью и заклинала его с
такой неподдельной лаской вернуться как можно скорее в  ее  нежные  объятия,
что удалился он, почти  убежденный  в  ее  искренности.  Решив,  однако,  не
отступать от своего замысла, он действительно уехал из Парижа с  двумя-тремя
знакомыми джентльменами, которые наняли карету для увеселительной прогулки в
Версаль, и, проводив их до деревни Пасси, вернулся в сумерках пешком.
     Он ждал терпеливо до полуночи, а затем, взяв с собой ящик с  карманными
пистолетами, отправился в сопровождении верного Тома, вооруженного дубинкой,
к дому своей заподозренной возлюбленной. Отдав распоряжение Пайпсу, он  тихо
постучался в дверь и, как только лакей открыл ее, ворвался, прежде  чем  тот
успел опомниться от  смущения,  вызванного  этим  неожиданным  приходом,  и,
оставив Тома караулить у двери, приказал трепещущему слуге проводить его  со
свечой наверх в апартаменты его госпожи. Первое, что бросилось ему в  глаза,
когда он вошел в переднюю, была лежавшая на столе шпага, которую  он  тотчас
схватил, восклицая громким и  угрожающим  голосом,  что  его  любовница  ему
неверна и находится в  постели  с  другим  кавалером,  коего  он  немедленно
предаст   смерти.   Эта   угроза,   скрепленная    страшными    проклятиями,
предназначалась для слуха его соперника, который, узнав  о  его  кровожадном
намерении, вскочил в великом смятении и голый, как был, спрыгнул  с  балкона
на улицу, тогда как Перигрин барабанил в дверь и, угадав  его  замысел,  дал
ему возможность поспешно отступить. Пайпс, стоявший на страже у  двери,  при
виде спускающегося беглеца напал на него со  своей  дубиной  и  гонял  вдоль
улицы, пока, наконец, не передал его ночному дозору, который препроводил его
в самом унизительном и плачевном состоянии к дежурному офицеру.
     Тем временем Перигрин, распахнув дверь спальни, увидел леди  в  крайнем
испуге и трепете, а также доспехи ее  возлюбленного,  разбросанные  по  всей
комнате; но обида его была вдвойне  отмщена,  когда  он,  после  расспросов,
узнал, что человек, столь не вовремя потревоженный, был тот самый  мушкетер,
с которым он поссорился на представлении комедии. Он обрушился на  красавицу
с упреками в вероломстве и неблагодарности и, заявив ей, что она  больше  не
может рассчитывать на его внимание и на то вознаграждение, какое до сей поры
получала от щедрот его, отправился домой, радуясь завершению всей истории.
     Солдат, разъяренный нанесенным  ему  бесчестьем,  а  также  неслыханным
оскорблением со стороны слуги англичанина, которого, как думал  он,  подучил
хозяин, поспешил выпутаться из  позорного  положения,  в  коем  очутился,  и
тотчас отправился в дом Перигрина и потребовал удовлетворения на  крепостном
валу на следующее утро перед восходом  солнца.  Наш  герой  заявил,  что  не
преминет  засвидетельствовать  ему  свое  уважение  в  назначенное  время  и
назначенном месте и, предвидя, что этому свиданию может помешать  назойливая
заботливость гувернера, который видел входившего  в  дом  мушкетера,  сказал
мистеру Джолтеру, будто француз посетил его, выполняя приказ, полученный  от
начальства, дабы просить извинения за грубое поведение в театре, и будто они
расстались добрыми друзьями. Это заявление, а также спокойный и  безмятежный
вид Пикля в течение целого дня заглушили опасения, которые начали овладевать
воображением его наставника; посему юноше удалось улизнуть от него  вечером,
после  чего  он  отправился  в  дом  одного  друга,  которого  просил   быть
секундантом, и немедленно пошел с ним в назначенное место, чтобы ускользнуть
от поисков, которые Джолтер, заметив его исчезновение, мог предпринять.
     Это была необходимая предосторожность, ибо он  не  явился  к  ужину,  а
Пайпс, обычно принимавший участие в его похождениях, не  мог  дать  никакого
объяснения его поступку; вот почему  гувернер  был  страшно  встревожен  его
отсутствием и приказал слуге искать хозяина и обегать все дома, которые  тот
обычно посещал, тогда как он сам отправился  к  комиссару  и,  сообщив  свои
опасения, добился отряда конной  стражи,  который  объехал  все  окрестности
города с целью помешать поединку. Пайпсу следовало бы  направить  их  к  той
леди, от которой они могли узнать имя и местожительство мушкетера,  и,  будь
он арестован, дуэль не состоялась бы; но  он  не  посмел  ослушаться  своего
господина, вмешиваясь в это дело,  и  вдобавок  ему  очень  хотелось,  чтобы
француз был посрамлен, ибо он нисколько не сомневался в  том,  что  Перигрин
справится и с двумя французами. Пребывая в этой уверенности, он искал своего
господина с большим усердием не для того, чтобы помешать его намерениям,  но
с целью сопровождать его на поле битвы, дабы находиться подле него и  видеть
торжество справедливости.
     Пока производились эти розыски, наш герой и  его  спутник  прятались  в
траве у края вала, в нескольких  ярдах  от  того  места,  где  он  условился
встретиться с мушкетером; и едва рассвет позволил  различать  предметы,  они
увидели  своих  противников,  смело  шагавших  к  валу.  Перигрин,  видя  их
приближение, выбежал вперед, чтобы ему досталась честь  опередить  врага;  и
как  только  шпаги  были  обнажены,  все  четверо  тотчас  вступили  в  бой.
Стремительность Перигрина едва не стоила ему жизни: не заботясь о том,  куда
ступает, он бросился прямо на своего противника и,  споткнувшись  о  камень,
был ранен в голову, прежде чем успел подняться. Эта неудача, отнюдь  его  не
обескуражив, послужила к еще большему воодушевлению. Отличаясь замечательным
проворством, он мгновенно стал в позицию и, парировав второй выпад,  ответил
на него с такой невероятной быстротой, что солдат не успел  отбить  атаку  и
получил рану в правый локоть; шпага выпала у него из руки, и  победа  нашего
героя была полной.
     Покончив со своей задачей и выслушав признание  противника,  который  с
крайне удрученным видом заметил, что сегодня  счастье  не  на  его  стороне,
Перигрин побежал развести секундантов как раз в  тот  момент,  когда  оружие
было выбито у его товарища, после чего  он  занял  его  место,  и,  по  всей
вероятности, завязался бы упорный  бой,  не  помешай  им  стража,  при  виде
которой оба француза обратились в бегство. Наш молодой джентльмен и его друг
сдались в  плен  отряду,  посланному  их  арестовать,  и  были  приведены  к
чиновнику, который, сделав им суровый выговор за дерзкое нарушение  законов,
отпустил их на свободу как иностранцев, советуя им,  однако,  воздерживаться
впредь от подобных подвигов.
     Когда Перигрин вернулся домой, Пайпс, видя кровь, стекающую на  шарф  и
булавку с солитером, не скрыл своего изумления и беспокойства,  думая  не  о
возможных последствиях раны, которую он не считал опасной, но о славе старой
Англии, каковая, как  он  опасался,  пострадала  в  этом  деле;  он  не  мог
удержаться, чтобы не сказать с огорченным видом,  следуя  за  юношей  в  его
спальню:
     - Я все-таки надеюсь, что вы проучили  этого  французского  увальня  по
заслугам.




     Мистер  Джолтер  грозит  расстаться  с  ним  по  причине  его   дурного
поведения, которое Пикль обещает изменить;  но  это  решение  разбивается  о
пылкость его страстей. - Он встречается случайно с миссис  Хорнбек,  которая
убегает с ним  от  своего  мужа,  но  возвращается  к  последнему  благодаря
вмешательству британского посла

     Хотя мистер Джолтер был чрезвычайно доволен, видя  своего  воспитанника
целым и невредимым, однако не мог простить ему  тревогу  и  опасения,  какие
пережил из-за него, и решительно ему заявил, что, невзирая на  склонность  и
расположение, питаемые им  к  Перигрину,  немедленно  уедет,  если  еще  раз
услышит об его участии в подобной авантюре, ибо никак не может  приносить  в
жертву собственное спокойствие безответной любви к тому, кто как будто решил
держать его в постоянном страхе и волнении.
     На такое заявление Пикль отвечал,  что  мистер  Джолтер  за  это  время
должен был убедиться в том внимании, с каким он всегда относился к его покою
и благополучию, ибо тот прекрасно знает, что Перигрин  всегда  видел  в  нем
скорее друга, чем советчика или учителя, и желал его присутствия во Франции,
имея в виду его интересы, а вовсе не ту пользу, какую мог бы извлечь из  его
наставлений. При таком положении дел он,  Джолтер,  вправе  следовать  своим
собственным побуждениям касательно  того,  уехать  ему  или  остаться,  хотя
Перигрин не может не быть признателен ему за эту заботу о его безопасности и
постарается впредь, ради себя самого, не доставлять ему никаких  причин  для
беспокойства.
     Никто бы не способен был читать мораль по  поводу  поведения  Перигрина
лучше, чем он сам; его рассуждения были чрезвычайно справедливы и разумны  и
отличались только тем  недостатком,  что  приходили  ему  в  голову  слишком
поздно. Он изобретал  тысячу  спасительных  планов  поведения,  но,  подобно
другим изобретателям, служил своим страстям и никогда  не  бывал  достаточно
заинтересован в том, чтобы привести какой-либо из них в исполнение. В разгар
галантных интриг он получил письмо  от  своего  друга  Гантлита  с  ласковой
припиской от очаровательной Эмилии, но оно пришло при весьма неблагоприятных
обстоятельствах, когда мысли его были  поглощены  победами,  которые  больше
льстили его честолюбию; посему у него не было с тех  пор  досуга  и  желания
поддерживать переписку,  которой  он  сам  добивался.  К  тому  времени  его
тщеславие восстало  против  обязательства,  принятого  им  на  себя  в  пору
неопытной и неискушенной юности, внушая ему,  будто  он  рожден  быть  столь
важной особой, что должен стать выше соображений о таких заурядных связях  и
сосредоточить внимание на самых привлекательных предметах. Эти  размышления,
рожденные нелепой гордостью, почти стерли воспоминание о  возлюбленной  или,
вернее, нанесли такой ущерб его нравственности  и  верности,  что  он  начал
лелеять надежды, совершенно недостойные его самого и ее добродетелей.
     Меж тем, лишившись игрушки, развлекавшей  его  в  часы  праздности,  он
нанял несколько шпионов и сам чуть ли не ежедневно посещал все  общественные
места с целью получить сведения о мистере Хорнбеке, с чьей  женой  он  снова
жаждал добиться свидания. В этом ожидании пребывал он добрых две недели,  но
вот, попав случайно в госпиталь  инвалидов  с  одним  джентльменом,  недавно
приехавшим из  Англии,  он,  едва  войдя  в  церковь,  заметил  эту  леди  в
сопровождении ее супруга, которая,  при  виде  нашего  героя,  побледнела  и
отвернулась, чтобы не поощрять  никаких  сношений  между  ними.  Но  молодой
человек, которого не так легко было отпугнуть, подошел очень самоуверенно  к
своему дорожному спутнику и, взяв его за руку, выразил свое удовольствие  по
случаю неожиданной встречи, мягко попрекнув его за стремительный  отъезд  из
Шантийи. Прежде чем Хорнбек успел что-нибудь ответить, он приблизился к  его
жене, к которой обратился  с  тем  же  приветствием,  и,  сопровождая  слова
красноречивыми взглядами, сообщил ей о  крайнем  своем  огорчении,  что  она
лишила его возможности засвидетельствовать ей почтение тотчас по прибытии  в
Париж, а затем,  повернувшись  к  мужу,  который  считал  нужным  находиться
поблизости во время этой беседы, пожелал узнать, куда  он  может  явиться  к
нему  с  визитом,  заметив  при  этом,  что  сам  он  живет  L'Academie   de
Palefrenier.
     Мистер Хорнбек, не принося никаких извинений за свое  бегство  в  пути,
поблагодарил мистера Пикля за  его  любезность  очень  холодно  и  неучтиво,
сказав, что так как он намерен  через  день  или  два  переехать  на  другую
квартиру, то не будет иметь удовольствие встретиться  с  ним  до  той  поры,
покуда не устроится, после чего немедленно зайдет в академию и проводит  его
к себе домой.
     Пикль, будучи осведомлен о чувствах ревнивого джентльмена, не  особенно
доверял его обещанию и поэтому сделал ряд попыток завести  тайную  беседу  с
его женой,  но  все  его  усилия  оказались  тщетными  вследствие  неусыпной
бдительности ее стража, и он  не  получил  никакой  прямой  выгоды  от  этой
случайной встречи, кроме нежного рукопожатия в тот момент, когда помогал  ей
сесть в карету. Впрочем, он уже имел случай наблюдать ее изобретательность и
составил себе представление о  сердечной  ее  склонности,  а  посему  лелеял
слабую надежду преуспеть благодаря ее догадливости и не  обманулся  в  своих
ожиданиях, ибо на следующий же день явился в академию савояр  и  вручил  ему
такую записку:

     "Либезный  сер,  имев  удовольство  встретиться  с  вами   в   оспотеле
инволюдов, я беру на себя эту смелость вам собщить, што я проживаю  в  отеле
де Ма Кон Дан ля ру Догузетон с двумя сто лбами  у  вород,  и  обои  еще  не
стары, иде я буду у окна, если вы буде те так добры проти мимо в шест  часов
вечера, кода мистер Хорнбек уйдет в Кахфе де Конти. Ради господа Исуса штобы
мой су брук об этом не уснал, и наче он отравит мне жизнь на  свите.  И  это
все, милеший сер, от вашей покорнеший слуки
     Деборы Хорнбек".

     Наш молодой джентльмен был в восторге, получив  это  изящное  послание,
адресованное "Мусье, мусье Пикулю, в Лякадемию Поля Френи",  и  не  преминул
явиться в назначенный час на зов, после  чего  леди,  верная  своему  слову,
поманила его наверх, и ему посчастливилось пройти незамеченным.
     Когда миновал  первый  порыв  взаимной  их  радости  при  встрече,  она
сообщила ему, что ее муж очень хмур и зол со времени происшествия в Шантийи,
которое он до сих пор не может забыть; что он  дал  ей  суровое  предписание
избегать всякого общения с Пиклем и даже пригрозил заключить ее на всю жизнь
в монастырь, если она когда-нибудь обнаружит  малейшее  желание  возобновить
это знакомство; что ее держали взаперти в  комнате  со  дня  ее  прибытия  в
Париж, не разрешая осматривать город или встречаться с кем  бы  то  ни  было
кроме квартирной хозяйки, которая говорит на непонятном языке; в  результате
бодрость ей изменила и здоровье ее пострадало, после чего его уговорили  дня
два-три назад развлечь ее поездками, во время  которых  она  осмотрела  сады
Люксембурга, Тюильри и Пале-Рояль, впрочем в те  часы,  когда  там  не  было
посетителей; и что на одной из таких прогулок ей посчастливилось встретиться
с ним. Наконец, она намекнула  ему,  что,  не  желая  выносить  долее  такое
заточение в обществе человека, которого любить не может, она  готова  бежать
от него немедленно и искать защиты у своего любовника.
     Хотя такое заявление  могло  показаться  опрометчивым  и  безрассудным,
молодой  джентльмен  был  столь  галантен,  что  не   хотел   препятствовать
намерениям  леди,  и  слишком  ослеплен  своею  страстью,  чтобы  предвидеть
последствия столь рискованного шага. Посему он не колеблясь,  согласился  на
это предложение, и так как путь  был  свободен,  они  вышли  на  улицу,  где
Перигрин нанял фиакр и приказал кучеру везти их в таверну. Но, зная, что  не
в его власти спрятать ее от лейтенанта полиции, если она останется в  стенах
Парижа, он воспользовался наемной каретой и в тот же  вечер  доставил  ее  в
Вильжюиф, примерно лигах в четырех от города,  где  провел  с  ней  ночь  и,
поместив ее в приличный пансион и условившись относительно дальнейших  своих
посещений, вернулся на следующий день домой.
     В то время как он наслаждался своим успехом, муж ее претерпевал  адские
муки. Когда он вернулся из кофейни и узнал, что его жена сбежала, не  будучи
замечена никем в семье, он начал бесноваться от злобы и ревности  и  в  пылу
гнева обвинил квартирную хозяйку в пособничестве побегу, грозил пожаловаться
на нее комиссару. Женщина не понимала, каким образом миссис Хорнбек, которая
не знала французского языка и не встречалась ни с кем, могла ускользнуть  от
бдительности супруга и  найти  пристанище  в  городе,  где  у  нее  не  было
знакомых. Вот почему она стала подозревать  своего  жильца  в  том,  что  он
только притворяется потрясенным, с целью  скрыть  свои  собственные  деяния,
направленные против жены, которая, быть может, пала  жертвой  его  ревнивого
нрава. Она избавила его от труда привести угрозу  в  исполнение  и,  недолго
думая, отправилась к комиссару и рассказала все, что знала касательно  этого
таинственного дела, сообщив кое-что и о нраве Хорнбека, который она  назвала
чрезвычайно сварливым и придирчивым.
     Покуда она, таким образом, предупреждала намерения истца, показание  ее
было прервано появлением самого  заинтересованного  лица,  изложившего  свою
жалобу с непритворным  волнением,  гневом  и  нетерпением,  вследствие  чего
комиссар легко мог убедиться в том, что он не  имеет  никакого  отношения  к
исчезновению своей  жены,  и  направил  его  к  лейтенанту  полиции,  в  чьи
обязанности входит расследование такого рода происшествий.  Сей  джентльмен,
надзиравший за порядком в Париже, выслушав  рассказ  о  несчастье  Хорнбека,
спросил, не подозревает ли он кого-нибудь в обольщении супруги, а когда  тот
назвал Перигрина как заподозренное им лицо,  подписал  приказ  и  дал  отряд
солдат, чтобы отыскать и вернуть беглянку.
     Супруг повел их прямо в академию, где проживал наш герой, и, обыскав, к
великому изумлению  мистера  Джолтера,  весь  дом,  не  нашел  ни  жены,  ни
предполагаемого похитителя,  после  чего  посетил  вместе  с  солдатами  все
общественные места в пригороде; осмотрев их также  без  всякого  успеха,  он
вернулся к комиссару в полном отчаянии и получил от него обещание произвести
основательные поиски и через три дня доставить сведения  о  миссис  Хорнбек,
если только она жива и находится в стенах Парижа.
     Наш искатель приключений, предвидевший всю эту суматоху,  нисколько  не
удивился, когда гувернер рассказал ему о случившемся и заклинал его  вернуть
женщину  законному  владельцу,  присовокупив  патетические  рассуждения   об
ужасном грехе прелюбодеяния, об отчаянии злополучного  супруга  и  опасности
навлечь  гнев  правительственного  суда,  который,  после   подачи   жалобы,
несомненно примет  сторону  пострадавшего.  Перигрин  отрицал  с  превеликим
бесстыдством какое бы то ни было участие в этом деле, притворно негодовал на
поведение Хорнбека,  которого  грозил  наказать  за  гнусное  подозрение,  и
выразил  свое  неудовольствие  по  поводу  легковерия   Джолтера,   казалось
сомневавшегося в правдивости его клятв.
     Несмотря  на  такую  самоуверенность,  Джолтер  не  мог  поверить   его
искренности и, навестив безутешного мужа, попросил, чтобы  тот,  ради  чести
родины, а также ради собственной репутации, прервал сношения  с  лейтенантом
полиции и обратился  к  британскому  послу,  который,  с  помощью  дружеских
увещаний, несомненно убедит мистера Пикля поступить по справедливости,  если
тот  действительно  является  виновником  нанесенного  бесчестия.   Гувернер
преподал  этот  совет  с   таким   сочувствием   и   заботливостью,   обещая
содействовать ему всеми силами, что Хорнбек согласился на  его  предложение,
сообщил о своем намерении комиссару, одобрившему  такое  решение  как  самую
пристойную  и  желательную  меру,  и  затем   явился   с   визитом   к   его
превосходительству, который охотно взял на  себя  защиту  его  интересов  и,
послав в тот же вечер за молодым  джентльменом,  прочел  ему  наедине  такое
нравоучение, что добился полного признания. Он отнюдь не докучал ему кислыми
и высокомерными сентенциями или суровыми упреками, ибо у  него  хватило  ума
понять, что натура Перигрина нечувствительна к такой  атаке;  но  он  прежде
всего посмеялся над его склонностью к любовным интригам, затем юмористически
изобразил  отчаяние  бедного  рогоносца,  который,  по  его  мнению,   понес
заслуженное наказание за нелепое свое поведение,  и,  наконец,  предположив,
что Пиклю нетрудно будет расстаться с его добычей, в особенности после  того
как  она  уже  находилась  некоторое  время  в  его  владении,  он   доказал
необходимость  и  целесообразность  вернуть  ее  не  только  из  внимания  к
репутации  его  собственной  и  его  соотечественников,  но   и   ради   его
спокойствия, каковое в скором времени  весьма  пострадает  от  такой  обузы,
которая,  по  всей  вероятности,  принесет  ему   тысячу   неприятностей   и
разочарований.  Кроме  того,  посол  заявил  Перигрину,  что,   по   приказу
лейтенанта полиции, он уже окружен шпионами, которые будут следить за каждым
его шагом и не замедлят обнаружить убежище, где он скрыл свою добычу.
     Эти доводы и искренний дружеский  тон,  каким  они  были  высказаны,  а
главным  образом  последнее  соображение   побудили   молодого   джентльмена
признаться во всем послу и обещать,  что  он  последует  его  указаниям  при
условии, если леди не пострадает в результате поступка, ею совершенного,  но
будет принята своим супругом с должным уважением и любовью. Получив согласие
на это требование, он взялся доставить ее через сорок восемь часов и, тотчас
наняв карету, поехал туда, где она проживала,  и  провел  там  ровно  сутки,
доказывая ей невозможность наслаждаться по-прежнему  обществом  друг  друга.
Затем, вернувшись в Париж, он сдал ее на руки посла, который, заявив ей, что
она может рассчитывать на его дружбу и защиту в том  случае,  если  ревнивый
нрав мистера Хорнбека будет  причинять  ей  огорчения,  отдал  ее  законному
господину, коему посоветовал избавить ее от тех стеснений, которые, по  всей
вероятности, послужили причиной ее бегства, и постараться снискать ее любовь
нежным и почтительным обращением.
     Супруг вел себя очень смиренно и уступчиво,  уверяя,  что  главной  его
заботой будет приглашать гостей для ее удовольствия и развлечения.  Но  едва
успев вновь овладеть своей заблудшей овцой, он подверг ее еще более суровому
заключению и, обдумывая различные способы ее исправить, решил поместить ее в
монастырь, под надзор благоразумной аббатисы, которой надлежало  следить  за
ее нравственностью и обращать на стезю добродетели, с коей она свернула.  Он
посоветовался  с  одним   из   своих   знакомых,   английским   священником,
предложившим отправить ее в монастырь  в  Лилле,  дабы  увезти  подальше  от
происков  ее  возлюбленного,   и   дал   ему   рекомендательное   письмо   к
настоятельнице одной обители в  этом  городе,  куда  мистер  Хорнбек  спустя
несколько дней выехал с беспокойной особой, вверенной его попечению.




     Перигрин принимает решение вернуться в Англию; забавляется  чудачеством
двух  своих  соотечественников,  с  которыми   знакомится   в   апартаментах
королевского дворца

     Меж тем наш  герой  получил  письмо  от  тетки,  сообщавшей,  что  силы
коммодора заметно убывают и он жаждет видеть его в крепости; одновременно он
получил  весть  от  своей  сестры,  которая  уведомляла  его,  что   молодой
джентльмен, давно уже за ней  ухаживавший,  стал  очень  настойчив  в  своих
домогательствах, вследствие чего она хотела бы знать, как ей ответить на его
упорные мольбы. Эти два соображения заставили юного джентльмена склониться к
возвращению на родину, каковое решение было  отнюдь  не  противно  Джолтеру,
знавшему, что Траньон, от которого зависело его благополучие, очень  стар  и
что его собственные интересы требуют, чтобы  он  присутствовал  при  кончине
упомянутого благодетеля.
     Перигрин, прожив примерно пятнадцать месяцев во Франции, считал себя  в
достаточной мере подготовленным к  тому,  чтобы  затмить  большинство  своих
сверстников в Англии, и стал поспешно готовиться к отъезду, будучи  вдобавок
охвачен страстным желанием повидать  друзей  и  возобновить  свои  связи,  в
особенности с Эмилией, чье сердце, как он думал, можно было теперь  покорить
на иных условиях, им самим поставленных.
     Намереваясь на обратном пути в Англию посетить Фландрию и Голландию, он
решил по окончании своих дел остаться недели на  две  в  Париже,  в  надежде
найти какого-нибудь приятного спутника, расположенного предпринять такое  же
путешествие, и вторично  обошел  те  места  в  столице,  где  можно  увидеть
замечательные произведения искусства. Во время этого вторичного  осмотра  он
случайно вошел в Пале-Рояль как раз в  тот  момент,  когда  два  джентльмена
вышли у ворот из фиакра, и, так как всех  троих  впустили  одновременно,  он
вскоре убедился в том, что незнакомцы были его соотечественниками.  Один  из
них был молодой человек, чья осанка и выражение лица  отличались  грубоватой
важностью и высокомерным самодовольством  врача,  в  котором  не  остыл  еще
научный пыл, тогда  как  другой,  которого  его  спутник  именовал  мистером
Пелитом, обнаруживал при первом же  взгляде  странную  смесь  легкомыслия  и
самоуверенности.  Наружностью,  платьем  и  манерами  они  были  удивительно
непохожи друг на друга.
     Доктор был в черном костюме и огромном  парике  с  бантом  на  косичке,
отнюдь не отвечавшим его возрасту и модам той страны, где он в ту пору  жил,
тогда как другой, хотя ему,  по-видимому,  перевалило  за  пятьдесят,  гордо
шествовал в ярком летнем костюме парижского фасона, с кошельком, подвязанным
к его собственным седым волосам, и с красным  пером  на  шляпе,  которую  он
держал подмышкой. Так как эти люди как будто сулили ему нечто занимательное,
Пикль тотчас вступил с ними в разговор и вскоре узнал, что старый джентльмен
был живописцем из Лондона, бросившим на  две  недели  свою  работу  с  целью
ознакомиться с прославленной живописью Франции и  Фландрии,  и  что  доктор,
воспользовавшись  случаем,  отправился  с  ним  в  это  путешествие.  Будучи
чрезвычайно многоречив, живописец не только сообщил  нашему  герою  все  эти
обстоятельства в первый же момент их знакомства, но и улучил минутку шепнуть
ему на ухо, что дорожный его спутник - человек весьма ученый и,  несомненно,
величайший поэт своего века.
     Что же касается до него самого, то  ему  незачем  было  воспевать  себе
хвалу, ибо очень скоро ом показал такие  образчики  вкуса  и  талантов,  что
Пикль уже не мог сомневаться в его способностях.
     Пока они стояли в одной из первых зал, созерцая картины, которые отнюдь
не  являлись  самыми  мастерскими   произведениями,   служитель   швейцарец,
выдававший себя за  знатока,  произнес,  глядя  на  одну  из  картин,  слово
"magnifique" {Великолепно (франц.)} с восхищением в голосе,  на  что  мистер
Пелит,  который  вовсе  не  понимал  по-французски,  отозвался   с   большой
поспешностью:
     - Мазня, хотите вы сказать, и  вдобавок  весьма  посредственная  мазня!
Прошу вас, джентльмены, обратите  внимание-  эти  головы  не  гармонируют  с
фоном, да и главная фигура не рельефна. Далее заметьте, что нюансы в  высшей
степени резки; и подойдите-ка сюда - вы замечаете, что  эта  рука  чудовищно
укорочена?.. Ей-богу, сэр, она несомненно сломана... Доктор, вы понимаете  в
анатомии, не кажется ли вам, что этот  мускул  явно  не  на  месте?  Эй  вы,
мистер, как вас там зовут, - повернулся он к служителю, - как  имя  мазилки,
нарисовавшего эту дрянную картину?
     Служитель, вообразив, будто тот все время выражает  свое  удовольствие,
скрепил его мнимые похвалы восклицанием: "Sans prix!" {Бесподобно (франц.).}
     - Правильно! - подхватил Пелит. - Я не  мог  припомнить  фамилию,  хотя
манера его мне хорошо знакома. У нас в Англии есть  несколько  картин  этого
самого Санпри, но там они невысоко ценятся; вкус  у  нас  не  такой  плохой,
чтобы мы восхищались произведениями такого  жалкого  подагрика.  Доктор,  не
правда ли, это невежественный нахал?
     Врач, смущенный грубым промахом  своего  спутника,  счел  нужным,  ради
собственной своей репутации, обратить на него  внимание  нового  знакомца  и
посему ответил на вопрос стихом из Горация:
     - "Mutato nomine, de te fabula narratur". Живописец, который  по-латыни
понимал, пожалуй, еще меньше, чем по-французски, предположил, что эта цитата
его друга выражает согласие с его мнением и сказал:
     - Совершенно верно. "Potatoe domine data", - за эту картину я не дам ни
единой картофелины.
     Перигрин  был  поражен  этим  удивительным  искажением  слов  и  смысла
латинского стиха, которое  он  сначала  принял  за  нарочитую  остроту;  но,
поразмыслив,  он  не  нашел  причины  сомневаться  в  том,  что   это   было
непредумышленное следствие одной  лишь  наглости  и  невежества,  и  залился
неудержимым смехом, Пелит, полагая, что веселость  джентльмена  вызвана  его
искусной критикой картин Санпри, захохотал еще громче и попытался  заострить
шутку замечаниями такого же характера, тогда  как  доктор,  потрясенный  его
бесстыдством и неосведомленностью, попрекнул его, прибегнув к словам Гомера:
     - "Siga me tis allos Achaion touton akouse mithon".
     Этот упрек, о чем без  труда  может  догадаться  читатель,  превосходил
понимание его приятеля и был произнесен с целью возвеличить  его  самого  во
мнении мистера Пикля, который парировал сей ученый выпад тремя стихами  того
же автора из обращения  Полидамаса  к  Гектору,  гласившими,  что  немыслимо
одному человеку отличаться во всем. Самодовольный врач,  который  не  ожидал
подобной реплики от такого юноши, как Перигрин, увидел в  его  ответе  явный
вызов и тотчас продекламировал одним  духом  сорок  -  пятьдесят  стихов  из
"Илиады".  Видя,  что  новый  знакомый  не  пытается  состязаться   с   этим
вдохновенным потоком слов, он истолковал его молчание как  знак  покорности;
затем, дабы упрочить свою  победу,  поразил  его  многочисленными  цитатами,
заимствованными у авторов, которых предполагаемый его конкурент не знал даже
по имени, тогда как мистер Пелит таращил глаза, восхищаясь великой эрудицией
своего  спутника.  Наш  молодой  джентльмен,  отнюдь  не  досадуя  на  такое
превосходство,    втихомолку    посмеивался    над    нелепым     тщеславием
педанта-доктора.  Он  мысленно  расценивал  его  как  знатока  справочников,
ухватившего  за  хвост  угря  науки,  и  предвкушал  неисчерпаемый  источник
увеселения в его глубокомыслии и чванстве, если удастся должным  образом  их
извлечь,  прибегнув  к  тщеславию  и  самоуверенности  дорожного   спутника.
Побуждаемый такими соображениями, он решил поддерживать знакомство с ними  и
по возможности позабавиться на их  счет  при  посещении  Фландрии,  ибо  они
избрали тот же маршрут. С этой целью он оказывал им исключительное  внимание
и, казалось,  прислушивался  с  особым  почтением  к  замечаниям  живописца,
который с великой неустрашимостью судил о  каждой  картине  во  дворце  или,
иными словами, обнаруживал свое невежество в  каждой  фразе,  срывавшейся  у
него с языка.
     Когда они остановились перед "Избиением младенцев" Ле Брена,  служитель
заметил, что это "un beau morceau" {Прекрасная  вещь  (франц.).},  а  мистер
Пелит отвечал:
     - О да, с первого взгляда можно определить, что  это  произведение  его
кисти, ибо  манера  Боморсо  и  по  колориту  и  по  драпировке  чрезвычайно
своеобразна; но рисунок у него вялый,  а  что  до  выразительности,  то  она
смешна и не натуральна. Доктор, вы видели мой  "Суд  Соломона",  кажется,  я
могу при всей скромности... а впрочем, я не намерен сравнивать; предоставляю
эту гнусную работу другим, и пусть мои произведения говорят сами за себя. О,
несомненно Франция богата произведениями искусства, но какая  тому  причина?
Король поощряет  гениев  почестями  и  наградами,  тогда  как  в  Англии  мы
вынуждены полагаться только на самих себя и бороться  с  завистью  и  злобой
наших собратьев... Клянусь, я подумываю о том,  чтобы  поселиться  здесь,  в
Париже; мне бы хотелось получить апартаменты в Лувре и  приличную  пенсию  в
несколько тысяч ливров.
     Так разглагольствовал Пелит, без  устали  работая  языком,  делая  один
промах за другим, пока очередь не дошла до "Семи таинств" Пуссена. Тут снова
привратник в  преизбытке  рвения  выразил  свой  восторг,  сказав,  что  эти
произведения - "impayables"  {Бесценные  (франц.).},  после  чего  живописец
обратился к нему с торжествующим видом:
     - Простите, друг мой, в данном случае вы ошибаетесь; эти картины писаны
не Импеяблем, а Никола Пуссеном. Я видел гравюры с них в Англии; стало быть,
бросьте ваши фокусы с путешественниками, мистер Привратник, или  Превратник,
или как вас там зовут.
     Он был упоен этим мнимым торжеством своего разума, которое подстрекнуло
его к новым любопытным замечаниям  касательно  всех  прочих  картин  в  этой
прославленной  коллекции;  но,  видя,  что   доктор   отнюдь   не   выражает
удовольствия и одобрения, а скорее принимает их с молчаливым пренебрежением,
он не мог примириться с его равнодушием и  спросил  с  насмешливой  улыбкой,
случалось ли ему когда-нибудь видеть столько шедевров. Доктор, посмотрев  на
него с состраданием, не лишенным презрения, отвечал, что здесь  нет  ничего,
что заслуживало бы внимания человека, знакомого  с  идеями  древних,  и  что
творец наилучшей картины, ныне здравствующий, недостоин  чистить  кисти  тех
великих мастеров, которые прославлены греческими и римскими писателями.
     - О боже! - с громким смехом  воскликнул  живописец.  -  Наконец-то  вы
попали впросак, любезный доктор,  ибо  хорошо  известно,  что  ваши  древние
греческие и римские художники ровно  ничего  в  этом  деле  не  смыслили  по
сравнению с нашими современными мастерами по той простой причине, что у  них
было только три-четыре краски и они не умели писать маслом. А затем кого  из
ваших старых заплесневелых греков могли бы вы поставить рядом с божественным
Рафаэлем, великолепнейшим Микеланджело Бона Роти,  изящным  Гвидо,  чарующим
Тицианом и превосходящим их всех великим Рубенсом и...
     Он мог бы продолжить длинный перечень имен, которые заучил наизусть для
этой  цели,  не  имея  ни  малейшего  представления   о   разнообразных   их
достоинствах, если бы ему не помешал его  друг,  который  был  возмущен  той
непочтительностью,  с  какою  он  отозвался  о   греках,   и,   назвав   его
богохульником,  готом,  беотийцем,  в  свою  очередь   спросил   с   большой
горячностью, кто из этих жалких современников может соперничать с Панэном из
Афин и его братом Фидием, с Поликлетом из  Сициона,  Полигнотом  Трасийским,
Паразием из Эфеса, прозванным  Абродиаитос,  или  Прекрасный,  и  Апеллесом,
королем художников.  Он  предложил  ему  показать  какой-нибудь  современный
портрет, который выдержал бы сравнение с  "Еленой"  Зевксиса  Гераклийского,
или  какую-нибудь  картину,  равную  "Жертвоприношению   Ифигении"   Тиманта
Сиционийского, не говоря уже о "Двенадцати богах" Асклепиодора-Афинянина, за
которых Мназон, тиран Элатеи, дал ему  примерно  по  триста  фунтов,  или  о
гомеровском "Аде" - произведении Никия,  который  отказался  от  шестидесяти
талантов, равных приблизительно одиннадцати тысячам  фунтов,  и  великодушно
преподнес его в дар своему отечеству. Он потребовал, чтобы художник  показал
ему коллекцию, не уступающую  той,  что  находится  в  Дельфийском  храме  и
упоминается в "Ионе" Еврипида, где Геркулес и его спутник  Иолай  изображены
убивающими  Лернейскую  гидру  золотыми  серпами,   kruseais   harpais   где
Беллерофонт появляется на своем крылатом коне, побеждая огнедышащую  химеру,
tan puripneousan, и где представлена война титанов - здесь  Юпитер  стоит  с
огненной молнией, Keraunon amphipuron, там  Паллада,  страшная  для  взоров,
Gorgopon, потрясает своим копьем, направленным против гигантского Энцелада,а
Вакх, с тонкими ивовыми  прутьями,  побеждает  и  убивает  gas  teknon,  или
могучего сына Земли.
     Живописец  был  изумлен  и  потрясен  этим  перечнем  имен  и   фактов,
произнесенным  с  удивительным   жаром   и   стремительностью,   и   сначала
заподозрил,что все это было плодом докторской фантазии. Но  когда  Пикль,  с
целью  польстить  тщеславию  доктора,  принял  его  сторону   и   подтвердил
справедливость всех его положений, мистер Пелит  изменил  свое  мнение  и  в
красноречивом  молчании  восхищался  необъятными  познаниями  своего  друга.
Короче,  Перигрин  без  труда  убедился  в  том,  что  они  были  фальшивыми
энтузиастами, которые отнюдь не могли притязать на понимание и вкус и делали
вид, будто восхищаются тем, чего не знают, - один считал, своей обязанностью
выражать восторг при виде произведений тех, кто был наиболее известен в  его
профессии, независимо от того, нравятся они ему или не нравятся,  а  другой,
будучи ученым, почитал своим долгом возносить древних на недосягаемую высоту
с притворным воодушевлением, которое отнюдь не было вызвано сведениями об их
высоких качествах. Наш молодой джентльмен столь ловко приспособился к  нраву
каждого из них, что задолго до окончания осмотра завоевал симпатии обоих.
     Из Пале-Рояля он отправился с ними в картезианский монастырь,  где  они
созерцали "Жизнь святого Бруно" Ле Сюера,  чье  имя  было  вовсе  неизвестно
живописцу, вследствие чего  он  осудил  всю  эту  композицию  как  жалкую  и
ничтожную,  хотя,  по  мнению  всех  знатоков,  она  является  прекраснейшим
произведением искусства.
     Когда любознательность их  была  удовлетворена,  Перигрин  спросил,  не
удостоят ли они отобедать вместе с ним; но либо они остерегались критических
замечаний незнакомца, либо ранее получили приглашение, как бы  то  ни  было,
они отклонили предложение, сославшись на  свидание,  хотя  выразили  желание
поддерживать знакомство с ним, а мистер Пелит взял на себя смелость спросить
его имя, которое он и назвал, обещав, ибо они были чужестранцами  в  Париже,
явиться к ним на следующий день до полудня, чтобы проводить их  в  Отель  де
Тулуз и дома других аристократов,  славившиеся  картинами  или  оригинальной
мебелью. Они с благодарностью приняли его предложение и в тот же день навели
справки у английских джентльменов касательно репутации нашего героя, каковая
пришлась им столь по вкусу, что во время второго свидания  они  явно  искали
его расположения и, услыхав о предстоящем его отъезде, настойчиво добивались
чести посетить вместе с ним Нидерланды. Он отвечал им, что  ничто  не  может
доставить ему большее удовольствие, чем перспектива иметь таких спутников, и
они немедля назначили день отъезда.




     Он представляет своих новых друзей  мистеру  Джолтеру,  с  коим  доктор
вступает в спор о государственном устройстве, который  едва  не  приводит  к
открытой войне

     Тем временем он не только знакомил их со всеми  достопримечательностями
города, но и посещал вместе с ними все королевские дворцы в пределах  одного
дня пути  от  Парижа  и  в  промежутке  между  этими  поездками  угостил  их
изысканным обедом в своем доме, где доктор и мистер Джолтер вступили в спор,
который едва не привел к непримиримой вражде. Эти джентльмены, в равной мере
наделенные чванством, педантизмом  и  мрачностью,  придерживались  благодаря
воспитанию и  среде  диаметрально  противоположных  политических  убеждений:
один, как мы уже упомянули, был фанатически предан "высокой церкви",  другой
был ярым республиканцем. Гувернер верил, что люди не могут быть счастливы  и
земля не может  приносить  плоды  в  изобилии,  если  власть  духовенства  и
правительства ограничена,  тогда  как,  по  мнению  доктора,  не  существует
государственного строя более совершенного,  чем  демократический,  и  страна
может процветать только под властью черни.
     Благодаря этим обстоятельствам не чудо, что в пылу  откровенной  беседы
между ними возникли разногласия, особенно  если  принять  в  расчет  желание
хозяина поощрить и обострить прения. Первым поводом  к  размолвке  послужило
неудачное замечание живописца, что куропатка, которую он в  тот  момент  ел,
была вкуснейшим деликатесом, какой ему когда-либо случалось отведывать.  Его
приятель признал этих птиц наилучшими из всех виденных  им  во  Франции,  но
утверждал, что они не так жирны и нежны, как те, которые пойманы  в  Англии.
Гувернер, считая это  замечание  результатом  предубеждения  и  неопытности,
сказал с саркастической улыбкой:
     - Мне  кажется,  сэр,  вы  весьма  расположены  оценивать  все  здешние
продукты ниже продуктов вашей родины.
     - Совершенно верно, сэр, - отвечал врач,  слегка  приосанившись,  -  и,
надеюсь, не без основания,
     - А скажите, пожалуйста, - продолжал наставник,  -  почему  французские
куропатки не могут быть так же хороши, как английские?
     - По очень простой причине, - заявил тот:  -  они  не  так  откормлены.
Железная рука угнетения простерта над всеми животными в пределах французских
владений, даже над тварями земными и птицами небесными. Kunessin oionoisi te
pasi.
     -  Ей-богу,  -  воскликнул  живописец,  -  эта  истина  не  может  быть
опровергнута! Думаю, меня никак нельзя назвать лакомым кусочком,  и  тем  не
менее цвет  лица  у  англичанина  отличается  какой-то  свежестью,  какою-то
джинсикуа  {Искаженное  "Не  знаю  что"  (франц.).},  -  кажется,  так   это
называется, - столь привлекательною для голодного  француза,  что  я  многих
ловил на том, как они смотрели на меня с  чрезвычайным  аппетитом,  когда  я
проходил мимо. А что касается до их псов или, вернее,  их  волков,  то,  как
только я их вижу - э, слуга покорный, мистер Сукин  Сын!  -  я  уже  начеку.
Доктор может подтвердить, что  даже  их  лошади  или,  вернее,  живые  одры,
впряженные в нашу карету, вытягивали свои длинные шеи и обнюхивали нас,  как
лакомое блюдо.
     Эта остроумная реплика мистера Пелита,  вызвавшая  одобрительный  смех,
вероятно, прекратила бы  спор  в  самом  начале,  если  бы  мистер  Джолтер,
самодовольно хихикая, не поздравил новых знакомых с тем, что они рассуждают,
как истинные англичане. Доктор, оскорбленный  этим  намеком,  сказал  ему  с
некоторой горячностью, что он ошибается в  своих  выводах,  ибо  симпатии  и
склонности доктора не ограничиваются какой-либо определенной страной, раз он
почитает себя гражданином вселенной. Он  сознался,  что  привязан  к  Англии
больше, чем к какому бы то ни было королевству,  но  это  предпочтение  есть
результат размышлений, а не пристрастия, ибо британский  строй  приближается
больше, чем всякий другой, к той идеальной форме правления  -  к  демократии
Афин, - которую он надеется увидеть когда-нибудь воскрешенной. Он упомянул с
восторгом о смерти Карла I и изгнании его  сына,  поносил  очень  язвительно
королевскую фамилию и, с целью придать силу своим  убеждениям,  процитировал
сорок - пятьдесят строк одной из филиппик Демосфена. Джолтер, слыша, что  он
столь непочтительно отзывается о высшей власти,  воспылал  негодованием.  Он
заявил, что доктрина доктора отвратительна и  гибельна  для  справедливости,
порядка и общества; что монархия божественного происхождения,  следовательно
не подлежит разрушению человеческой  силой,  а  стало  быть,  те  события  в
английской истории, которые доктор столь неумеренно восхваляет, суть не  что
иное, как позорные примеры святотатства, вероломства и  подстрекательства  к
мятежу; что демократия Афин была нелепейшим учреждением, несущим  анархию  и
зло, каковые  неизбежны,  если  управление  страной  зиждется  на  произволе
невежественной,  легкомысленной  черни;  что  наираспутнейший  член  общины,
владей  он  только  даром  красноречия,  мог  погубить  самого   достойного,
энергически пользуясь своим  влиянием  на  народ,  который  часто  побуждали
поступать в  высшей  степени  неблагодарно  и  безрассудно  по  отношению  к
величайшим патриотам, когда-либо рождавшимся в их  стране;  и,  наконец,  он
заявил, что  искусства  и  науки  никогда  не  процветали  в  такой  мере  в
республике, как под защитой и покровительством неограниченной власти; о  том
свидетельствует век  Августа  и  царствование  Людовика  XIV;  нельзя  также
предполагать,  что  таланты  будут  вознаграждены  отдельными   лицами   или
разнообразными советами  в  государстве  более  щедро,  чем  великодушием  и
могуществом того, кто имеет в своем распоряжении все сокровища.
     Перигрин, радуясь ожесточению спора, заметил, что,  по-видимому,  много
правды есть в доводах мистера Джолтера, а живописец, поколебленный  в  своих
убеждениях, посмотрел с упованием на своего  друга,  который,  скроив  мину,
выражающую пренебрежение, спросил своего противника, не находит ли  он,  что
именно эта  власть  награждать  по  заслугам  дает  возможность  абсолютному
монарху распоряжаться совершенно произвольно  жизнью  и  имуществом  народа.
Прежде чем гувернер успел ответить на этот вопрос, Пелит воскликнул:
     - Клянусь богом, это правда! Доктор, удар попал в цель!
     Тогда мистер  Джолтер,  наказав  этого  пустого  болтуна  презрительным
взглядом, изрек, что верховная власть, давая возможность  доброму  правителю
проявить добродетели, не  поддержит  тирана,  прибегающего  к  жестокости  и
угнетению, ибо во всех странах правители должны принимать  во  внимание  дух
народа и бремя приноровлено к тем плечам, на которые оно возложено.
     - В противном случае что же произойдет? - осведомился врач.
     - Последствия ясны, - отвечал гувернер:  -  восстание,  бунт  и  гибель
тирана, ибо нельзя предположить, что подданные любого  государства  окажутся
столь низки и малодушны, чтобы пренебречь теми средствами, какие им дарованы
небом для защиты.
     - Клянусь богом, вы правы, сэр! - вскричал Пелит. - Признаюсь,  с  этим
должно согласиться. Доктор, боюсь, что мы попали впросак.
     Однако этот сын Пэана, отнюдь не разделяя мнения своего друга,  заметил
с победоносным видом,  что  он  не  только  разоблачит  доводами  и  фактами
софистику последнего утверждения сего джентльмена, но и опровергнет его  его
же собственными словами.  У  Джолтера  глаза  загорелись  при  этих  дерзких
словах, и он сказал своему противнику, причем губы у него дрожали от  гнева,
что если аргументы его не лучше полученного им воспитания, то  вряд  ли  ему
удастся завоевать много сторонников; а доктор, бесстыдно торжествуя  победу,
посоветовал ему на будущее время остерегаться прений, покуда он не  овладеет
своим предметом.

     Перигрин желал и надеялся увидеть, что  спорщики  обратятся  к  доводам
более веским и убедительным, а живописец, страшившийся такого исхода, прибег
к обычному восклицанию: "Ради бога, джентльмены!" - после  чего  гувернер  в
негодовании выскочил из-за стола и покинул комнату, бормоча какие-то  слова,
из коих можно было отчетливо расслышать только одно: "нахал". Врач, одержав,
таким образом, победу на поле битвы, выслушал поздравления Перигрина  и  был
столь упоен своим успехом,  что  целый  час  разглагольствовал  о  нелепости
джолтеровских утверждений и о красоте демократического строя,  обсудил  план
республики  Платона,  приводя  многочисленные  цитаты  из   этого   писателя
касательно to kalon,  после  чего  перешел  к  нравоучительным  размышлениям
Шефтсбери  и  заключил  свою  речь  солидным  отрывком  из   рапсодии   сего
поверхностного автора,  каковой  он  продекламировал  со  всею  страстностью
энтузиаста  к  чрезвычайному  удовольствию  своего  хозяина  и  невыразимому
восхищению Пелита, который взирал на него как на существо сверхъестественное
и  божественное.  Столь  опьянен  был  этот   тщеславный   молодой   человек
ироническими похвалами Пикля, что тотчас  отбросил  всякую  сдержанность  и,
признавшись в дружеских чувствах к нашему герою,  чей  вкус  и  ученость  не
преминул превознести, заявил напрямик, что за эти последние века он,  доктор
- единственный, кто обладает той величайшей гениальностью, той  частицей  Ti
Theion {Божественное (греч.).}, которая обессмертила греческих поэтов;  что,
подобно тому как Пифагор утверждал, будто дух Ефорба переселился в его тело,
им, доктором, владеет странная уверенность, что в  нем  самом  обитает  душа
Пиндара, ибо, принимая во внимание различие языков, на которых  они  писали,
есть удивительное сходство между произведениями  его  собственными  и  этого
прославленного фиванца; и в подтверждение сей истины  он  немедленно  привел
образцы, каковые и по духу  и  по  стихосложению  были  так  же  отличны  от
Пиндара, как "Оды" Горация от произведений нашего нынешнего лауреата. Однако
Перигрин  не  постеснялся  признать  их  равно   великими,   хотя   причинил
этимприговором ущерб  своей  совести  и  потревожил  свое  самолюбие,  столь
чувствительное, что его смутили нелепое тщеславие и наглость врача, который,
не довольствуясь утверждением собственного превосходства в мире искусства  и
изящной литературы, дерзко притязал также на некие значительные  открытия  в
области физики, каковые не преминут вознести его  на  высочайшую  вершину  в
этой науке при помощи других  его  талантов,  а  также  большого  состояния,
унаследованного им от отца.




     Доктор  устраивает  пир  по  образцу  древних,   которому   сопутствуют
различные забавные происшествия

     Одним словом,  наш  молодой  джентльмен  благодаря  своим  заискиваниям
приобрел полное доверие  доктора,  пригласившего  его  на  пир,  который  он
намеревался  устроить  по  образцу  древних.  Пикль  с  готовностью   принял
приглашение, восхищенный этой выдумкой, каковую он почтил многими  похвалами
как затею, во всех отношениях достойную ума и талантов доктора; и  день  был
назначен с таким расчетом, чтобы хозяин успел приготовить различные  соленья
и варенья, которых нельзя найти среди кулинарных изделий  нашего  упадочного
века.
     С  целью  обнаружить  яснее  вкусы  врача  и  извлечь  из  них   больше
удовольствия Перигрин предложил, чтобы на банкет были приглашены иностранцы,
и,  когда  это  доверили  его  заботам  и  осмотрительности,  он   обеспечил
присутствие французского маркиза, итальянского  графа  и  немецкого  барона,
которые  были  ему  известны  как  отменные  фаты  и,  стало   быть,   могли
содействовать веселью пиршества.
     Итак, в назначенный час  он  повел  их  в  отель,  где  проживал  врач,
раздразнив предварительно их аппетиты надеждой на изысканный пир в подлинном
древнеримском вкусе; они были встречены мистером Пелитом,  который  принимал
гостей, в то время как его друг руководил поваром в нижнем этаже.  От  этого
болтливого живописца гости узнали, что доктор столкнулся  с  многочисленными
трудностями при осуществлении своего плана;  что  после  испытания  пришлось
отказать пяти поварам, ибо они не могли идти против своей совести,  исполняя
его распоряжения, которые противоречили принятым в настоящее время  правилам
их искусства, и что хотя он  в  конце  концов  нанял  человека,  который  за
огромное вознаграждение согласился подчиняться его требованиям, парень  этот
был так поражен, огорчен и раздражен полученными приказаниями, что волосы  у
него встали дыбом и он на  коленях  молил  освободить  его  от  заключенного
контракта; но, убедившись,  что  его  наниматель  настаивает  на  соблюдении
договора и угрожает в случае нарушения условий отправить  его  к  комиссару,
он, исполняя свои обязанности, плакал, кричал, ругался и бесновался два часа
без передышки.
     В то время как гости выслушивали это удивительное сообщение,  благодаря
которому у них возникло странное понятие  об  обеде,  до  слуха  их  донесся
жалобный голос, восклицавший по-французски:
     - Ради  господа  бога,  дорогой  сэр!  Ради  Иисуса  Христа  распятого!
Избавьте меня от этого унижения - не надо меда и масла!
     Еще  не  замерли  эти  звуки,  как  вошел  доктор,  которого   Перигрин
познакомил с иностранцами, и тот в пылу гнева  не  мог  не  пожаловаться  на
неуступчивость, обнаруженную им у парижских простолюдинов, по чьей вине план
его был почти целиком разрушен и изменен.  Французский  маркиз,  найдя,  что
этим заявлением затронута честь  его  нации,  выразил  сожаление  по  поводу
происшествия,  столь  противоречившего  признанной   репутации   народа,   и
предложил позаботиться о том, чтобы преступники были  сурово  наказаны,  при
условии, если ему сообщат их имена и  местожительство.  Обмен  любезностями,
вызванный этим предложением, едва успел  закончиться,  как  слуга,  войдя  в
комнату, доложил, что обед подан, и хозяин повел их в  другую  комнату,  где
они  увидели  длинный  стол  или,  вернее,  две  положенные   рядом   доски,
заставленные всевозможными блюдами, ароматы коих произвели такое действие на
нервы гостей, что маркиз скорчил ужасную гримасу, но притворился, будто  она
вызвана понюшкой табаку, у итальянца слезы выступили на  глазах,  физиономия
немца сильно исказилась; наш герой  нашел  способ  защитить  обоняние,  дыша
только ртом, а бедный живописец, выбежав в другую комнату, набил себе ноздри
табаком. Доктор,  единственный  из  присутствующих,  чьи  органы  чувств  не
пострадали, указывая на ложа по обеим сторонам стола,  выразил  гостям  свое
сожаление по поводу того, что ему не удалось  устроить  настоящие  триклинии
древних, слегка отличавшиеся от этих приспособлений, и попросил,  чтобы  они
располагались без церемоний каждый на своем ложе,  тогда  как  он  и  мистер
Пелит будут стоять в конце стола, дабы иметь честь прислуживать  возлежащим.
Такое устройство, неведомое доселе гостям, смутило  их  и  вызвало  забавное
замешательство; маркиз и барон стояли и отвешивали  поклоны,  якобы  уступая
друг другу первое место, а в действительности  надеясь  последовать  примеру
другого, ибо ни один из них не понимал, в какой позе надлежит им  покоиться;
а Перигрин, наслаждаясь их смущением, подвел графа с другой стороны стола  и
с учтивостью, не лишенной злого умысла, настаивал,  чтобы  он  занял  первое
место.
     Пребывая  в   столь   неприятной   и   нелепой   нерешительности,   они
жестикулировали, разыгрывая пантомиму, покуда не  вмешался  доктор,  который
убедительно просил их покончить с любезностями и формальностями, иначе  обед
перестоится, прежде чем будут соблюдены все церемонии. После  такой  просьбы
Перигрин, выбрав нижнее ложе с левой  стороны,  осторожно  возлег  на  него,
повернувшись лицом к столу. Маркиз, хотя и  предпочел  бы  трехдневный  пост
риску  привести  такой  позой  в  беспорядок  свой  костюм,  растянулся   на
противоположном ложе, опираясь на локоть в крайне  мучительном  и  неудобном
положении и приподняв  голову  над  краем  кушетки,  дабы  прическа  его  не
пострадала. Итальянец, будучи  стройным,  грациозным  человеком,  поместился
рядом с Пиклем, не потерпев никакого ущерба,  если  не  считать  того,  что,
поднимая ноги, чтобы вытянуть их на одном уровне с телом, он разорвал чулок,
зацепившийся за гвоздь, торчавший из кушетки. Но барон, который не  был  так
гибок  и  эластичен  в  суставах,  как  его  приятели,  плюхнулся  с   такою
стремительностью, что ноги его, вдруг взметнувшись вверх, пришли  в  близкое
соприкосновение с головой маркиза  и  мгновенно  привели  в  беспорядок  все
локоны, тогда как его собственная голова в ту же секунду ударилась  с  такою
силой о край ложа, что парик слетел с него, поднимая облако пудры.
     Забавная растерянность, сопутствовавшая этой  катастрофе,  окончательно
одержала верх  над  притворной  серьезностью  нашего  молодого  джентльмена,
который принужден был засунуть себе в рот носовой  платок,  чтобы  заглушить
смех, ибо  немец,  потеряв  парик,  просил  прощения  с  таким  уморительным
смущением, а маркиз принимал его извинения с такой мрачной  учтивостью,  что
этого было достаточно, чтоб вызвать смех даже у квиетиста.
     Когда беда была исправлена, насколько  это  было  возможно  при  данных
обстоятельствах, и  все  разместились  в  порядке,  описанном  выше,  доктор
любезно взялся ознакомить гостей с предложенными блюдами, дабы  у  них  было
чем руководствоваться в выборе, и с чрезвычайно довольным видом начал так:
     - Джентльмены, вот это - вареный гусь под соусом из  перца,  любистока,
кориандра, мяты,  руты,  анчоусов  и  масла.  Хотелось  бы  мне,  ради  вас,
джентльмены, чтобы это был один из феррарских  гусей,  столь  славившихся  у
древних величиной своих печенок, одна из коих весила,  говорят,  свыше  двух
фунтов; этой столь изысканной пищей угощал тиран Гелиогабал своих гончих. Но
прошу прощения, я запамятовал  о  супе,  каковой,  как  я  слыхал,  является
неотъемлемой принадлежностью всех пиршеств во Франции. На обоих концах стола
находятся блюда с салякакабией римлян; одна из них приготовлена из петрушки,
блошника, сыра, меда, уксуса, рассола, яиц, огурцов, лука и куриных печенок;
другая очень напоминает soupe maigre {Постный суп  (франц.).}  этой  страны.
Есть еще телячий филей с укропом и семенами тмина и суп из  рассола,  масла,
меда и муки и любопытная смесь из легких, печени  и  крови  зайца,  а  также
блюдо жареных голубей. Мсье барон, разрешите предложить  вам  тарелку  этого
супа?
     Немец, одобрив составные части, принял предложение и, казалось, остался
доволен  похлебкой,  тогда  как  маркиз,  на  вопрос  живописца,  какую   из
салякакабий он выбирает, получил по желанию своему порцию  soupe  maigre;  а
граф, вместо жидкой пищи, любителем которой он, по  его  словам,  отнюдь  не
был, положил себе на тарелку голубя, сообразуясь, таким образом,  с  выбором
нашего молодого джентльмена, примеру коего он решил следовать на  протяжении
всего пиршества.
     Француз, проглотив первую ложку супа, сделал  длинную  паузу,  шея  его
раздулась, словно яйцо застряло у него в глотке,  глаза  выкатились,  а  рот
помимо его воли  судорожно  сокращался  и  растягивался.  Пелит,  пристально
смотревший на сего знатока, с целью узнать его  мнение,  прежде  чем  самому
отведать  супу,  начал  выражать  тревогу  по  поводу  этих  явлений   и   с
беспокойством заметил,  что  с  бедным  джентльменом  как  будто  начинается
припадок; тогда Перигрин заявил ему, что то были симптомы восторга, и,  дабы
получить подтверждение, спросил маркиза, как он находит суп.  С  бесконечным
трудом учтивость маркиза одержала верх над отвращением, дав ему  возможность
ответить:
     - Превосходен, клянусь честью!
     И живописец, убедившись в его одобрении, не колеблясь поднес  ложку  ко
рту; но когда сия драгоценная  смесь  коснулась  его  неба,  он,  отнюдь  не
присоединяясь к похвальному отзыву  своего  дегустатора,  казалось,  лишился
чувств и способности двигаться и сидел подобно  свинцовой  статуе  какого-то
речного божества, причем жидкость вытекала из обоих уголков его рта.
     Доктор, обеспокоенный сим непристойным феноменом, заботливо осведомился
о причине его, а когда Пелит пришел в себя и поклялся, что охотнее проглотит
похлебку из горящей серы,  чем  это  адское  месиво,  им  отведанное,  врач,
оправдываясь, объяснил гостям, что, за исключением обычных ингредиентов,  он
не подмешивал в суп ничего, кроме нашатыря, вместо селитры древних,  каковую
ныне нельзя достать, и обратился к маркизу с вопросом, не способствовала  ли
успеху  такая   замена.   Злополучный   petit-mattre   {Щеголь   (франц.).},
вынужденный проявить крайнюю снисходительность, признал  эту  замену  верхом
утонченности и, почитая долгом чести доказать свои  чувства  на  деле,  влил
себе в горло еще несколько ложек отвратительного  снадобья,  покуда  желудок
его не возмутился в такой мере, что он должен  был  внезапно  вскочить  и  в
стремительном бегстве опрокинул свою тарелку на грудь барону. Крайняя  нужда
не позволила ему остаться и принести извинение за свою неосторожность; итак,
он выбежал в другую комнату, где  Пикль  застал  его  блюющим  и  с  большою
набожностью осеняющим себя крестным знамением; и когда, по  его  желанию,  у
двери был поставлен стул, он опустился на него ни  жив  ни  мертв,  заклинал
своего друга Пикля примирить его с гостями и в особенности  оправдать  перед
бароном, сославшись на жестокий приступ дурноты, приключившийся  с  ним.  Не
без основания прибег он к  посреднику,  ибо,  когда  наш  герой  вернулся  в
столовую, немец вскочил и отдался в руки  своего  лакея,  стиравшего  жир  с
богато расшитого кафтана, тогда как он, вне себя  от  такой  неудачи,  топал
ногами и по-немецки проклинал злополучный банкет и наглого хозяина,  который
все время с большою рассудительностью утешал его в  несчастье,  уверяя,  что
можно помочь беде скипидаром и горячим утюгом. Перигрин,  едва  удержавшись,
чтобы не расхохотаться ему в лицо, успокоил его негодование,  сказав,  сколь
сильно огорчены  этим  происшествием  все  присутствующие  и  в  особенности
маркиз; а когда злополучная салякакабия была унесена, ее  место  заняли  два
паштета - один из сонь, облитый сиропом  из  белых  маков,  которыми  доктор
заменил поджаренные семена мака,  подававшиеся  в  древности  с  медом,  как
десерт, а другой - из свиной ноги, печенной в меду.
     Услыхав описание первого из этих блюд, Пелит воздел руки и возвел глаза
к небу и с явным отвращением и изумлением изрек:
     - Паштет из сонь и сироп из маков! Царь небесный! Какими  скотами  были
эти римляне!
     Друг наказал его за это непочтительное  замечание  суровым  взглядом  и
порекомендовал гостям телятину, которую сам ел с удовольствием, присовокупив
такие похвалы, что  барон  решил  последовать  его  примеру,  но  потребовал
сначала стакан бургундского,  по  поводу  коего  врач  из  внимания  к  нему
высказал пожелание, чтобы это было  настоящее  фалернское  вино.  Живописец,
видя, что на столе ничего больше нет, к чему  бы  он  рискнул  притронуться,
примирился с неизбежным и также прибег к телятине, хотя не мог не сознаться,
что  не  согласился  бы  уступить  кусок  ростбифа  Старой  Англии  за   все
деликатесы, появлявшиеся на  столе  римского  императора.  Но,  несмотря  на
уговоры и уверения доктора, гости его отказались удостоить вниманием рагу  и
гуся, и эти блюда  были  заменены  другими,  среди  коих,  сказал  он,  были
различные  кушанья,  которые  у  древних  именовались  politeles,  то   есть
превосходными.
     - Вот здесь, посредине, -  сообщил  он,  -  дымится  желудок  свиньи  с
начинкой из рубленой свинины, мозгов борова, яиц, перца, гвоздики,  чеснока,
аниса, руты, инбиря, масла, вина и рассола. Справа находятся сосцы  и  брюхо
только что опоросившейся свиньи, зажаренные в  сладком  вине,  масле,  муке,
любистоке и перце. Слева - фрикасе  из  улиток,  откормленных  или,  вернее,
промытых молоком. В том конце, возле мистера  Пелита,  -  оладьи  из  тыквы,
душицы и масла, а вот две молодые курицы, зажаренные  и  нафаршированные  по
способу Апиция.
     Живописец,  выразивший  гримасами  свое  омерзение  к  желудку  свиньи,
каковой он сравнил с волынкой, и к улиткам,  которых  подвергли  промыванию,
едва услыхав о жареных курах, тотчас  попросил  себе  крылышко,  после  чего
доктор предложил ему потрудиться и разрезать кур, после чего передал их ему,
в то время как мистер Пелит, засунув под подбородок край скатерти,  потрясал
ножом и вилкой с  удивительной  ловкостью.  Но  едва  куры  были  перед  ним
поставлены, как слезы заструились у него по щекам,  и  он  возопил  с  явным
смущением:
     - Клянусь божьими ногтями! Да это ароматы с целой грядки чесноку!
     Не  желая,  однако,  огорчать  и  позорить  хозяина,  он  вонзил   свои
инструменты в одну из птиц; а когда  он  вскрыл  полость,  оттуда  вырвались
столь невыносимые запахи, что, забыв освободиться от скатерти,  он  вскочил,
восклицая: "Господи Иисусе!" - и произвел на столе опустошение, разрушение и
хаос.
     Пикль не успел вскочить, как уже был залит сиропом от паштета из  сонь,
который  при  этой  катастрофе  рассыпался  на  куски.  А  что  касается  до
итальянского графа, то на него обрушился желудок свиньи, который, лопнув при
падении, вывалил свое содержимое ему на ногу и обварил  его  столь  жестоко,
что он взвизгнул от боли и скривил рот весьма зловеще и устрашающе.
     Барон, занимавший безопасное место за пределами хаоса,  отнюдь  не  был
огорчен,  увидав,  что  его  приятелей  постигла  такая   же   беда,   какая
приключилась с ним; но доктор был вне себя от стыда и раздражения. Предписав
смазать маслом ногу графа, он выразил сожаление по поводу несчастья, каковое
напрямик объяснил отсутствием вкуса и благоразумия у живописца,  который  не
почел нужным вернуться и лично принести извинение, и заявил, что не  было  в
птицах ничего, что могло бы  оскорбить  чувствительный  нос,  ибо  фарш  был
приготовлен из перца, любистока и assafoetida, а соус из вина и  селедочного
рассола, которым он воспользовался вместо прославленного garum  римлян;  сей
знаменитый рассол изготовлялся иногда из scombri, рыбы из  породы  тунца,  а
иногда из silurus, или алозы; мало того, по его словам, был еще  третий  вид
соуса, называвшийся garum hoemation {Кровяной соус (греч.).},  сделанный  из
жабр, кишок и крови ihynnus.
     Врач, убедившись в невозможности восстановить порядок за столом и снова
подать кушанья, пострадавшие при падении,  приказал  убрать  все,  постелить
чистую скатерть и принести десерт.
     Тем временем он сокрушался о том, что не может угостить их  alieus,  то
есть рыбными блюдами древних, например jus diabaton, морским угрем, каковой,
по мнению Галена, трудно переваривается; cornuta, или триглой,  описанной  в
"Натуральной истории" Плинием, который говорит, что у  многих  из  них  рога
имеют в длину полтора фута; краснорыбицей и миногой, кои чрезвычайно  высоко
ценились в древности, и Юлий Цезарь достал  шесть  тысяч  миног  для  одного
торжественного ужина. Он заметил, что способ  их  приготовления  был  описан
Горацием в повествовании о  пиршестве,  на  которое  Меценат  был  приглашен
эпикурейцем Назидиеном: "Affertur squillos inter murena  natantes..."  и  т.
д., и сообщил, что ели их обычно с thus Syriacum, - болеутоляющим и  вяжущим
семенем, которое уменьшало слабительное действие рыбы. Наконец,  сей  ученый
врач дал им понять, что хотя в пору величайшей утонченности  римского  вкуса
это блюдо почиталось изысканным, однако по своей стоимости оно несравнимо  с
иными лакомствами, бывшими в моде при сем нелепом  сластолюбце  Гелиогабале,
который приказал приготовить кушанье из мозгов шестисот страусов.
     Меж тем появился десерт, и гости немало порадовались при виде маслин  в
соленой воде. Но особенно гордился хозяин пира неким желе, которое,  по  его
словам, следовало предпочесть hypotrimma Гезихия - смеси из уксуса,  рассола
и меда, сваренных до надлежащей консистенции, - и засахаренной  assafoetida,
которая, как сказал он, являлась, вопреки Омельбергиусу и  Листеру,  не  чем
иным, как laser Syriacum, столь драгоценным, что древние  продавали  его  на
вес  серебра.  Джентльмены  нисколько  не   оспаривали   его   замечаний   о
превосходном качестве желе,  но  удовольствовались  маслинами,  оказавшимися
столь  приятной  закуской  к  вину,  что  они  склонны  были  примириться  с
перенесенными бедствиями, а Пикль, не желая терять ни  единого  развлечения,
каким можно было насладиться в их  обществе,  пошел  разыскивать  живописца,
который каялся в другой  комнате  и  не  сдавался  на  уговоры  вернуться  в
пиршественный зал, покуда Пикль не взялся вымолить ему прощение у тех,  кого
он оскорбил. Посулив ему отпущение грехов, наш молодой джентльмен ввел  его,
как преступника, отвешивающего поклоны всем присутствующим с видом смиренным
и сокрушенным и в особенности заискивающего перед графом, коего он клятвенно
уверял по-английски, призывая в свидетели бога, спасителя своего, что отнюдь
не имел намерения обидеть ни мужчину, ни женщину, ни  ребенка,  но  поневоле
поспешил уйти, ибо рисковал нанести оскорбление почтенным гостям, уступив  в
их присутствии велениям природы.
     Когда Пикль перевел это извинение итальянцу, Пелит был  весьма  любезно
прощен и даже вновь обрел благосклонность  своего  друга  доктора  благодаря
заступничеству нашего героя; итак, все гости забыли о своей досаде  и  столь
ревностно воздали должное бутылке,  что  вскоре  шампанское  оказало  весьма
заметное действие на поведение всех присутствующих.



     Живописец соглашается в женском платье сопровождать Пикля
     в маскарад. - Принимает участие в опасной авантюре и вместе
     со своим спутником попадает в Бастилию

     Живописец, по просьбе Пикля, злоумышлявшего против ушей графа,  угостил
общество песней о "Пьянчуге сквайре Джонсе", которая доставила  чрезвычайное
удовольствие барону, но оскорбила деликатный слух итальянца  в  такой  мере,
что лицо его выразило изумление и тревогу; и вследствие его неожиданных и не
раз повторявшихся путешествий к двери, обнаружилось, что он попал в такое же
неприятное положение, как и те, кто, по замечанию Шекспира, от  волнения  не
могут воздержаться от мочеиспускания, когда над ухом завывает волынка.
     Посему, как только мистер Пелит справился со  своей  задачей,  граф,  с
целью  восстановить  добрую  славу  музыки,   потерпевшую   урон   благодаря
варварскому вкусу, почтил друзей излюбленными ариями своей  родины,  которые
исполнил с превеликим изяществом и чувством, хотя  они  оказались  бессильны
привлечь внимание немца, который крепко заснул на своем ложе и захрапел  так
громко, что прервал  и  совершенно  заглушил  сие  восхитительное  пение;  в
результате они поневоле прибегли снова к бутылке,  которая  произвела  столь
оживляющее действие на мозг врача, что он спел  несколько  од  Анакреона  на
мотив, им самим сочиненный, и повел речь о музыке  и  речитативе  древних  с
большою эрудицией, в то время как  мистер  Пелит,  найдя  способ  ознакомить
итальянца с характером  своей  профессии,  разглагольствовал  о  живописи  с
удивительным красноречием на языке,  которого,  к  счастью  для  его  чести,
иностранец не понимал.
     Наконец, доктор почувствовал  такую  тошноту,  что  попросил  Перигрина
проводить его в спальню, а барон,  которого  разбудили,  удалился  вместе  с
графом.
     Перигрин, развеселившись от выпитого вина, предложил Пелиту отправиться
в маскарад, который, как он  припоминал,  был  назначен  на  этот  вечер.  У
живописца не было недостатка в любопытстве и желании сопутствовать Пиклю, но
он высказал опасение потерять его на балу, что было бы весьма неприятно, так
как он совсем не знал ни языка, ни города. Дабы  устранить  это  возражение,
хозяйка квартиры, участвовавшая в их разговоре, посоветовала ему появиться в
женском платье, которое заставит его спутника заботиться  о  нем  с  сугубым
вниманием, поскольку правила приличия не позволят ему  отлучаться  от  своей
дамы; вдобавок предполагаемые между ними отношения  воспрепятствуют  веселым
особам затрагивать и  соблазнять  своими  чарами  человека,  сопровождающего
леди.
     Наш молодой джентльмен,  предчувствуя  потеху  при  осуществлении  сего
проекта, поддержал предложение  с  такой  настойчивостью  и  ловкостью,  что
живописец согласился, чтобы  его  одели  в  платье,  принадлежащее  хозяйке,
которая достала ему также маску и домино, а Пикль  раздобыл  себе  испанский
костюм. В таких нарядах, которые они надели часов в  одиннадцать,  подъехали
они в фиакре, сопутствуемые Пайпсом, к бальному залу, куда  Пикль  ввел  сию
мнимую даму к изумлению всех присутствующих,  которые  никогда  не  видывали
такого неуклюжего создания в образе женщины.
     После того как они обозрели все интересные маски и живописец  угостился
стаканом вина, его зловредный спутник улизнул от него и  вернулся  в  другой
маске и домино, надетом поверх костюма,  чтобы  насладиться  замешательством
Пелита и, находясь поблизости, защитить его от возможных оскорблений.
     Бедный живописец, потеряв  своего  проводника,  чуть  не  помешался  от
волнения и бродил в поисках его по комнате, делая такие  гигантские  шаги  и
странные жесты, что за ним следовала толпа, глазевшая на него, как на  чудо.
Эта свита усилила его  растерянность  до  такой  степени,  что  он  невольно
произнес вслух монолог, в котором проклинал  свою  судьбу,  заставившую  его
положиться на обещание такого проказника, и клялся, что если только  удастся
ему выпутаться на  сей  раз  из  беды,  он  не  доведет  себя  до  подобного
praemunire, хотя бы ему посулили все французское королевство.
     Различные  petit-maitres,  догадавшись,  что  маска  была  иностранкой,
которая, по всей вероятности, не умела говорить по-французски,  подходили  к
ней по очереди, дабы  покрасоваться  своим  остроумием  и  догадливостью,  и
поддразнивали лукавыми вопросами, на кои  она  не  давала  никакого  ответа,
кроме: "Ne parly Francy {Искаженное "Не  говорю  по-французски"  (франц.).}.
Будь проклята ваша болтовня! Не можете, что  ли,  оставить  меня  в  покое?"
Среди масок находилась одна знатная особа,  которая  начала  позволять  себе
вольности с предполагаемой леди и попыталась засунуть ей руку за корсаж.  Но
живописец был  слишком  скромен,  чтобы  примириться  с  таким  непристойным
поведением,  и  когда  кавалер  возобновил  свою  попытку  с   еще   большей
неделикатностью, он закатил ему такую пощечину, что у того искры  посыпались
из глаз и возникло сомнение, женщина ли это; затем француз поклялся, что это
либо  мужчина,  либо  гермафродит,  и,  защищая  свою  честь,  настаивал  на
расследовании с таким злобным упорством, что мнимой деве грозила  неминуемая
опасность  не  только  быть  разоблаченной,  но  и  подвергнуться   суровому
наказанию за вольное обращение со  щекой  принца;  тогда  Перигрин,  который
видел и слышал все происходившее, нашел  своевременным  вмешаться  и,  стало
быть, предъявить свои права на оскорбленную леди, пришедшую  в  восторг  при
этом доказательстве его покровительства.
     Обиженный кавалер все еще добивался узнать, кто она, а наш герой  с  не
меньшим упорством отказывался дать ему эти сведения; в результате разгорелся
спор; и так как принц грозил наказать его за дерзость,  молодой  джентльмен,
вряд ли имевший представление о его звании, указал на то место, где  у  него
обычно висела шпага, и, щелкнув у него перед носом пальцами, взял  живописца
под руку и увел в другой конец  комнаты,  оставив  противника  размышлять  о
мести.
     Пелит,  попрекнув  своего  проводника  за  безжалостное   исчезновение,
поведал ему о том, в какое затруднительное положение  он  попал,  и,  заявив
напрямик, что больше не позволит ему улизнуть, крепко держал его за руку  до
конца бала, к немалой потехе публики, чье внимание  было  всецело  поглощено
столь  неловкой,  неуклюжей,  важно  шествующей  фигурой.  Наконец,   Пикль,
которому надоело выставлять напоказ эту  диковинку,  подчинился  настойчивым
просьбам своей дамы и усадил ее в карету, куда он сам едва успел войти,  как
их окружил  взвод  мушкетеров,  возглавляемых  офицером,  который,  приказав
открыть дверцу кареты, весьма решительно расположился в ней, тогда как  один
из его солдат взобрался на козлы, дабы командовать кучером.
     Перигрин тотчас понял причину ареста, и хорошо, что  не  было  при  нем
оружия, которым он мог бы обороняться, ибо столь необуздан и  вспыльчив  был
его нрав, что,  будь  он  вооружен,  он  скорее  пошел  бы  навстречу  любой
опасности, чем сдался, каковы бы ни были силы противника; но  Пелит,  приняв
этого офицера за джентльмена, занявшего по ошибке их  карету  вместо  своей,
попросил, чтобы его друг вывел незнакомца из заблуждения; когда  же  он  был
уведомлен о подлинном их положении, колени его задрожали, зубы застучали,  и
он  произнес  самую  жалостную  ламентацию,  выражая  свои   опасения   быть
заключенным  в  какое-нибудь  отвратительное  подземелье  Бастилии,  где  он
проведет остаток дней своих в тоске и отчаянии и не увидит ни лучей  божьего
солнца, ни лица друга, но  погибнет  на  чужбине,  оторванный  от  родных  и
близких. Пикль послал его к черту за малодушие, а офицер,  слыша,  как  леди
оплакивает себя столь  горестно,  выразил  сожаление  по  поводу  того,  что
является орудием, причиняющим  ей  такое  горе,  и  постарался  их  утешить,
заговорив о  снисходительности  французского  правительства  и  удивительном
великодушии принца, по приказу коего они были арестованы.
     Перигрин, которого в подобных случаях неизменно покидало  благоразумие,
высказался с большою горечью против деспотического правительства  Франции  и
весьма презрительно поносил нрав оскорбленного принца, чей гнев  (отнюдь  не
будучи,  по  его  словам,   благородным)   был   гнусен,   невеликодушен   и
несправедлив. На эту тираду офицер не дал никакого ответа, но  только  пожал
плечами, удивляясь про себя hardiesse {Смелость (франц.).} пленника, и фиакр
должен был вот-вот отъехать, как вдруг они услыхали шум драки позади  кареты
и голос Тома Пайпса, восклицавшего:  "Будь  я  проклят,  если  уйду!"  Этому
верному слуге один  из  конвойных  приказал  слезть  с  запяток,  но,  решив
разделить участь своего господина,  Том  не  обратил  никакого  внимания  на
уговоры, пока стража не прибегла к насилию, против которого он пустил в  ход
собственную пятку, коей  он  столь  энергически  ударил  в  челюсть  первого
подступившего к нему солдата, что раздался треск,  словно  щелкнул  сухой  -
грецкий  орех  между  крепкими  зубами  школяра-юриста  в  партере   театра.
Возмущенный сим оскорблением,  другой  солдат  угостил  ягодицы  Тома  своим
штыком, который причинил  ему  такое  беспокойство,  что  он  не  мог  долее
удерживать свою позицию и, спрыгнув на  землю,  нанес  противнику  удар  под
подбородок, поверг его навзничь и, перепрыгнув  через  него  с  удивительным
проворством, спрятался среди множества экипажей, пока не  увидел  конвойных,
окруживших карету его господина, которая едва успела отъехать,  как  он  уже
последовал за ней на небольшом расстоянии, дабы увидеть тот дом,  где  будет
заключен Перигрин.
     Медленно проехав по многочисленным переулкам и  закоулкам  в  ту  часть
Парижа, с коей Пайпс был вовсе незнаком, карета остановилась перед  большими
воротами с калиткой посредине,  которая  распахнулась  при  ее  приближении,
чтобы пропустить пленников; а когда стража удалилась вместе с  фиакром,  Том
решил караулить здесь всю ночь и поутру заняться наблюдениями, каковые могли
способствовать освобождению его хозяина.




     Благодаря  преданности  Пайпса   Джолтер   узнает   о   судьбе   своего
воспитанника. - Совещается с доктором.  -  Обращается  к  послу,  который  с
великим трудом добивается освобождения пленников на определенных условиях

     Этот план он привел  в  исполнение,  несмотря  на  болезненную  рану  и
вопросы городской стражи, как конной, так и пешей, на которые он  ничего  не
мог ответить, кроме: "Anglois, anglois" {Искаженное "Англичанин, англичанин"
(франц.)},  и  как  только  рассвело,  внимательно   обозрев   замок   (ибо,
по-видимому, это был замок), куда препроводили Пелита и Перигрина,  а  также
его положение по отношению к реке, он вернулся  домой  и,  разбудив  мистера
Джолтера, доложил ему о происшествии. Гувернер ломал руки в превеликом ужасе
и отчаянии, когда услыхал эту злосчастную весть; он не сомневался в том, что
его питомец осужден на пожизненное заключение в  Бастилии  и  в  мучительном
страхе  проклинал  день,  когда  взялся  надзирать  за   поведением   такого
безрассудного   молодого   человека,   который    благодаря    неоднократным
оскорблениям навлек на себя  мщение  столь  снисходительного  и  терпеливого
правительства. Не желая, однако, пренебрегать имевшимися в его  распоряжении
средствами спасти его от беды, он послал Томаса к доктору сообщить об участи
его приятеля, дабы они могли объединиться для блага пленников; и врач, узнав
о случившемся, тотчас оделся и явился к Джолтеру,  к  которому  обратился  с
такими словами:
     - Надеюсь, сэр, теперь вы убедились, наконец,  в  том,  сколь  ошибочно
ваше утверждение, будто гнет никогда не может быть следствием неограниченной
власти. Подобное бедствие было бы невозможно при афинской  демократии.  Мало
того, когда тиран Пизистрат овладел этой республикой, он не  посмел  править
неограниченно. Ныне вы увидите, что мистер Пикль  и  мой  друг  Пелит  падут
жертвой  тирании  беззаконной  власти;  и,  по  моему   мнению,   мы   будем
споспешествовать гибели этого  бедного  порабощенного  народа,  если  начнем
хлопотать или молить об освобождении  наших  злосчастных  соотечественников,
ибо тем самым  мы  можем  предотвратить  преступление,  которое  преисполнит
небеса гневом против виновных и, вероятно,  явится  средством  вернуть  всей
стране  неизреченные  блага  свободы.  Что  касается  до  меня,  то   я   бы
возрадовался, если бы кровь моего отца пролилась за такое славное дело,  при
условии, чтобы эта жертва  дала  мне  возможность  разбить  цепи  рабства  и
восстановить ту свободу, каковая является природным правом  человека.  Тогда
мое имя увековечили бы наряду с героями-патриотами древности и  память  мою,
подобно памяти Гармодия и Аристогитона, почтили бы  статуями,  воздвигнутыми
на средства народа.
     Эта напыщенная речь, произнесенная с большой энергией и воодушевлением,
привела в такое возбуждение Джолтера, что, не говоря ни слова, он в  великом
гневе удалился в свою спальню, а  республиканец  вернулся  к  себе  домой  в
глубокой надежде, что предсказание  его  оправдается  с  гибелью  и  смертью
Перигрина и живописца, каковое событие неизбежно вызовет славную  революцию,
в коей сам он будет играть главную роль. Но гувернер, чья фантазия  была  не
столь пылка и плодовита, отправился прямо  к  послу,  которого  осведомил  о
положении своего воспитанника и умолял вступить в переговоры  с  французским
министерством, дабы Перигрин и другой британский подданный были освобождены.
     Его превосходительство  спросил,  догадывается  ли  Джолтер  о  причине
ареста, чтобы ему легче было оправдать или извинить его поведение, но ни он,
ни Пайпс не могли сообщить об этом предмете никаких сведений,  хотя  Джолтер
выслушал из уст самого Тома подробный доклад о том, как  был  арестован  его
господин, равно как о его собственном поведении и ущербе, полученном им  при
упомянутых обстоятельствах. Его лордство не  сомневался  в  том,  что  Пикль
навлек на себя это несчастье какой-нибудь злосчастной выходкой в  маскараде,
в особенности когда узнал, что молодой джентльмен выпил в тот вечер немало и
был в достаточной мере  сумасброден,  чтобы  отправиться  туда  с  мужчиной,
переодетым женщиной; в тот же день он посетил французского министра,  вполне
уверенный в том, что добьется освобождения,  но  встретился  с  неожиданными
препятствиями, ибо французский двор относится крайне педантически ко  всему,
что касается членов королевской фамилии. Посему посол  принужден  был  вести
разговор в повышенном тоне, и хотя направление французской  политики  в  это
время не допускало  разрыва  из-за  пустяков  с  британским  правительством,
однако единственным снисхождением, коего  он  мог  добиться,  было  обещание
освободить Пикля, если тот попросит прощения у принца, им оскорбленного. Его
превосходительство нашел это условие разумным, предполагая, что Перигрин был
неправ; и Джолтера допустили к нему, чтобы он передал и поддержал совет  его
лордства,заключавшийся  в  том,  что  следует   подчиниться   предъявленному
требованию.
     Гувернер, не без страха и трепета вошедший  в  эту  зловещую  крепость,
нашел своего воспитанника в мрачной комнате, где  не  было  никакой  мебели,
кроме табурета и койки; в тот момент, когда  его  впустили,  юноша  беспечно
насвистывал и  рисовал  карандашом  на  голой  стене,  изображая  комическую
фигуру, обозначенную именем аристократа, им обиженного, и английского дога с
поднятой лапой, мочившегося в его башмак. Он даже был настолько дерзок,  что
пояснил рисунок сатирическими надписями на французском языке,  по  прочтении
коих у мистера Джолтера волосы от страха поднялись дыбом. Сам  тюремщик  был
потрясен и устрашен отважным его поведением, равного коему он никогда еще не
наблюдал у  обитателей  сих  мест,  и  даже  поддержал  его  друга,  который
уговаривал его исполнить снисходительное требование министра. Но наш  герой,
отнюдь не вняв убеждениям советчика, проводил его весьма церемонно до  двери
и напутствовал пинком в зад, а на все мольбы и даже слезы  Джолтера  ответил
только, что не  пойдет  ни  на  какие  уступки,  ибо  не  совершил  никакого
преступления, но передаст свое  дело  для  ознакомления  и  расследования  в
британский суд, чьей обязанностью было наблюдать за тем, чтобы с британскими
подданными поступали по справедливости. Он выразил, однако,  желание,  чтобы
Пелит, заключенный в другом месте, поступал соответственно своему  нраву,  в
достаточной мере покладистому. Но когда гувернер пожелал  навестить  другого
арестанта, тюремщик дал ему понять,  что  не  получил  никаких  распоряжений
касательно леди и, стало быть, не может провести его в ее комнату;  впрочем,
он любезно сообщил ему, что она как будто весьма удручена своим заточением и
ведет себя иной раз так, словно в голове у нее помутилось. Джолтер, несмотря
на все свои усилия, потерпел, таким образом,  неудачу,  покинул  Бастилию  с
тяжелым сердцем и доложил о бесплодных своих переговорах послу,  который  не
мог воздержаться  от  резких  замечаний,  направленных  против  упрямства  и
наглости молодого человека, каковой, по его словам, заслуживает наказания за
свое  безрассудство.  Тем  не  менее  он  продолжал  ходатайствовать   перед
французским министерством, которое  оказалось  столь  неуступчивым,  что  он
открыто пригрозил сделать из этого спора дело государственной важности и  не
только обратиться  к  своему  двору  за  инструкциями,  но  даже  предложить
кабинету немедленно прибегнуть к ответным мерам и отправить в Тауэр кое-кого
из французских джентльменов, проживающих в Лондоне.
     Это заявление подействовало на министерство в Версале, и оно, не  желая
раздражать народ, с которым не в его интересах и намерениях было  ссориться,
согласилось освободить преступников с тем условием, чтобы они покинули Париж
в течение трех дней после  освобождения.  Предложение  было  охотно  принято
Перигрином, который стал к тому времени более податливым и очень соскучился,
просидев в столь неуютном жилище три долгих дня, лишенный общения с  кем  бы
то ни было и  всех  развлечений,  кроме  тех,  какие  ему  подсказывала  его
фантазия.




     Перигрин потешается над живописцем, который проклинает свою  квартирную
хозяйку и порывает с доктором

     Так как он без труда угадывал положение своего товарища  по  несчастью,
ему не хотелось покидать это место, не позабавившись по случаю его беды, и с
этою мыслью он отправился в  темницу  к  измученному  живописцу,  куда  имел
теперь свободный доступ. Когда он вошел, первый предмет, бросившийся  ему  в
глаза, был столь необычайно смешон, что он едва мог сохранить тот  серьезный
вид, какой принял с целью привести в исполнение свою затею. Несчастный Пелит
сидел выпрямившись на кровати в дезабилье, весьма  странном.  Он  снял  свой
чудовищный кринолин, а также корсет, платье и юбку, обмотал  голову  лентами
на манер ночного колпака и завернулся в домино, словно в широкий капот;  его
поседевшие локоны ниспадали в неряшливом беспорядке на тусклые его  глаза  и
смуглую шею; седая борода  проросла  примерно  на  полдюйма  сквозь  остатки
краски, покрывавшей его лицо, и каждая  черта  его  вытянувшейся  физиономии
выражала отчаяние,  наблюдать  которое  нельзя  было  без  смеха.  При  виде
входящего Перигрина он вскочил в каком-то диком восторге и бросился к нему с
распростертыми  объятиями,  но,  заметив  печальную   мину   нашего   героя,
остановился как вкопанный,  и  радость,  начавшая  овладевать  его  сердцем,
мгновенно рассеялась благодаря самым мрачным предчувствиям; итак, он стоял в
нелепейшей унылой позе, словно  преступник  в  Олд  Бейли  перед  вынесением
приговора. Пикль, взяв его за руку, испустил  глубокий  вздох  и,  заявив  о
крайнем  своем  огорчении  быть  вестником  беды,  сообщил   ему   с   видом
сострадательным и весьма озабоченным, что французский  суд,  разоблачив  его
пол, постановил, принимая во внимание возмутительное оскорбление, нанесенное
им публично члену королевской фамилии, обречь его на пожизненное  заключение
в Бастилии и что такой приговор  считается  поблажкой,  сделанной  благодаря
настояниям британского посла, ибо карой, полагающейся по закону, является ни
больше ни меньше, как колесование.
     Эта весть усилила отчаяние живописца до такой степени,  что  он  громко
заревел и заметался по комнате в  состоянии  умопомешательства,  призывая  в
свидетели бога и людей, что он предпочел бы умереть немедленно, чем  вынести
хотя бы год заточения  в  столь  ужасном  месте,  и  проклиная  день  своего
рождения и час, когда покинул родину.
     - Что касается до меня, - лицемерным тоном сказал его мучитель,  -  мне
пришлось проглотить горькую пилюлю, смирившись перед принцем, которого я  не
позволил себе ударить, а посему он принял извинения, вследствие чего я  буду
выпущен сегодня на волю; остается  еще  один  способ  вернуть  вам  свободу.
Признаюсь, это средство  не  из  приятных,  но  лучше  претерпеть  маленькое
унижение, чем быть несчастным всю жизнь. Вдобавок,  поразмыслив,  я  начинаю
думать, что из-за такого пустяка вы не захотите  подвергнуться  нескончаемой
пытке в темнице, тем более, что ваша уступка, по всей вероятности,  повлечет
за собой выгоду, которой вы в противном случае не могли бы воспользоваться.
     Пелит, прервав его с великим нетерпением, попросил ради господа бога не
терзать его мучительной неизвестностью, но назвать это лекарство, которое он
решил проглотить, как бы ни было оно отвратительно на вкус.
     Перигрин, играя, таким образом, на чувстве страха и  надежды,  отвечал,
что, так как оскорбление он нанес, переодевшись в  женское  платье,  каковая
личина недостойна другого пола, французский суд считает,  что  следовало  бы
превратить  преступника  в   существо   бесполое,   и,   стало   быть,   ему
предоставляется выбор, благодаря чему он имеет возможность немедленно  выйти
на свободу.
     - Как! - в отчаянии возопил живописец. - Стать певцом? Клянусь  ногтями
божьими, и дьяволом, и всякой всячиной, лучше я останусь здесь, и пусть меня
пожирают паразиты!
     Затем, вытянув шею, он сказал:
     - Вот мое горло! Будьте так добры, мой  дорогой  друг,  полосните  меня
разок-другой; если вы этого не сделаете, то в один из  ближайших  дней  меня
найдут повесившимся на собственных подвязках! Что за несчастный  я  человек!
Каким я был болваном, ослом и дураком, когда  доверился  столь  жестокому  и
грубому народу! Да простит вам бог, мистер Пикль, вы  были  непосредственной
причиной моего несчастья: если бы, согласно вашему обещанию,  вы  находились
подле меня с самого  начала,  меня  бы  не  раздразнил  этот  щеголь,  из-за
которого я попал в беду. И зачем я надел это проклятое, злосчастное  платье?
Господь да покарает хозяйку,  эту  болтливую  блудницу,  предложившую  такое
дурацкое переодеванье! Переодеванье, из-за которого я не  только  навлек  на
себя эту беду, но и стал гнусен самому себе и страшен другим,  ибо  когда  я
сегодня  утром  знаками  объяснял  тюремщику,  что  хочу  побриться,  он   с
удивлением посмотрел на  мою  бороду  и,  перекрестившись,  забормотал  свой
"Pater noster" {"Отче наш" (лат.).}, кажется принимая  меня  за  ведьму  или
нечто худшее. И будь проклят этот отвратительный пир древних, на котором мне
пришлось выпить слишком много, чтобы отбить вкус этой чертовой салякакабии!
     Наш молодой джентльмен, выслушав до конца  его  ламентацию,  оправдывал
свой поступок тем, что никак не мог предвидеть  неприятных  последствий,  им
вызванных, и в то же время  энергически  убеждал  его  принять  условия  его
освобождения. Он заявил, что для живописца настала  теперь  та  пора  жизни,
когда плотские желания должны быть совершенно в нем умерщвлены и  величайшее
внимание  надлежит  уделять  здоровью  душевному,  коему  ничто   не   может
способствовать больше, нежели предложенная ампутация; что  тело  его,  равно
как и дух извлекут пользу из такой перемены, ибо не  будет  у  него  опасных
страстей, требующих удовлетворения, и чувственных мыслей, отвлекающих его от
обязанностей, вытекающих из  его  ремесла;  и  голос  его,  мелодический  от
природы, разовьется в такой мере, что он  пленит  слух  всех  великосветских
людей с утонченным вкусом и в  скором  времени  прославится  как  английский
Сенезино.
     Эти доводы не преминули произвести впечатление  на  живописца,  который
тем не менее выдвинул  два  возражения,  препятствовавших  его  согласию,  а
именно:  унизительный  характер  наказания  и  страх  перед   женой.   Пикль
постарался устранить эти затруднения, заверив его, что приговор  может  быть
приведен в исполнение секретно и, стало быть, останется неразглашенным и что
жена его, после стольких лет сожительства, не окажется  столь  безрассудной,
чтобы протестовать против меры, благодаря которой она будет наслаждаться  не
только обществом своего супруга, но и  плодами  тех  талантов,  какие  столь
усовершенствуются благодаря ножу.
     В ответ на этот последний довод Пелит покачал головой,  словно  почитал
его недостаточно убедительным для своей супруги, однако принял  предложение,
при условии, если удастся получить ее согласие. Как раз в тот момент,  когда
он пошел на такую уступку, явился тюремщик  и,  обращаясь  к  предполагаемой
леди, заявил о своем  удовольствии  сообщить  ей,  что  отныне  она  уже  не
пленница. Так как живописец ничего не понял из его слов,  Перигрин  взял  на
себя обязанности толмача и убедил своего приятеля, будто тюремщик говорит ни
больше ни меньше как о том, что министерство  прислало  хирурга  привести  в
исполнение приговор и  что  инструменты  и  бинты  приготовлены  в  соседней
комнате. Придя в ужас от сего внезапного постановления, живописец бросился в
другой конец комнаты  и,  схватив  глиняный  ночной  горшок  -  единственное
находившееся здесь орудие защиты,  -  занял  оборонительную  позицию  и,  не
скупясь на проклятья, пригрозил испытать прочность черепа  цирюльника,  если
тот осмелится сунуть сюда нос.
     Тюремщик, отнюдь не ожидавший такого приема, заключил, что бедная  леди
рехнулась всерьез, и стремительно отступил, оставив при этом дверь открытой.
Тогда Пикль, поспешно подхватив принадлежности его туалета, сунул их в  руки
Пелита и, заметив, что путь свободен, предложил ему идти за ним  к  воротам,
где стояла наемная карета, готовая его увезти. Так как времени для колебаний
не было, живописец принял его совет и, не выпуская из  рук  посуды,  которую
второпях забыл поставить на место, побежал вслед за нашим героем вне себя от
ужаса  и  нетерпения,  каковые,  разумеется,   могут   овладеть   человеком,
спасающимся от вечного  заточения.  Столь  велико  было  его  смятение,  что
рассудок его временно пришел в расстройство, и он  не  видел  никого,  кроме
своего  проводника,  за  коим  следовал  как  бы  инстинктивно,  не  замечая
тюремщиков и часовых, которые,  когда  он  пробегал  мимо,  держа  подмышкой
одежду и потрясая над головой ночным горшком, были смущены и  даже  испуганы
сим странным видением.
     Во время бегства он не переставал кричать  во  все  горло:  "Погоняйте,
кучер, погоняйте, ради господа бога!" И карета проехала всю улицу, а он  все
еще не проявлял никаких признаков  рассудительности,  но  с  разинутым  ртом
таращил глаза, уподобляясь голове Горгоны, и каждый его волос  топорщился  и
извивался, как живая змея. Наконец, он начал приходить в себя и осведомился,
считает ли Перигрин, что ему уже не грозит опасность быть захваченным снова.
Безжалостный шутник, не довольствуясь тем  огорчением,  какое  уже  причинил
страдальцу, отвечал с видом нерешительным, и озабоченным, что,  быть  может,
их не догонят, и молил бога о том, чтобы их не задержало скопление экипажей.
Пелит с жаром подхватил эту мольбу, и они проехали еще несколько ярдов,  как
вдруг сзади донесся стук кареты, мчавшейся во весь опор, и  Пикль,  выглянув
из окна, откинулся назад и воскликнул:
     - Боже, сжалься над нами! Боюсь, что это стража, посланная  за  нами  в
погоню. Мне померещилось дуло мушкета, торчащее из окна кареты.
     Услышав эту весть, живописец тотчас высунулся до пояса из окна  и,  все
еще держа в руке свой шлем, заорал во всю силу легких:
     - Погоняй, черт бы тебя побрал, погоняй! К воротам  Иерихона,  на  край
земли! Погоняй, оборванец, мошенник, исчадие ада! Вези  нас  в  преисподнюю,
только бы мы спаслись от погони!
     Такое зрелище не могло не разжечь любопытства жителей, которыебросились
к дверям и окнам, чтобы поглазеть на удивительную фигуру. По той же  причине
карета, которая якобы послана была за ним в погоню, остановилась как  раз  в
тот момент, когда поровнялась с ними,  и  Пелит,  оглянувшись  и  увидав  на
запятках трех человек, вооруженных палками, которые он в страхе своем принял
за мушкеты, убедился в том, что подозрения его друга справедливы,  и,  грозя
горшком воображаемой страже, поклялся, что скорее умрет, чем расстанется  со
своей драгоценной глиняной посудой. Владелец кареты - весьма знатная особа -
принял его за несчастную женщину, лишившуюся рассудка,  и,  приказав  кучеру
ехать дальше, тем самым доказал беглецу к бесконечной его радости,  что  это
была лишь ложная тревога. Однако он продолжал беспокоиться и  трепетать,  но
наш молодой  джентльмен,  опасаясь,  что  мозг  его  не  вынесет  повторения
подобной шутки, позволил ему доехать до дому без дальнейших потрясений.
     Хозяйка, встретив их на лестнице, была столь поражена видом  живописца,
что громко взвизгнула и обратилась в бегство, тогда как  он,  с  горечью  ее
проклиная, ворвался в комнату доктора, который, вместо  того  чтобы  принять
его в свои объятия и поздравить  с  освобождением,  проявил  явные  признаки
досады и  неудовольствия  и  даже  напрямик  поведал  ему  о  своей  надежде
услышать, что он и мистер Пикль последуют славному примеру  Катона,  каковое
событие послужило бы основанием для той доблестной борьбы, которая неизбежно
приводит  к  счастью  и  свободе,  и  что   он   уже   начал   писать   оду,
долженствовавшую обессмертить их имена и разжечь пламя вольнолюбия  во  всех
честных сердцах.
     - Я хотел доказать, - сказал  он,  -  что  великие  таланты  и  высокое
чувство свободы взаимно порождают и поддерживают друг друга,  и  снабдил  бы
свои положения такими примерами  и  цитатами  из  греческих  писателей,  что
прозрели бы самые слепые и неразумные и растрогались  бы  самые  жестокие  и
черствые сердца: "Безумец! Знай, что человек умом широким  должен  постигать
все то, над чем сияют звезды..." Скажите, мистер Пелит, каково  ваше  мнение
об этом образе - ум, постигающий  вселенную?  Мне  лично  кажется,  что  это
удачнейшая идея, когда-либо приходившая мне в голову.
     Живописец, который отнюдь  не  был  столь  пламенным  энтузиастом  дела
свободы, не  мог  вынести  рассуждений  доктора,  каковые,  по  его  мнению,
чересчур отзывались равнодушием и отсутствием дружеских чувств: а посему  он
воспользовался  случаем  задеть  его  самолюбие   замечанием,   что   образ,
несомненно, превосходен и великолепен, но что этой идеей он  обязан  мистеру
Байсу и его "Репетиции", который гордится такою же фигурой,  звучавшей  так:
"Но эти облака, когда рассудка глаз их постигает" и т. д. При всяких  других
обстоятельствах живописец не преминул бы возликовать, сделав  это  открытие,
но столь велики были его смятение и трепет, вызванные боязнью снова  попасть
в темницу, что, не тратя лишних слов,  он  удалился  в  свою  комнату,  дабы
переодеться в свое собственное  платье,  которое,  как  он  надеялся,  столь
сильно изменит его внешность, что помешает поискам и  расследованиям,  тогда
как доктор остался пристыженным и сконфуженным, когда его уличил в похвальбе
человек столь сомнительных дарований. Он был возмущен  этим  доказательством
его памяти и до такой степени  взбешен  дерзким  напоминанием,  что  не  мог
примириться  с  его  непочтительностью  и  впоследствии  пользовался  каждым
удобным случаем, чтобы разоблачить его невежество и глупость. Действительно,
узы личных  симпатий  были  слишком  слабы,  чтобы  овладеть  сердцем  этого
республиканца, чья любовь к обществу целиком поглотила интерес  к  отдельным
лицам. Дружбу он считал  страстью,  недостойной  его  широкой  души,  и  был
убежденным поклонником Л. Манлия, Юния Брута и тех позднейших  патриотов  из
того же рода, которые затыкали уши,  чтобы  не  слышать  голоса  природы,  и
восставали против долга, благодарности и человеколюбия.




     Пелит преисполняется глубоким презрением к своему дорожному спутнику  и
привязывается к Пиклю, который тем  не  менее  преследует  его  по  пути  во
Фландрию согласно своей зловредной привычке

     Тем временем его приятель, потратив несколько ведер воды, чтобы смыть с
себя тюремную  грязь,  отдал  свою  физиономию  в  распоряжение  цирюльника,
выкрасил  брови  черной  краской  и,  облачившись  в  свое  платье,  рискнул
навестить Перигрина, который еще находился в распоряжении своего камердинера
и сообщил Пелиту, что на его побег власти посмотрели  сквозь  пальцы  и  что
условием их освобождения является отъезд из Парижа в трехдневный срок.
     Живописец пришел в восторг, узнав, что больше не грозит  ему  опасность
быть  схваченным,  и,  отнюдь  не  сетуя  на  требование,  связанное  с  его
освобождением, готов был в тот же день  отправиться  домой,  в  Англию,  ибо
Бастилия произвела на него такое впечатление, что он вздрагивал  от  грохота
каждой кареты и бледнел при виде французского солдата. От избытка чувств  он
пожаловался на равнодушие доктора и  рассказал  о  том,  что  произошло  при
встрече, не скрывая своей досады и разочарования, каковые чувства отнюдь  не
уменьшились, когда Джолтер поведал  ему  о  поведении  доктора,  к  которому
онранее обращался за советом, как сократить срок их заключения. Да  и  Пикль
был взбешен этим отсутствием сострадания и, видя, сколь низко пал доктор  во
мнении своего дорожного спутника, решил способствовать такому  отвращению  и
превратить  разногласие  в  открытую  ссору,  каковая,  думал  он,  доставит
развлечение и, быть может, покажет  поэта  в  таком  свете,  что  тот  будет
должным образом наказан за свое высокомерие и жестокость. С  этой  целью  он
сделал несколько сатирических замечаний о педантизме доктора и  его  вкусах,
которые столь  явно  проявились  в  цитатах,  приводимых  им  на  память  из
писателей древности;  в  его  притворном  пренебрежении  наилучшими  в  мире
картинами, каковые, будь он хоть сколько-нибудь наделен чутьем,  не  мог  бы
созерцать столь равнодушно, и, наконец,  в  его  нелепом  банкете,  которого
никто,  кроме  отъявленного  фата,  лишенного  как   утонченности,   так   и
рассудительности, не мог приготовить и предложить разумным существам.  Одним
словом, наш молодой джентльмен с таким успехом  упражнялся  на  его  счет  в
остроумии, что живописец словно очнулся от сна  и  отправился  домой,  питая
самое искреннее презрение к человеку, которому доселе поклонялся.
     Вместо того чтобы на правах друга войти  без  всяких  церемоний  в  его
комнату, он послал слугу сообщить, что  намеревается  выехать  на  следующий
день из Парижа вместе с мистером Пиклем и хотел бы знать,  готов  ли  тот  к
такому путешествию. Доктор, удивленный как характером, так и  смыслом  этого
сообщения, немедленно явился в комнату Пелита и пожелал  узнать  о  причинах
столь неожиданного решения, принятого  без  его  ведома  и  участия.  Будучи
посвящен в их планы, он, не имея  намерения  путешествовать  в  одиночестве,
приказал уложить свои вещи и выразил готовность  подчиниться  необходимости.
Однако он был весьма недоволен небрежным тоном Пелита, которому  напомнил  о
собственном своем величии и  дал  понять,  что  оказывает  ему  безграничное
снисхождение, удостаивая такими знаками внимания. Но теперь  эти  намеки  не
произвели впечатления на  живописца,  который  заявил  ему,  что  отнюдь  не
сомневается в его учености и дарованиях, а в особенности  в  его  кулинарных
способностях, каковые он сохранит в  памяти,  покуда  небо  его  не  лишится
чувствительности;  однако  он  посоветовал  ему,  из  внимания  к   нынешним
выродившимся любителям поесть, не злоупотреблять нашатырем при  изготовлении
следующей салякакабии и уменьшить количество чертова навоза, коим  он  столь
щедро начинил жареных кур, если нет у него  намерения  превращать  гостей  в
пациентов с целью покрыть расходы по устройству пиршества.
     Врач,  уязвленный  такими  сарказмами,  бросил  на  него  негодующий  и
презрительный взгляд и, не желая  объясняться  по-английски,  ибо  в  разгар
перепалки Пелит  мог  рассердиться  и  уехать  без  него,  излил  свой  гнев
по-гречески. Живописец, догадавшись по звукам, что  цитаты  были  греческие,
поздравил своего друга с прекрасным знанием  валлийского  наречия  и  своими
насмешками ухитрился окончательно вывести его из терпения,  после  чего  тот
удалился в свою комнату крайне разгневанный  и  пристыженный  и  предоставил
противнику ликовать по случаю одержанной победы.
     Покуда разыгрывалась такая сцена между этими чудаками, Перигрин  сделал
визит послу, которого  поблагодарил  за  любезное  заступничество,  с  такою
искренностью признавая нескромность своего поведения и  обещая  исправиться,
что его превосходительство охотно  простил  беспокойство,  ему  причиненное,
поддержал Перигрина разумными советами и, заверив  его  в  неизменном  своем
расположении и дружбе,  дал  ему  при  прощании  рекомендательные  письма  к
знатным особам, состоящим при английском дворе.
     Удостоенный таких знаков внимания, наш молодой  джентльмен  распрощался
со всеми своими приятелями французами и провел вечер  с  теми  из  них,  кто
пользовался наибольшей его привязанностью и доверием, в то время как Джолтер
занимался домашними делами и с большой радостью заказал  карету  и  лошадей,
чтобы выехать из города, где он жил в вечном страхе, как бы не пришлось  ему
пострадать из-за необузданного нрава питомца. Все было сделано  согласно  их
плану, и  на  следующий  день  они  пообедали  вместе  со  своими  дорожными
спутниками,  а  часа  в  четыре  отбыли  в  двух  каретах,  в  сопровождении
камердинера, Пайпса  и  лакея  доктора,  которые  ехали  верхам,  снабженные
оружием и амуницией на случай нападения разбойников.
     Было одиннадцать часов вечера, когда они приехали в Сенли - город,  где
намеревались  остановиться  и  где  принуждены  были  разбудить   обитателей
харчевни, чтобы  получить  ужин.  Всей  провизии  в  доме  едва  хватило  на
приготовление сносного ужина. Однако живописец утешался если не количеством,
то качеством блюд, одним из коих было фрикасе из кролика, каковое кушанье он
оценил  превыше   всех   деликатесов,   когда-либо   дымившихся   на   столе
великолепного Гелиогабала. Не успел он высказаться в этом  смысле,  как  наш
герой, неустанно расставлявший ловушки с целью позабавиться на счет  соседа,
поспешил воспользоваться этим  заявлением  и,  припомнив  историю  Сципио  и
погонщика мулов  в  "Жиль  Блазе",  решил  подшутить  над  желудком  Пелита,
каковой, по-видимому, был  весьма  расположен  к  сытному  ужину.  Итак,  он
разработал свой план и, когда  компания  уселась  за  стол,  стал  с  особым
вниманием глядеть на живописца, который положил себе солидную порцию фрикасе
и принялся уничтожать ее с  величайшим  удовольствием.  Пелит,  несмотря  на
разыгравшийся аппетит, не мог не заметить поведения Пикля и, дав отдых своим
челюстям, сказал:
     - Вы удивлены, что я так спешу, но я  очень  голоден,  а  это  одно  из
лучших фрикасе, какое мне когда-либо случалось есть.
     Французы весьма искусны в приготовлении  таких  блюд  -  это  я  должен
признать; и, клянусь честью, я бы хотел всегда есть таких  нежных  кроликов,
как тот, что лежит у меня на тарелке.
     На этот панегирик Перигрин ничего не ответил и  только  повторил  слово
"кролик"  таким  недоверчивым  тоном  и  столь  многозначительно   покачивая
головой, что не на шутку встревожил Пелита, который тотчас перестал работать
челюстями и с недожеванным куском во рту озирался вокруг с испугом,  каковой
легче вообразить, чем описать, покуда  взгляд  его  не  упал  на  физиономию
Томаса Пайпса, а тот, получив инструкции  и  умышленно  поместившись  против
него,  лукаво  ухмыльнулся,  чем  окончательно   смутил   живописца.   Боясь
проглотить кусок, бывший у  него  во  рту,  и  стыдясь  избавиться  от  него
как-нибудь  иначе,  он  сидел  некоторое  время  в  состоянии   мучительного
беспокойства,  а  когда  к  нему  обратился  мистер  Джолтер,  тронутый  его
несчастьем, он энергически напряг мышцы глотки, которая с трудом  справилась
со своей задачей, и с большим смущением и страхом спросил, уж не сомневается
ли мистер Пикль в том, что  это  блюдо  приготовлено  из  кроликов.  Молодой
джентльмен, приняв таинственный вид, заявил о своем неведении, заметив,  что
склонен относиться подозрительно ко  всем  такого  рода  кушаньям,  ибо  его
осведомили о тех проделках, какие весьма распространены в харчевнях Франции,
Италии и Испании, и привел отрывок из  "Жиль  Блаза",  уже  упомянутый  нами
выше, добавив, что не считает  себя  знатоком  животных,  однако  ноги  этой
твари, из которой сделано фрикасе,  не  похожи,  по  его  мнению,  на  лапки
кроликов, каких ему случалось видеть. Эти слова произвели явное  впечатление
на живописца, который, не скрывая своего отвращения и изумления, воскликнул:
"Господи Иисусе!" - и, обратившись в поисках истины к Пайпсу,  спросил  его,
известно ли ему что-нибудь по этому поводу. Том очень серьезно отвечал,  что
считает эту пищу полезной для здоровья, ибо он видел лапы  и  шкуру,  только
что содранную с прекрасного кота и повешенную на дверь  чулана,  смежного  с
кухней.
     Едва была произнесена эта фраза, как брюхо Пелита, казалось,  пришло  в
соприкосновение  с  его  позвоночником,  цвет  лица  его  изменился,   глаза
закатились, челюсть отвисла, он схватился руками за бока, и у него  начались
такие  мучительные  позывы  к  рвоте,  что  вся  компания  была  изумлена  и
потрясена; страдания его  усилились  вследствие  упорного  сопротивления  со
стороны  желудка,  который  решительно  отказывался  расстаться   со   своим
содержимым, несмотря на крайнее омерзение живописца, обливавшегося  холодным
потом и едва не лишившегося чувств.
     Пикль, встревоженный его состоянием,  заявил  ему,  что  это  настоящий
кролик, но что он ради шутки научил Пайпса утверждать обратное.  Однако  это
признание Пелит принял за дружескую уловку сострадательного Пикля, а  посему
оно не произвело впечатления на его организм. Впрочем,  с  помощью  большого
стакана бренди бодрость вернулась к нему, и он оправился в достаточной мере,
чтобы объявить, корча судорожные гримасы, что у  этого  кушанья  был  особый
горьковатый привкус, каковой он объясняет свойствами французских кроликов, а
также способом приготовления соуса. Затем он начал поносить  гнусные  навыки
французских трактирщиков, перекладывая вину за подобное мошенничество на  их
тираническое  правительство,  которое  доводит  их  до  нищеты  и  побуждает
прибегать ко всевозможным плутням в обращении с постояльцами.
     Джолтер не мог упустить случая выступить в защиту  французов  и  заявил
ему, что он вовсе не знаком с их методами управления, иначе  знал  бы,  что,
если комиссар, будучи о том уведомлен, установит обман или грубое  обращение
трактирщика с путешественником, здешним уроженцем или иностранцем,  виновный
принужден  будет  закрыть  свое  заведение,  а  если  он  пользуется  дурной
репутацией, его без всяких колебаний сошлют на галеры.
     - Что касается до блюда, послужившего причиной вашего  расстройства,  -
добавил он, -  то  смею  утверждать,  что  оно  приготовлено  из  настоящего
кролика, с которого содрали шкуру в моем  присутствии;  и  в  доказательство
этих слов я преспокойно его отведаю, хотя фрикасе не относится к числу  моих
любимых кушаний.
     Сказав это, он съел несколько кусков сомнительного  кролика,  на  коего
Пелит снова начал взирать с вожделением; мало того, он даже вооружился ножом
и вилкой и готов был пустить их в дело, как вдруг им овладел  новый  приступ
страха, который исторг у него восклицание:
     - В конце концов, мистер Джолтер, что, если это  был  настоящий  кот...
Боже, сжалься надо мной! Вот его коготь!
     С этими словами он показал один из пяти-шести когтей, срезанных Пайпсом
у жареного гуся и умышленно брошенных в фрикасе; гувернер  при  виде  такого
доказательства не мог скрыть свое беспокойство и угрызения совести; итак, он
и живописец сидели молчаливые и пристыженные и, глядя друг на друга, корчили
гримасы, тогда как врач, ненавидевший обоих, радовался их беде,  советуя  им
ободриться и не отказываться от ужина, ибо он готов доказать, что мясо кошки
так же питательно и нежно, как телятина или баранина, если только они  могут
подтвердить, что  упомянутая  кошка  питалась  преимущественно  растительной
пищей или удовлетворяла свой плотоядный инстинкт крысами и мышами,  каковые,
по его утверждению, являются чрезвычайно вкусным и ароматическим лакомством.
По его словам, грубой ошибкой было считать,  что  все  плотоядные  твари  не
годятся в пищу; доказательством служит потребление  свиней  и  уток,  весьма
неравнодушных к мясу, равно как и рыб, которые пожирают друг  друга  и  едят
приманку и падаль, а также спрос на медведя, из  коего  делают  наилучшие  в
мире окорока. Далее он заметил, что  негры  Гвинейского  побережья  -  народ
здоровый и сильный - предпочитают кошек  и  собак  всякой  другой  пище,  и,
ссылаясь на историю, упомянул о различных осадах, в течение  которых  жители
осажденного города питались этими животными и ели  даже  человеческое  мясо,
каковое, как он прекрасно знает, во всех отношениях превосходит свинину, ибо
в пору своих научных занятий он, в виде эксперимента, съел кусок, вырезанный
из ягодицы повешенного.
     Этот трактат не только не успокоил, но даже усилил смятение в  желудках
гувернера и живописца,  которые,  услыхав  последний  довод,  воззрились  на
оратора с ужасом и отвращением; один пробормотал: "Людоед", другой произнес:
"Омерзительно" - и оба поспешно выскочили из-за стола и, бросившись в другую
комнату, с такою силой столкнулись в дверях, что упали  от  толчка,  который
вызвал у них рвоту, вследствие чего они  оба  испачкались,  пока  лежали  на
полу.




     Врач также не защищен от насмешек Перигрина. - Они прибывают  в  Аррас,
где наш искатель приключений играет в карты с двумя французскими  офицерами,
которые на следующее утро дают трактирщику любопытное  доказательство  своей
власти.

     В течение всего путешествия доктор  был  хмур  и  мрачен;  впрочем,  он
сделал попытку упрочить свой  авторитет  рассуждениями  о  римских  дорогах,
когда мистер Джолтер предложил спутникам  обратить  внимание  на  прекрасное
шоссе, по которому они ехали из Парижа во Фландрию. Но Пелит,  полагая,  что
ныне имеет  преимущество  перед  доктором,  старался  сохранить  завоеванное
превосходство, делая саркастические замечания касательно  его  самомнения  и
претензий на ученость и даже придумывая  остроты  и  каламбуры  в  ответ  на
сообщения республиканца. Когда тот упомянул  о  дороге  Фламиния,  живописец
осведомился, была ли она вымощена лучше, чем дорога  Фламандии,  по  которой
они ехали. Когда же доктор сказал, что этот путь был проложен для  перевозки
французской артиллерии во Фландрию, часто служившую ареной военных действий,
его соперник подхватил с удивительной живостью:
     - По этой дороге, доктор, проезжают такие важные особы, о которых и  не
ведает французский король.
     Поощренный  успехом  своих  замечаний,  которые  смешили   Джолтера   и
вызывали, как ему казалось, одобрительные  улыбки  у  нашего  героя,  он  не
скупился на другие выпады такого же характера и за обедом сказал врачу,  что
тот стал каким-то вялым, точно язычок в зеве.
     К  тому  времени  между  этими  бывшими  друзьями  установились   столь
враждебные отношения, что в разговор они вступали  только  с  целью  навлечь
друг на друга насмешки и презрение своих дорожных спутников. Доктор, не щадя
сил, доказывал глупость и невежество  Пелита  в  конфиденциальной  беседе  с
Перигрином, к которому не  раз  обращался  с  такими  же  речами  живописец,
указывая ему на невоспитанность и тупость врача. Пикль притворно  соглашался
с их суровым приговором, каковой  действительно  был  весьма  справедлив,  и
путем лукавых намеков разжигал их раздражение, дабы оно перешло  в  открытую
вражду. Но оба, казалось, питали такое отвращение  к  смертоносным  деяниям,
что в течение долгого времени его уловки не достигали  цели,  и  он  не  мог
воодушевить их на большее, чем непристойные остроты.
     Когда они достигли Арраса, городские ворота были заперты, и им пришлось
остановиться в плохой пригородной харчевне, где они застали двух французских
офицеров,  которые  также  ехали  из  Парижа,  направляясь  в  Лилль.   Этим
джентльменам было лет под тридцать, и держали  они  себя  столь  нагло,  что
внушили отвращение нашему герою, который, однако, вежливо  приветствовал  их
во дворе и предложил поужинать вместе. Они  поблагодарили  его  за  любезное
приглашение, которое, однако, отклонили под тем предлогом, что  уже  кое-что
для себя заказали, но обещали явиться с  визитом  к  нему  и  его  спутникам
тотчас же после ужина.
     Это обещание они исполнили; и  когда  было  выпито  несколько  стаканов
бургундского, один из них осведомился, не  угодно  ли  молодому  джентльмену
сыграть для развлечения  в  кадрил.  Перигрин  легко  разгадал  смысл  этого
предложения, которое было сделано с единственной целью выудить деньги у него
и его дорожных спутников; ибо он прекрасно знал, к каким уловкам  приходится
прибегать  субалтерну  французской   армии,   чтобы   вести   образ   жизни,
приличествующий джентльмену, и имел основания предполагать, что  большинство
из  них  были  шулерами  с   юных   лет;   однако,   рассчитывая   на   свою
проницательность и ловкость, он удовлетворил желание  незнакомца,  и  тотчас
составилась  партия  из  живописца,   доктора,   офицера,   сделавшего   это
предложение, и самого Перигрина, тогда как второй офицер заявил, что понятия
не имеет об этой игре; тем не менее, когда началась партия, он поместился за
стулом Пикля, сидевшего против его друга, под предлогом, будто ему  доставит
удовольствие следить за  игрой.  Юноша  не  был  таким  новичком,  чтобы  не
разгадать столь явной хитрости, на которую  он,  впрочем,  посмотрел  сквозь
пальцы с целью обольстить их надеждами вначале, дабы  тем  сильнее  было  их
разочарование в конце.
     Как только началась игра, он благодаря отражению в зеркале увидел,  что
офицер за его спиной делает знаки своему товарищу, который, с  помощью  этих
условных жестов, получает сведения о  картах  Перигрина  и  посему  начинает
выигрывать.
     Таким образом, им позволено было наслаждаться плодами  своей  хитрости,
покуда  их  выигрыш  не  достиг  нескольких  луи,  после  чего  наш  молодой
джентльмен, считая  своевременным  проявить  свою  смекалку,  весьма  учтиво
сказал стоявшему за его спиной офицеру,  что  не  может  играть  спокойно  и
обдуманно, если за ним следят зрители, и  попросил,  чтобы  тот  оказал  ему
услугу и сел.
     Так как на это предложение  незнакомец  не  мог  ответить  отказом,  не
нарушая правил вежливости, то он попросил извинения и отошел к стулу  врача,
который откровенно заявил ему, что не в  обычаях  его  страны,  чтобы  игрок
позволял зрителям рассматривать его  карты;  а  когда  в  результате  такого
отпора он вздумал расположиться за стулом живописца, тот прогнал его, махнув
рукой, покачав головой и воскликнув: "Pardonnez-moi!" {Простите  (франц.).},
каковое восклицание повторил столь выразительно,  что  офицер,  несмотря  на
свою наглость, смутился и, пристыженный, должен был сесть.
     Когда шансы,  таким  образом,  уравнялись,  игра  продолжалась  обычным
порядком;  и  хотя  француз,  лишенный  своего  союзника,  не  раз  пробовал
плутовать,  остальные  игроки  следили  за  ним  с  такою  бдительностью   и
вниманием, что все его попытки ни к чему не привели, и вскоре  ему  пришлось
расстаться с выигрышем. Но так как игру он затеял  с  целью  воспользоваться
всеми преимуществами, как законными, так и незаконными,  каковые  могло  ему
доставить превосходство над англичанином, то деньги были  возвращены  только
после тысячи возражений,  причем  он  старался  запугать  своего  противника
ругательствами, которые наш герой  вернул  с  процентами,  доказав  ему  тем
самым, что он ошибся в своем партнере, и заставив его потихоньку  удалиться.
Поистине не без причины сетовали эти джентльмены на  неудачу,  постигшую  их
замыслы, ибо, по всей вероятности, они в настоящее время могли  рассчитывать
только на свое усердие и не  знали,  чем  покрыть  дорожные  расходы,  кроме
такого рода приобретений.
     На следующий день они  поднялись  на  рассвете  и,  решив  предупредить
намерения других постояльцев, заказали почтовых лошадей к тому  часу,  когда
можно было въехать в город; итак, когда появилась наша компания, лошади  уже
стояли  во  дворе,  и  субалтерны  ждали  только  счета,  который  приказали
приготовить. Хозяин харчевни со страхом подал бумагу одному из  сих  грозных
кавалеров, который, едва бросив взгляд на конечный итог, разразился ужасными
проклятиями и спросил, допустимо ли подобное отношение  к  офицерам  короля.
Бедный трактирщик очень смиренно утверждал, что питает величайшее почтение к
его величеству и ко всему, что ему принадлежит,  и,  отнюдь  не  помышляя  о
собственной выгоде, хочет только вознаградить себя за расходы,  связанные  с
их пребыванием.
     Это смирение, казалось, не возымело никакого действия и только поощрило
их  дерзость.  Они  поклялись,  что  о  его  вымогательстве  будет  доложено
коменданту  города,   который,   наказав   его   примерно,   научит   других
трактирщиков, как следует себя держать с людьми  чести;  и  угрожали  ему  с
такой самоуверенностью и наглостью, что злосчастный хозяин харчевни в  самых
униженных выражениях стал молить о прощении, упрашивая и  уговаривая,  чтобы
ему доставили удовольствие взять расходы на себя. Этой милости он добился  с
великим трудом; они сурово попрекнули его за плутовство, посоветовали больше
заботиться  о  собственной  совести,  а  также  об  удобствах  гостей,  и  в
особенности королевских офицеров, после чего  вскочили  на  коней  и  отбыли
весьма торжественно, оставив трактирщика крайне обрадованного  тем,  что  он
столь успешно умиротворил гнев двух офицеров, которые не имели  ни  желания,
ни  возможности  заплатить  по  счету;  опыт  научил   его   опасаться   тех
путешественников,  которые  обычно  налагают  дань  на  хозяина  харчевни  в
наказание за чрезмерные его требования  даже  после  того,  как  он  изъявил
готовность принять их условия расплаты.




     Перигрин беседует об их поведении, которое доктор осуждает, а  гувернер
оправдывает. - Они благополучно  прибывают  в  Лилль.  -  Обедают  за  общим
столом. - Осматривают цитадели. - Врач ссорится с северным бриттом, которого
сажают под арест

     Когда   эти   почтенные   искатели   приключений   отбыли,    Перигрин,
присутствовавший при  этой  сцене,  узнал  все  подробности  из  уст  самого
трактирщика, который призывал в свидетели бога и святых, что  он  все  равно
потерял бы на таких клиентах, даже если бы  они  заплатили  по  счету,  ибо,
опасаясь их возражений, он назначал на все слишком  низкие  цены;  но  столь
велик авторитет офицеров во Франции, что он ни в чем не смел прекословить их
воле, так как городские власти, узнав об этом деле, расправились бы  с  ним,
ибо правительство всегда подстрекает армию притеснять жителей;  вдобавок  он
рисковал бы навлечь на себя гнев офицеров, а этого было бы достаточно, чтобы
окончательно его погубить.
     Наш герой воспылал негодованием  по  поводу  такой  несправедливости  и
тирании и, обратившись к  своему  гувернеру,  спросил,  считает  ли  он  это
доказательством того благополучия,  каким  наслаждается  французский  народ.
Джолтер отвечал, что любая человеческая  конституция  не  может  не  быть  в
какой-то мере несовершенной, и  признал,  что  в  этом  королевстве  дворяне
пользуются большей поддержкой, чем простолюдины, ибо  следует  предположить,
что их понятие о  чести  и  высокие  их  заслуги  дают  им  право  на  такое
предпочтение, которое объясняется также воспоминанием о доблести их предков,
благодаря коей эти последние были  возведены  в  дворянское  звание.  Но  он
утверждал,  что  трактирщик  оклеветал  магистратуру,  которая  во   Франции
неизменно карает  за  явные  проступки  и  злоупотребления,  не  потворствуя
знатным особам.
     Живописец отозвался одобрительно о мудрости французского правительства,
обуздывающего наглость черни, от которой, по его словам,  он  сам  частенько
страдал: его не  раз  забрызгивали  грязью  кучера  наемных  карет,  толкали
возчики и  носильщики  и  осыпали  гнуснейшими  ругательствами  лодочники  в
Лондоне, где он потерял однажды свой кошелек от парика и немалое  количество
волос, срезанных каким-то негодяем, когда он проходил через Лудгейт во время
шествия лорда-мэра. Со своей стороны, доктор с большим жаром доказывал,  что
этих офицеров следует приговорить к смерти или хотя бы к изгнанию за то, что
они грабят народ  с  бесстыдством  и  наглостью,  свидетельствующими  об  их
уверенности в полной безнаказанности, и утверждал, что они не в  первый  раз
совершают такого рода преступления. Он  заявил,  что  в  Афинах  даже  самый
прославленный человек был бы обречен на вечное  изгнание,  а  имущество  его
конфисковано в  пользу  народа,  если  бы  он  осмелился  столь  непристойно
нарушить права согражданина; а что касается до мелких  оскорблений,  которым
может подвергнуться человек со стороны рассерженной толпы, то он видит в них
славное проявление вольнолюбивого духа, каковой не следует подавлять, и  был
бы в восторге, если бы его самого столкнул в канаву какой-нибудь дерзкий сын
свободы, хотя бы это падение стоило ему руки или ноги.  Он  добавил  в  виде
примера, что испытал величайшее удовольствие, увидев, как мусорщик умышленно
опрокинул карету джентльмена, причем две леди получили ушибы и даже их жизнь
подвергалась опасности. Пелит,  возмущенный  этим  удивительным  признанием,
воскликнул:
     - В таком случае я хочу,  чтобы  вам  все  кости  переломал  первый  же
возчик, которого вы встретите на улицах Лондона!
     Когда этот вопрос был обсужден и по счету уплатили без  всякой  скидки,
хотя трактирщик, проставляя цены, не забыл о недавней потере, они выехали из
Арраса и около двух часов пополудни прибыли в Лилль.
     Едва они успели занять помещение в большой гостинице  на  Grande  Place
{Большая площадь (франц.).}, содержатель ее известил их, что за общим столом
внизу обычно собираются английские джентльмены, проживающие в этом городе, и
что обед уже подан. Перигрин, который всегда искал  случая  наблюдать  новые
типы, уговорил своих спутников  пообедать  в  компании,  и  их  проводили  в
комнату, где они увидели шотландских и голландских офицеров,  приехавших  из
Голландии,  чтобы  изучить  свою  профессию  в  академии,   и   джентльменов
французской армии, которые несли гарнизонную службу в цитадели.  Среди  этих
последних находился человек лет пятидесяти,  отличавшийся  аристократической
внешностью и учтивым обхождением, пожалованный мальтийским крестом и глубоко
почитаемый  всеми,  кто  его  знал.  Услыхав,  что  Пикль  и  его  друзья  -
путешественники, он обратился  к  юноше  на  английском  языке,  на  котором
говорил довольно свободно, и,  так  как  они  были  иностранцами,  предложил
показать им все, что заслуживает внимания в Лилле.  Наш  герой  поблагодарил
его  за  учтивость,  каковая,  по  его  словам,  свойственна  французам,  и,
восхищенный его привлекательной внешностью, старательно искал беседы с  ним,
во время которой узнал, что этот шевалье - человек большого ума и опыта, что
он объездил большую часть Европы, прожил несколько  лет  в  Англии  и  имеет
ясное понятие о государственном устройстве и духе этого народа.
     Пообедав и выпив за здоровье английского и  французского  королей,  они
наняли два фиакра; в первом поместились рыцарь с одним из  своих  приятелей,
гувернер и Перигрин, тогда как второй заняли врач, Пелит и  два  шотландских
офицера, которые вызвались сопровождать их в этой поездке. Первым делом  они
посетили цитадель и обошли крепостной вал, руководимые  рыцарем,  который  с
большою точностью объяснял назначение каждого укрепления  этой,  по-видимому
неприступной, крепости; а когда любопытство их было удовлетворено, они снова
уселись в экипаж, намереваясь осмотреть арсенал, находящийся в другой  части
города. Но в тот момент, когда карета Пикля пересекла променаду, он услышал,
что живописец орет во всю глотку, окликая его по имени, и,  приказав  фиакру
остановиться, увидел Пелита, до половины высунувшегося из окна другой кареты
и восклицающего с испуганным видом:
     -  Мистер  Пикль,  мистер  Пикль!  Ради  господа  бога  остановитесь  и
предотвратите кровопролитие, в противном случае здесь будет бойня и резня!
     Перигрин, удивленный этим возгласом, тотчас вышел  и,  приблизившись  к
экипажу, увидел, что один из их спутников офицеров стоит по  другую  сторону
кареты с обнаженной шпагой и взбешенной физиономией, а  доктор  с  дрожащими
губами и вне себя от волнения борется со вторым офицером, который вмешался в
ссору и старался его удержать.
     Наш молодой джентльмен, произведя расследование,  узнал,  что  причиной
враждебных  действий  послужил  спор,  разгоревшийся  на   крепостном   валу
касательно неприступности цитадели, которую  доктор  по  своему  обыкновению
недооценил, ибо она была возведена  в  новейшие  времена,  и  заявил  что  с
помощью военных машин, коими пользовались древние, и нескольких тысяч солдат
он взялся бы завладеть ею в течение десяти дней  с  начала  осады.  Северный
бритт, такой же великий педант, как  и  врач,  знал  фортификацию  и  изучил
"Комментарии" Цезаря, равно как Полибия с примечаниями Фоляра, возразил, что
все методы осады, применявшиеся в древности, оказались бы  недействительными
при осаде такой крепости, как Лилль, и  начал  сравнивать  vineae,  aggeres,
arietes,  scorpiones  и  catapultae  {Vineae  -  навесы;  aggeres  -   валы;
scorpiones - камнеметы; catapultae - метательные машины  (лат.).}  римлян  с
траншеями, минами, батареями  и  мортирами,  принятыми  современным  военным
искусством. Республиканец, видя, что на него нападают с той стороны, которую
он почитал у себя  сильнейшей,  призвал  на  помощь  все  свои  познания  и,
описывая знаменитую  осаду  Платеи,  случайно  сделал  ошибку  в  цитате  из
Фукидида, каковую исправил его противник, который  ранее  готовился  принять
духовный сан и был также знатоком  греческого  языка.  Доктор,  раздраженный
тем, что его обличили в промахе при Пелите, который, как  он  знал,  огласит
его позор, надменно  заявил  офицеру,  что  возражение  его  не  заслуживает
внимания и лучше рассуждать об  этих  предметах  с  тем,  кто  изучил  их  с
величайшей  тщательностью.  Его  противник,  уязвленный  этой   высокомерной
фразой, отвечал с большим жаром, что, быть может, доктор  и  весьма  опытный
аптекарь, но что касается военного искусства и знания греческого  языка,  то
он невежественный хвастун. Это обвинение вызвало ответ, исполненный злобы  и
бросающий тень на родину офицера, и спор  перешел  в  обмен  ругательствами,
покуда его не прервали  увещания  двух  остальных,  которые  их  умоляли  не
срамиться в чужой стране и держать себя, как  подобает  соотечественникам  и
друзьям. Тогда они перестали поносить друг друга и, казалось, размолвка была
забыта; но как только они снова уселись в карету,  живописец,  к  несчастью,
осведомился о  значении  слова  "черепаха",  которое,  как  он  слышал,  они
упоминали, говоря о военном снаряжении римлян. На этот вопрос ответил  врач,
чье описание сего предмета столь не понравилось офицеру, что  он  решительно
против  него  восстал;  это  обстоятельство  до  такой  степени   рассердило
республиканца, что в  слепом  гневе  он  вымолвил  слова  "дерзкий  наглец";
шотландец ударил его по носу и, выскочив из  кареты,  остановился,  поджидая
его на дороге, тогда как доктор делал слабые попытки покинуть  карету,  чему
без труда помешал другой офицер.
     Наш герой старался уладить ссору,  доказывая  шотландцу,  что  тот  уже
получил  удовлетворение  за  обиду,  и  убеждая  доктора,  что  он  заслужил
наказание, которому его подвергли. Но  офицер,  подстрекаемый,  быть  может,
растерянностью своего противника,  настаивал  на  том,  чтобы  тот  попросил
прощения; а доктор, полагаясь на защиту своего друга Пикля, не соглашался на
уступки и дышал злобой и  мщением.  Кончилось  тем,  что  шевалье,  с  целью
предотвратить беду,  арестовал  офицера  и  отправил  его  на  квартиру  под
присмотром  французского  джентльмена  и  его  собственного   приятеля;   их
сопровождал    также    мистер    Джолтер,    который    уже    видел    все
достопримечательности Лилля и охотно уступил свое место врачу.



     Пикль ведет с мальтийским рыцарем разговор об английской  сцене,  после
чего следует трактат доктора о театре у древних

     Остальная компания отправилась в арсенал,  который  обозрела  наряду  с
несколькими замечательными церквами, после чего на обратном пути заглянула в
театр  комедии  и  смотрела  корнелевского   "Сида"   в   удовлетворительном
исполнении.  По  случаю  этого  представления  разговор  за  ужином  шел   о
драматическом искусстве, и были обсуждены  и  разобраны  все  возражения  де
Скюдери против виденной ими пьесы, равно как и мнение Французской  академии.
Рыцарь был человек образованный, сведущий в искусстве и прекрасно знакомый с
английским  театром;  поэтому,  когда   живописец   смело   вынес   приговор
французской манере игры, опираясь на то, что посещал Ковент-Гарденский  клуб
критиков и часто проникал благодаря бесплатным пропускам  в  последние  ряды
партера, собеседники начали сравнивать  не  драматургов,  но  актеров  обеих
наций, о которых шевалье и Перигрин имели  понятие.  Наш  герой,  как  истый
англичанин,  не  постеснялся  отдать  предпочтение  актерам  своей   родины,
которые,  доказывал  он,  повинуются  голосу  природы,   изображая   страсти
человеческой души, и столь горячо входят в дух некоторых  своих  ролей,  что
часто воображают, будто они - те самые герои, коих представляют,  тогда  как
игра парижских актеров, даже в интереснейших ролях, обычно отличается такими
удивительными интонациями и жестами, какие можно наблюдать только на  сцене.
Желая иллюстрировать эти слова примером, он воспользовался своим талантом  и
стал передразнивать манеры и голос всех славных актеров Французской комедии,
как мужчин, так и женщин, приведя в восторг шевалье, который,  похвалив  его
замечательный дар подражания, позволил  себе  не  согласиться  с  некоторыми
пунктами выдвинутого им положения.
     - Было бы нечестно и нелепо отрицать, - сказал он, - что у вас в Англии
есть хорошие актеры; ваш  театр  украшает  одна  женщина,  наделенная  таким
гибким и мелодическим голосом, какого я никогда не слыхал на других  сценах;
кроме того, у нее изящная фигура и выразительные черты лица, благодаря  чему
она удивительно подходит к роли самых обаятельных героинь ваших лучших пьес;
и признаюсь откровенно, что я был так же страстно восхищен и так же страстно
растроган Монимией и Бельвидерой в Лондоне, как  Корнелией  и  Клеопатрой  в
Париже. Ваш любимый актер удивительно одарен. Вдобавок вы можете похвалиться
несколькими  комическими  актерами,  подлинными   мастерами   плутовства   и
кривлянья, хотя, говоря откровенно, мне кажется,  что  в  этой  области  вас
превосходят актеры Амстердама. Однако одним из ваших  graciosos  {Комический
актер, шут (исп.).} я не могу восхищаться во всех его ролях. Его  декламация
всегда монотонна, как пенье вечерних гимнов, а его игра напоминает  погрузку
балласта в трюм корабля. Что  до  манеры  себя  держать,  то  он  как  будто
смешивает  понятия  о  благородной  и  наглой  осанке;  изображает  лукавого
хладнокровного  коварного  Крукбека  таким  же,   как   крикливый,   пустой,
хвастливый Гектор; в роли кроткого  патриота  Брута  он  забывает  о  всякой
сдержанности и благопристойности; да, столь нелепо поведение  его  и  Кассия
при свидании, что, стоя друг против друга, нога к ноге, и  скаля  зубы,  как
два взбешенных сапожника, они несколько раз толкают друг друга в левый  бок,
чтобы рукоятки их мечей бряцали для  увеселения  зрителей,  словно  это  два
скомороха  на  подмостках  во  время  Варфоломеевской  ярмарки,  старающиеся
рассмешить чернь. Отчаяние великого человека, который падает жертвой гнусных
козней хитрого предателя, пользующегося его доверием,  сей  английский  Эзоп
изображает, колотя себя по лбу и ревя,  как  бык;  и  чуть  ли  не  во  всех
знаменательных сценах он так странно трясет головой и делает такие  дурацкие
жесты, что, увидав его впервые, я  вообразил,  будто  бедняга  страдает  тем
нервным расстройством, которое носит название пляски святого Витта.  Короче,
ему как будто чужды более тонкие движения души; поэтому игра его груба, и он
часто не может подняться до идеи поэта; он изображает фальшивое возбуждение,
которое производит впечатление на неразборчивого зрителя, но для человека со
вкусом разоблачает  в  нем  простого  комедианта,  коего  ваш  прославленный
Шекспир справедливо сравнивает с поденщиком природы, разрывающим  страсть  в
клочья. Однако этот человек, несмотря на все его нелепости,  -  великолепный
Фальстаф, прекрасно исполняет роль Генриха VIII,  он  заслуживает  похвал  в
"Прямодушном", превосходен в роли сэра Джона Брута и  мог  бы  справиться  с
различными юмористическими сценами в легкой комедии, за которые гордость  не
позволяет ему браться. Я бы не был столь строг к этому актеру,  если  бы  не
слыхал, как его поклонники осыпали его самыми нелепыми и  грубыми  похвалами
даже в тех случаях, когда, как я уже упоминал, он терпел неудачу.
     Пикль, сильно  раздосадованный  тем,  что  качества  этого  знаменитого
английского актера обсуждаются столь непринужденно и непочтительно, возразил
не без раздражения, что шевалье, как настоящий критик,  с  большим  усердием
отмечает промахи, чем признает достоинства тех, кого подвергает критике.
     Не следовало предполагать, что актер может одинаково блистать  во  всех
ролях, и хотя наблюдения шевалье  были,  несомненно,  весьма  добросовестны,
однако он лично недоумевает, почему некоторые промахи всегда  ускользали  от
его внимания, хотя он, Пикль, был усердным посетителем театра.
     - Упомянутый актер, - сказал он, -  бывает,  по  вашему  мнению,  очень
хорош в ролях комических; что же касается манер великих героев в трагедии  и
развития  сильных  душевных  страстей,  то,  полагаю,  их  можно  изображать
различно, в  зависимости  от  характера  и  воспитания  разных  людей.  Так,
например, испанец, движимый тою же  страстью,  что  и  француз,  выразит  ее
совсем иначе; и то, что один считает грациозной живостью и ловкостью, другой
назовет наглостью и фатовством. Мало того, и ваша манера себя держать  столь
отлична  от  манеры  некоторых  других  народов,  что  один  из   ваших   же
соотечественников, повествуя о своих путешествиях, сообщает, будто при  виде
человека, делающего ненужные жесты, персы и по сей день  говорят:  это  либо
сумасшедший, либо француз. Итак,  нет  правил  поведения,  общих  для  всех;
турок, мавр, индеец или житель какой-нибудь  другой  страны,  чьи  обычаи  и
костюм резко отличаются от ваших, обладает, быть может,  всем  благородством
человеческого сердца и воодушевлен самой великой страстью,  волнующей  душу,
и, однако, у европейского зрителя он  вызовет  скорее  смех,  чем  уважение.
Когда я впервые увидел знаменитую героиню вашей парижской сцены в  одной  из
главных ее ролей, позы ее  казались  такими  необычайными,  и  она  с  такой
стремительностью размахивала руками, что мне вспомнилась  ветряная  мельница
под напором сильного ветра, тогда как ее голос и черты лица создавали  яркое
представление о сварливой англичанке. Игра вашего любимого актера  была,  по
моему мнению, столь же неестественна; он выступал с напыщенным видом учителя
танцев; в самые патетические моменты, когда решалась его судьба, он воздевал
руки над головой, словно акробат перед прыжком, и говорил так, как  будто  в
горле у него застряла щетка. Однако, когда я сравнивал их манеры с  манерами
тех, перед кем они играли, и принял во внимание  преувеличения,  которые  мы
привыкли видеть на всех театрах,  я  постепенно  примирился  с  их  игрой  и
обнаружил много достоинств, скрывавшихся под странной внешностью.
     Шевалье, видя,  что  Перигрин  слегка  раздражен  его  словами,  просил
извинить ту развязность, с какою он порицал английских актеров, уверяя  его,
что он питает величайшее почтение к британской науке, гению и вкусу, каковые
были столь по заслугам отмечены в мире искусства,  и,  несмотря  на  суровую
критику, он считает, что в Лондонском театре актеры лучше, чем в  Парижском.
Молодой джентльмен поблагодарил его за любезную уступку, восхитившую Пелита,
который сказал, покачивая  головой:  "Я  тоже  так  думаю,  мсье",  а  врач,
раздосадованный диспутом, в коем не принимал  никакого  участия,  заметил  с
высокомерным видом, что современная сцена  вовсе,  не  заслуживает  внимания
того, кто имеет представление о превосходстве  и  игре  древних;  что  пьесы
следует ставить на счет государства, как это  делали  афиняне  с  трагедиями
Софокла, и что должны быть особые судьи,  принимающие  или  отвергающие  все
представления, какие предлагаются публике.
     Далее он описал театр в Риме,  вмещавший  восемьдесят  тысяч  зрителей,
прочел научную лекцию о природе  persona,  или  маски,  надеваемой  римскими
актерами, каковая, по его словам, являлась приспособлением, покрывавшим  всю
голову, и была  снабжена  внутри  медным  рупором,  который,  отражая  звук,
исходивший изо рта, усиливал  голос,  дабы  он  был  слышен  такой  огромной
аудитории. Он объяснил разницу  между  saltator  и  declamator,  из  которых
первый играл, а второй декламировал роль; затем,  воспользовавшись  случаем,
упомянул о достоинствах мимов, которые достигли такого совершенства в  своем
искусстве, что некий монарх с Понта, находясь при дворе Нерона и  видя,  как
один из них разыгрывает пантомиму, стал выпрашивать его у  императора,  дабы
он служил ему толмачом у диких народов, языка коих он не понимал. Мало того,
многие философы-циники, осуждавшие это зрелище, не видя его, случайно узрели
их исключительное умение и пожалели о том, что столь  продолжительное  время
лишали себя такого разумного развлечения.
     Однако  он  не  согласился  с  мнением  Перигрина,  который,  доказывая
превосходство английских актеров, заявил, что  кое-кто  из  них  олицетворял
себя с изображаемым героем, но передал рассказ Лукиана о  некоем  знаменитом
миме, который, играя роль Аякса, в неистовстве своем был  поражен  припадком
настоящего безумия, на протяжении коего разорвал  в  клочья  одежду  актера,
шествовавшего перед ним,  оглушительно  стучал  железными  подошвами,  чтобы
усилить шум, и, выхватив инструмент из рук одного из музыкантов, разбил  его
об голову того, кто представлял Улисса,  а  затем,  подбежав  к  консульской
скамье,  принял  двух  сенаторов  за  овец,  подлежащих  закланию.   Зрители
превозносили его до небес,  но  мим,  вновь  обретя  рассудок,  так  глубоко
почувствовал  свое  сумасбродство,  что  всерьез  заболел  от  огорчения;  а
впоследствии,  когда  пожелали,   чтобы   он   вновь   участвовал   в   этом
представлении, он наотрез отказался от исполнения  подобных  ролей,  заявив,
что наилучшим является кратковременное сумасшествие и что хватит с него быть
безумцем один раз в жизни.




     Пайпс принимает участие в приключении, в результате которого он  уволен
со службы Перигрином. - Вся компания отправляется дилижансом  в  Гент.  -  В
этой карете наш герой пленен некоей леди. - Располагает  в  свою  пользу  ее
духовного наставника
     Доктор,  будучи  весьма  увлечен  древними,  разглагольствовал  бы  без
передышки бог весть сколько времени, если бы его не прервал  приход  мистера
Джолтера, который в великом смятении сообщил им, что Пайпс оскорбил солдата,
был  затем  окружен  на  улице  и  несомненно  будет  предан  смерти,   если
какая-нибудь значительная особа тотчас же за него не вступится.
     Как  только  Перигрин  узнал  об  опасности,  грозившей   его   верному
оруженосцу, он схватил шпагу и сбежал с лестницы, а за ним следовал шевалье,
убеждавший его предоставить это дело  ему.  В  десяти  ярдах  от  двери  они
увидели Тома, стоявшего спиной к стене  и  мужественно  отражавшего  шваброй
атаку трех-четырех солдат, которые при виде Мальтийского  креста  отказались
от нападения  и  были  взяты  под  стражу.  Один  из  нападавших,  ирландец,
настойчиво  упрашивал,  чтобы  его  выслушали,  прежде  чем  отправлять   на
гауптвахту, и по ходатайству Пикля  его  ввели  в  гостиницу  вместе  с  его
товарищами, причем у всех троих головы и  физиономии  были  украшены  явными
доказательствами доблести и ловкости их противника. Ирландец  в  присутствии
Пайпса доложил компании, что, встретившись случайно с  мистером  Пайпсом,  к
которому он отнесся, как к соотечественнику, хотя фортуна предписала им быть
на разных службах, он предложил  ему  выпить  стакан  вина  и  повел  его  в
трактир, где представил своим товарищам; но  в  разгар  беседы,  когда  речь
зашла о могуществе и величин королей Франции и Англии, мистер Пайпс позволил
себе отозваться весьма неуважительно о его наихристианнейшем  величестве,  а
когда он, хозяин пирушки,  дружески  попенял  ему  за  неучтивое  поведение,
заявив, что, состоя  на  французской  службе,  вынужден  будет  ответить  на
оскорбление, если мистер Пайпс не положит этому  конец  прежде,  чем  другие
джентльмены за столом уразумеют его слова, тот бросил вызов  всем  троим,  в
особенности же оскорбил его самого позорной кличкой "изменника своему королю
и отечеству" и даже  провозгласил  на  ломаном  французском  языке  тост  за
погибель  Льюиса  и   всех   его   приверженцев;   что,   побуждаемый   этим
возмутительным поступком, он, как человек,  который  ввел  его  в  компанию,
должен  был,  оправдывая  свою  собственную  репутацию,  вызвать  на   дуэль
преступника, а тот, под предлогом, будто хочет принести шпагу, отправился  к
себе домой, откуда вдруг выскочил со шваброй, которою начал колотить их всех
без разбора, так что они должны были обнажить шпаги для самозащиты.
     На вопрос своего господина, правдив ли этот рассказ, Пайпс признал  все
обстоятельства дела изложенными правильно и заявил, что клочка пакли не  дал
бы за их шпаги, и если бы не вмешался джентльмен, он бы  их  так  обработал,
что не осталось бы у них ни одной здоровой реи. Перигрин сделал ему  строгий
выговор за грубое поведение  и  потребовал,  чтобы  он  немедленно  попросил
прощения у тех, кого оскорбил. Но никакими  доводами  нельзя  было  добиться
такой уступки; услыхав это приказание, Пайпс остался глух  и  нем,  а  новые
угрозы его господина не произвели никакого впечатления, словно обращены были
к мраморной статуе. Наконец, наш герой, взбешенный его упрямством, вскочил и
готов был прибегнуть к кулачной расправе, не помешай  ему  шевалье,  который
нашел  средство  умерить  его  негодование,  так  что  Перигрин  ограничился
увольнением виновника и, добившись освобождения арестованных, дал им  луидор
в виде вознаграждения за бесчестье и понесенный ими ущерб.
     Рыцарь, видя, что наш молодой джентльмен  чрезвычайно  взволнован  этим
происшествием, и поразмыслив об удивительных манерах и внешности его  лакея,
чьи волосы к тому времени приняли сероватый оттенок,  предположил,  что  это
какой-нибудь любимый домашний слуга, поседевший на  службе  у  семьи  своего
господина,  и  что  Перигрин,  стало  быть,  огорчен  принесенной   жертвой.
Побуждаемый этим соображением, он упорно за него ходатайствовал,  но  ничего
не мог добиться, кроме  обещания,  что  Пайпс  снова  войдет  в  милость  на
условиях, уже предложенных, или в крайнем случае  если  он  извинится  перед
шевалье за непочтительность и неуважение к французскому монарху.
     После  такой  уступки  виновный  был  призван  наверх  и  осведомлен  о
смягчении своей участи, однако он  заявил,  что  готов  всецело  подчиниться
своему господину, но будь он проклят, если попросит прощенья у какого бы  то
ни было француза во всем христианском мире. Пикль, взбешенный этими  грубыми
словами, приказал ему убираться вон и больше никогда не показываться ему  на
глаза, тогда как офицер тщетно обращался к своему влиянию  и  красноречию  с
целью утишить  его  гнев  и  около  полуночи  распрощался,  явно  огорченный
неудачей.
     На  следующий  день  компания  сговорилась  ехать  через   Фландрию   в
дилижансе, по  совету  Перигрина,  который  питал  надежду  на  какое-нибудь
приключение или увеселение при поездке в этой карете, а Джолтер  позаботился
обеспечить места для всех; было  решено,  что  камердинер  и  слуга  доктора
поедут верхом, а что касается несчастного Пайпса, то ему предоставлено  было
пожинать плоды собственного упрямства,  несмотря  на  дружные  усилия  всего
триумвирата, старавшегося вымолить ему прощение.
     Были сделаны, таким образом, все приготовления, и они выехали из  Лилля
около шести утра и очутились в обществе одной авантюристки,  а  также  очень
красивой  молодой  леди,  капуцина  и  роттердамского  еврея.  Наш   молодой
джентльмен, войдя в дилижанс первым, внимательно рассматривал незнакомцев  и
уселся как раз за спиной  прекрасной  дамы,  которая  тотчас  привлекла  его
внимание. Пелит, видя, что у другой  леди  нет  спутников,  подражая  своему
другу, занял место по соседству с ней; врач поместился подле духовной особы,
а Джолтер уселся рядом с евреем.
     Дилижанс не проехал и нескольких сот ярдов, когда  Пикль,  обращаясь  к
прекрасной незнакомке, поздравил себя с выпавшим на его долю  счастьем  быть
спутником столь очаровательной леди. Та, без всякого стеснения и  жеманства,
поблагодарила его за любезность и отвечала с усмешкой, что раз они пустились
в плаванье на одном судне, то должны соединить свои усилия, чтобы развлекать
друг  друга,  насколько  это  возможно  в  их  положении.  Поощренный   этим
откровенным замечанием  и  очарованный  ее  прекрасными  черными  глазами  и
непринужденными манерами, он в ту же  минуту  пленился  ею,  и  очень  скоро
разговор стал столь интимным, что капуцин счел нужным  вмешаться  в  беседу,
тоном своим давая понять юноше, что он находится здесь с целью надзирать  за
поведением леди. Пикль был вдвойне обрадован этим  открытием,  ибо  надеялся
преуспеть в своем ухаживании  как  благодаря  надзору,  стеснявшему  молодую
леди, -  а  сие  неизменно  способствует  интересам  влюбленного,  -  так  и
благодаря возможности подкупить ее опекуна, которого он  твердо  рассчитывал
расположить в  свою  пользу.  Воодушевленный  этими  надеждами,  он  проявил
необычайную любезность по отношению к капуцину,  который  был  очарован  его
приветливым обхождением и, уповая на его щедрость, ослабил свою бдительность
в такой мере, что наш герой продолжал свое ухаживание без всяких помех, в то
время как живописец, с помощью знаков и громких взрывов смеха, объяснялся со
своей дульцинеей, которая прекрасно понимала такое  бесхитростное  выражение
удовольствия и уже ухитрилась повести опасную атаку на его сердце.
     Да и гувернер с врачом не сидели без дела, пока их друзья  развлекались
столь приятным образом. Джолтер, признав в голландце еврея, тотчас  пустился
в рассуждения о древнееврейском языке, а доктор напал на монаха, заговорив о
нелепом уставе его ордена и вообще о плутнях духовенства,  каковые,  по  его
словам,   были   весьма   распространены   среди   тех,   кто    исповедовал
римско-католическую религию.
     Разбившись, таким  образом,  на  пары,  все  наслаждались  беседой,  не
страшась никаких помех, и  были  столь  увлечены  предметом  разговора,  что
сделали всего лишь маленький перерыв, чтобы взглянуть  на  пустынный  Менен,
когда проезжали мимо этой разрушенной пограничной крепости.  К  полудню  они
прибыли в Куртрэ, где всегда меняют лошадей, а путешественники делают привал
на час, чтобы отдохнуть. Здесь Перигрин проводил свою прелестницу в комнату,
где к ней присоединилась другая леди, и, под  предлогом  осмотра  церквей  в
городе, выбрал себе в руководители капуцина, от  коего  узнал,  что  молодая
леди - жена  французского  джентльмена,  замужем  около  года,  теперь  едет
навестить свою мать, которая живет в Брюсселе, страдает тяжелой болезнью  и,
по всей вероятности, должна  скоро  сойти  в  могилу.  Затем  капуцин  начал
расхваливать добродетели  и  супружескую  верность  ее  дочери  и,  наконец,
сообщил, что он - ее духовник и что его выбрал в проводники  через  Фландрию
ее муж, который, равно как и его  жена,  питает  величайшее  доверие  к  его
благоразумию и честности.
     Пикль  без  труда  разгадал  смысл  этого  сообщения  и  воспользовался
намеком.  Он  польстил  тщеславию  монаха,  расточая   неумеренные   похвалы
бескорыстию членов его ордена, который чужд всему мирскому и всецело  предан
делу  спасения  человечества.  Он  восхищался  их  терпением,  смирением   и
ученостью и превозносил до небес их проповеднический дар,  каковой,  по  его
словам, не раз оказывал на него столь могущественное действие, что, не  будь
он связан некоторыми соображениями, коими не может пренебрегать, он хотел бы
принять их догматы и добиться  вступления  в  их  братство.  Но  так  как  в
настоящее время обстоятельства не позволяют ему  сделать  этот  спасительный
шаг, он умоляет доброго отца принять ничтожный знак его любви и уважения для
блага монастыря, куда тот входит.  С  этими  словами  он  извлек  кошелек  с
десятью гинеями, при виде которого капуцин отвернулся в  другую  сторону  и,
подняв руку, показал карман, начинавшийся чуть ли не от ключицы, куда и были
опущены деньги.
     Сие доказательство преданности ордену мгновенно произвело  удивительное
впечатление на монаха. В пылу усердия он стиснул руку этого полуобращенного,
призвал тысячу благословений на его голову и со слезами на  глазах  заклинал
завершить  великое  дело,  начатое  в   его   сердце   перстом   божиим;   а
вдоказательство своей заботы о спасении его бессмертной  души  благочестивый
брат обещал энергически ходатайствовать  для  него  о  набожном  руководстве
молодой женщины, находившейся на его попечении, которая была поистине святой
на земле  и  отличалась  исключительным  даром  смягчать  сердца  закоснелых
грешников.
     - О отец! - вскричал лицемерный юноша, видя, что деньги его не  пропали
даром. - Если бы  я  удостоился  хотя  бы  получасовой  поучительной  беседы
наедине с этой вдохновенной молитвенницей, сердце мое вещает, что  заблудшая
овца была бы возвращена в стадо, и я нашел бы путь к небесным  вратам.  Есть
нечто сверхъестественное в ее облике; я не могу не взирать на  нее  с  самым
набожным восторгом, и вся душа моя трепещет, обуянная надеждой и отчаянием!
     После такой речи,  произнесенной  с  волнением,  наполовину  искренним,
наполовину притворным, монах объявил ему,  что  таково  воздействие  святого
духа, коему  не  следует  противиться,  утешал  его  надеждой  на  блаженное
свидание, о котором мечтал Перигрин, и уверял, что, поскольку это зависит от
его влияния, Пикль удовлетворит свое желание в тот же вечер. Любезный ученик
поблагодарил его за благосклонное участие, которое, поклялся  он,  не  будет
оказано неблагодарному, а когда остальная компания прервала их разговор, они
вернулись в харчевню, где пообедали  все  вместе,  и  леди,  вняв  уговорам,
согласилась в конце концов воспользоваться гостеприимством нашего героя.
     Так как темы, затронутые до  обеда,  не  были  исчерпаны,  каждая  пара
возобновила  беседу,  когда  они  снова  уселись  в  дилижанс.  Возлюбленная
живописца завершила свою победу, пользуясь  своими  познаниями  в  искусстве
делать глазки, а также чарующими вздохами и  нежными  французскими  песнями,
которые  она  исполняла   с   такой   патетической   выразительностью,   что
основательно поколебала стойкость Пелита и завладела  его  расположением.  А
он, дабы убедить ее в значении  одержанной  победы,  показал  образец  своих
талантов, угостив ее той  знаменитой  английской  песенкой,  припев  которой
начинается так: "Свиньи лежат с голыми ж...ами".




     Он небезуспешно добивается ее расположения. - Его прерывает спор  между
Джолтером и евреем. - Умиротворяет гнев капуцина, который  обеспечивает  ему
свидание с его повелительницей, каковое завершается для него разочарованием

     Тем временем Перигрин прибег ко всей  своей  вкрадчивости  и  ловкости,
завоевывая сердце прекрасной питомицы капуцина. Давно уже он заявил о  своей
страсти, не в легкомысленном тоне французского кавалера, но  со  всем  пылом
энтузиаста. Он вздыхал, клялся, льстил, украдкой целовал ей руку и  не  имел
оснований  жаловаться  на  прием.  Хотя  человек  с   менее   сангвиническим
темпераментом счел бы ее чрезвычайную снисходительность сомнительной и, быть
может, приписал бы ее французскому воспитанию и природной живости,  Перигрин
объяснял это своими личными достоинствами и, пребывая  в  этой  уверенности,
вел атаку с таким неослабевающим рвением, что заставил  ее  принять  кольцо,
которое он презентовал в знак своего уважения. И все шло наилучшим  образом,
но тут их потревожили гувернер и израильтянин, которые в пылу спора повысили
голос и разразились таким потоком  гортанных  звуков,  что  у  нашего  героя
заныли зубы. Так как беседовали они на языке, которого никто  из  ехавших  в
дилижансе не понимал, кроме них самих, и смотрели друг на друга с враждой  и
затаенной злобой, Перигрин пожелал узнать причину их раздора. Тогда  Джолтер
воскликнул с бешенством:
     - Этот просвещенный левит имеет дерзость говорить,  что  я  не  понимаю
древнееврейского языка, и утверждает,  что  слово  "бенони"  означает  "дитя
радости", тогда как я могу доказать и  в  сущности  сказал  уже  достаточно,
чтобы убедить всякого разумного человека в том, что в греческом  тексте  оно
переведено правильно, как "сын скорби".
     Дав такое объяснение  своему  воспитаннику,  он  повернулся  к  монаху,
намереваясь прибегнуть к его суду, но еврей нетерпеливо дернул его за  рукав
и прошептал:
     - Ради господа бога успокойтесь! Капуцин обнаружит, кто мы такие!
     Джолтер, оскорбленный этим упоминанием о  них  обоих,  повторил  весьма
выразительно: "Кто мы такие!" - а затем, произнеся: "Nos poma natamus"  {Как
яблоки, мы держимся на воде (лат.).},  спросил  иронически,  к  которому  из
колен принадлежит он, Джолтер, по  мнению  еврея.  Левит,  возмущенный  этим
сравнением его с лошадиным навозом, отвечал с многозначительной усмешкой: "К
колену Иссахара". Джолтер, зная, как тот  не  хочет,  чтобы  его  разоблачил
монах, и желая наказать его за дерзость,  отвечал  по-французски,  что  гнев
божий продолжает преследовать всех евреев, проявляясь не только в  том,  что
они пребывают изгнанными из  родной  страны,  но  и  в  злобе  их  сердец  и
порочности нравов, которые свидетельствуют о том, что они -  прямые  потомки
тех, кто распял спасителя мира.
     Однако он обманулся в своих надеждах: монах был  слишком  занят,  чтобы
прислушиваться к спорам  окружающих.  Врач,  с  высокомерием  и  нахальством
ученого,  взялся  доказать  нелепость  христианской   веры,   предварительно
опровергнув,  как  он  предполагал,  возражения  капуцина   касательно   тех
догматов, которые отличают католиков от остального мира. Но не довольствуясь
воображаемой победой, им одержанной, он начал потрясать  основы  религии,  а
монах  с  удивительной  снисходительностью  переносил   его   неуважительное
отношение к догмату троичности. Когда же он направил острие  своих  насмешек
против непорочного зачатия пресвятой девы, добряк  потерял  терпение,  глаза
его сверкнули негодованием,  он  задрожал  всем  телом  и  произнес  громким
голосом:
     - Вы - гнусный... Нет, я не назову тебя  еретиком,  ибо  ты,  если  это
только возможно, хуже еврея, вы заслуживаете быть ввергнутым  в  печь,  семь
раз раскаленную;  и  я  весьма  склоняюсь  к  тому,  чтобы  донести  на  вас
губернатору  Рента,  и  пусть  вас  арестуют  и  покарают  как   нечестивого
богохульника!
     Эта угроза подействовала на всех присутствующих, как  заклятье.  Доктор
растерялся, гувернер испугался,  у  левита  зубы  застучали,  живописец  был
изумлен всеобщим смятением, причину коего не мог понять, а Пикль, тоже не на
шутку  встревоженный,  должен  был   использовать   все   свое   влияние   и
настойчивость, чтобы умиротворить этого сына церкви, который в конце  концов
из дружеских чувств, питаемых им к молодому джентльмену, согласился забыть о
происшедшем, но наотрез отказался сидеть рядом с сим исчадием ада,  которого
послал  враг  рода  человеческого  отравлять   умы   слабых   людей;   итак,
перекрестившись и пробормотав заклинания против злых духов,  он  настоял  на
том, чтобы доктор поменялся местом с евреем, который  в  мучительном  страхе
придвинулся к оскорбленному духовному лицу.
     Когда дело было, таким образом, улажено, разговор  стал  общим;  и  без
дальнейших происшествий и поводов к раздору они прибыли в Гент около  десяти
часов вечера. Заказав ужин для всей компании, наш путешественник  со  своими
друзьями   вышел   обозреть   город,   оставив   новую   свою   возлюбленную
прислушиваться к набожным увещаниям ее исповедника, чью  поддержку,  как  мы
упомянули, он уже обеспечил себе. Сей ревностный  посредник  с  таким  жаром
расхваливал его и  разжигал  ее  благочестивое  рвение,  что  она  не  могла
отказать в помощи великому делу  его  обращения  и  обещала  дать  свидание,
которого он жаждал.
     Это приятное известие, сообщенное  капуцином,  вернувшемуся  Перигрину,
воодушевило его в такой мере, что за ужином он сверкал необычайным блеском в
тысяче остроумных  и  любезных  шуток,  вызывая  удивление  и  восторг  всех
присутствующих и в особенности прекрасной фламандки, которая, казалось, была
совершенно очарована его особой и обхождением.
     Вечер провели ко всеобщему  удовольствию,  и  все  разошлись  по  своим
комнатам, как вдруг наш влюбленный к несказанному  своему  огорчению  узнал,
что обе леди принуждены спать в одной комнате, ибо все остальные помещения в
доме заняты. Когда он известил об этом затруднении монаха, сей  сердобольный
отец, весьма плодовитый на выдумки, заявил ему, что духовные его интересы не
должны пострадать от столь незначительного препятствия, и,  пользуясь  своей
прерогативой,  вошел  в  спальню  духовной  дочери,  когда   та   была   уже
полураздета, и увел ее к себе в комнату, якобы с целью снабдить спасительной
пищей для души. Сведя, таким образом, этих двух духовных чад,  он  помолился
за успех дела милосердия и оставил их для взаимных медитаций, предварительно
повелев им  самым  торжественным  тоном  не  допускать,  чтобы  какие-нибудь
нечистые чувства или соблазны плоти препятствовали святой цели их свидания.
     Когда преподобный посредник удалился  и  дверь  была  заперта  изнутри,
псевдообращенный в порыве страсти бросился к ногам Аманды, взмолился,  чтобы
она избавила  его  от  скучной  церемонии  ухаживания,  которую  условия  их
свидания не позволят ему соблюсти, и  постарался  со  всей  стремительностью
влюбленного воспользоваться удобным случаем наилучшим образом. Но  либо  она
осталась недовольна его дерзким и  самонадеянным  поведением,  почитая  себя
заслуживающей большего внимания и уважения, либо была  защищена  целомудрием
лучше, чем предполагал и он и его сводник,  несомненно  одно:  она  выразила
неудовольствие и удивление  по  поводу  его  наглости  и  самоуверенности  и
упрекнула его за то, что он злоупотребил добротой монаха. Молодой джентльмен
был изумлен этим отпором не меньше, чем, по-видимому, была изумлена она  его
декларацией, и страстно умолял ее подумать о том,  сколь  драгоценно  каждое
мгновение, и на сей раз пожертвовать пустой церемонией  ради  счастья  того,
кто пылает к ней такой любовью, что пламя это испепелит  его,  если  она  не
удостоит подарить ему свою  благосклонность.  Несмотря  на  все  его  слезы,
клятвы и мольбы, несмотря на все его достоинства и благоприятный момент, ему
ничего не удалось добиться от нее, кроме признания, что он произвел  на  нее
впечатление, которое, как она надеялась, веления долга помогут  ей  стереть.
Эти слова он истолковал как деликатную уступку, и, повинуясь  голосу  любви,
сжал ее в своих объятиях с целью завладеть тем, что она  отказывалась  дать.
Тогда эта французская Лукреция, не имея возможности защитить  иным  способом
свою добродетель, громко закричала, а капуцин, навалившись плечом на  дверь,
распахнул ее и вошел, притворяясь крайне изумленным. Он воздел руки и возвел
глаза  к  небу  и  был,  казалось,  ошеломлен  сделанным  открытием;   затем
прерывающимся голосом он начал  возмущаться  греховными  намерениями  нашего
героя, который скрывал столь пагубную цель под личиной благочестия.  Короче,
он исполнил свою роль с таким искусством, что  леди,  не  сомневаясь  в  его
искренности, просила его простить чужестранца, снисходя к  его  молодости  и
воспитанию,  окрашенному  еретическими   заблуждениями;   исходя   из   этих
соображений, он согласился принять извинения нашего героя, который, несмотря
на оскорбительный отпор, отнюдь не отказался от своих надежд и, полагаясь на
свои способности и признание, сделанное его  возлюбленной,  решил  повторить
попытку,  к  которой  не  побуждало  его  ничто,  кроме  самого  бурного   и
неукротимого желания.



     Он снова делает попытку, направленную к достижению  желаемого,  но  эта
попытка покуда не удается, вследствие странного происшествия

     Он приказал своему камердинеру, искусному своднику, поджечь  солому  во
дворе, а затем пройти мимо двери ее комнаты, крича во все горло, что в  доме
пожар. Этот сигнал тревоги заставил обеих леди тотчас выбежать из спальни, а
Перигрин, воспользовавшись тем, что они бросились к парадной двери, вошел  в
комнату и спрятался под большой стол, стоявший в темном  углу.  Дамы,  узнав
причину испуга его  Меркурия,  вернулись  в  спальню  и,  прочитав  молитвы,
разделись  и  улеглись.  Это  зрелище,   наблюдаемое   Пиклем,   отнюдь   не
способствовало  охлаждению  его  желаний,  но,  напротив,  воспламенило  его
дотакой степени, что он едва мог сдерживать нетерпение,  пока  не  убедился,
судя по глубокому дыханию, что сожительница его Аманды заснула.  Как  только
его слуха  коснулся  этот  желанный  звук,  он  подкрался  к  кровати  своей
прелестницы и, опустившись на колени, нежно взял ее белую руку  и  прижал  к
своим губам. Она только что начала смыкать  глаза  и  наслаждаться  приятной
дремотой, когда была разбужена этим насилием, заставившим  ее  вздрогнуть  и
проговорить удивленным и испуганным голосом: "Боже мой! Кто это?" Влюбленный
с вкрадчивым смирением умолял выслушать его, клянясь, что приблизился к  ней
таким образом отнюдь не для того, чтобы  нарушить  законы  благопристойности
или поступить вопреки тому несокрушимому уважению, какое она  запечатлела  в
его сердце, но только для  того,  чтобы  выразить  отчаяние  и  раскаяние  в
нанесенной ей обиде, излить чувство, переполняющее его душу, и  сказать  ей,
что он не может и не хочет  пережить  ее  немилость.  Эти  и  многие  другие
патетические уверения, сопровождавшиеся вздохами, слезами и другими  знаками
скорби, находившимися в распоряжении  нашего  героя,  не  могли  не  тронуть
нежного сердца любезной фламандки, уже расположенной отнестись  благосклонно
к его совершенствам. Столь глубоко сочувствовала она его скорби, что в  свою
очередь заплакала, когда доказывала невозможность вознаградить его любовь; а
он, воспользовавшись благоприятным моментом, повторил свои  мольбы  с  такой
упорной  настойчивостью,  что  решимость  ее  поколебалась,  дыхание   стало
прерывистым, она выразила опасение, как бы их не услышала  другая  леди,  и,
воскликнув: "О небо, я погибла!"  -  позволила  ему  после  недолгой  борьбы
уместиться  рядом  на  кровати.  Однако  честь  ее  в  настоящий  момент  не
пострадала, ибо в другом конце комнаты раздался  какой-то  странный  стук  в
перегородку возле кровати, на которой спала авантюристка.
     Изумленная этим обстоятельством, леди попросила  его,  во  имя  господа
бога, удалиться, ибо ее репутация может погибнуть. Но когда он возразил, что
ей грозит более серьезная опасность, если он будет замечен при  отступлении,
она с великим трепетом согласилась, чтобы он остался, и оба молча ждали, что
последует  за  стуком,  их  потревожившим.  Стук  этот  объяснялся  попыткой
живописца разбудить свою дульцинею, с которой он договорился о свидании или,
вернее, обменялся такими знаками, какие, по  его  мнению,  были  равносильны
договору. Его нимфа, пробудившись от  первого  сна,  поняла  значение  этого
стука и, выполняя договор, встала, отперла дверь  и  впустила  его,  оставив
дверь открытой, чтобы ему легче было уйти.
     Покуда  сей   счастливый   кавалер   освобождался   от   тех   немногих
принадлежностей туалета, какие были на нем  надеты,  капуцин,  полагая,  что
Перигрин вновь попытается завладеть  его  питомицей,  бесшумно  прокрался  к
спальне с целью узнать, не  достигнута  ли  цель  без  его  ведома,  каковое
обстоятельство лишило бы его той  выгоды,  какую  могли  ему  доставить  его
осведомленность и содействие. Найдя дверь незапертой, он утвердился в  своем
подозрении и не постеснялся пробраться в  комнату  на  четвереньках;  в  это
время живописец, который успел снять с себя  все,  кроме  рубашки,  и  шарил
вокруг, отыскивая постель своей дульцинеи, случайно положил руку  на  бритую
макушку монаха,  который  стал  кружиться  на  месте,  так  что  голова  его
завертелась под рукой, словно шар  в  ямке,  к  изумлению  и  ужасу  бедного
Пелита; последний, не постигая причины этого явления и не  решаясь  оторвать
руку от странного предмета, стоял в  темноте,  обливаясь  потом  и  испуская
весьма благочестивые  восклицания.  Монах,  утомленный  этим  упражнением  и
неудобной позой, в которой находился,  начал  осторожно  вставать  с  колен,
поднимая при этом руку живописца, чей испуг и  недоумение,  вызванные  столь
необъяснимым движением, достигли такой степени, что рассудок готов  был  ему
изменить; покуда он пребывал в великом страхе, рука его соскользнула на  лоб
монаха, а один из пальцев попал ему в рот и тотчас был зажат зубами капуцина
с такой силой,  словно  его  сдавили  клещи  кузнеца.  Живописец  был  столь
потрясен этим неожиданным укусом, причинявшим мучительную боль,  что,  забыв
об осторожности, заорал во все горло:
     -  Убивают!  Пожар!  Ловушка,  ловушка!  На  помощь,  христиане,   ради
милосердного бога, на помощь!
     Наш герой, смущенный этими возгласами, которые, как было ему  известно,
вскоре  привлекут  зрителей  в  комнату,  и  раздосадованный  своею  горькой
неудачей, принужден был уйти с пира голодным и,  приблизившись  к  виновнику
своего несчастья как раз в тот момент, когда его мучитель счел своевременным
освободить его палец, угостил живописца таким тумаком между лопаток, что тот
с ужасным воем растянулся на полу; затем, юркнув незаметно в  свою  комнату,
он одним из первых явился со свечой  и  притворился  встревоженным  воплями.
Капуцин принял такую  же  предосторожность  и  вошел  вслед  за  Перигрином,
бормоча "Benedicite" и в великом изумлении осеняя себя  крестным  знамением.
Врач и Джолтер появились  одновременно  и  увидели  злосчастного  живописца,
который лежал на полу голый, в крайнем ужасе  и  отчаянии,  и  дул  на  свою
беспомощно свесившуюся левую руку. Присутствие его в этой комнате  и  унылая
поза, которая была в высшей  степени  комической,  вызвали  улыбку  на  лице
доктора  и  смягчили  суровую  физиономию  гувернера,   тогда   как   Пикль,
притворяясь удивленным и озабоченным, поднял его  с  пола  и  осведомился  о
причине его странной  позиции.  Сначала  тот  старался  припомнить  и  делал
тщетные попытки заговорить, затем, обретя дар речи,  сообщил  им,  что  дом,
несомненно, населен злыми духами,  которые  перенесли  его,  неведомо  каким
образом, в эту комнату и подвергли всем пыткам ада.  Один  из  них  дал  ему
почувствовать свое присутствие, приняв вид гладкого шара из  плоти,  который
вертелся под его рукой, как астрономический глобус, а затем,  поднявшись  на
большую высоту, превратился в машину,  каковая,  щелкнув,  ухватила  его  за
палец и пригвоздила к месту,  заставив  его  терпеть  в  течение  нескольких
секунд невыразимые муки. Наконец, по его  словам,  машина  словно  растаяла,
выпустив  его  палец,  и  он  неожиданно  получил  удар  в  спину,  казалось
нанесенный рукой великана, который мгновенно поверг его на пол.
     Монах, выслушав этот  странный  рассказ,  извлек  из  одного  из  своих
карманов  огарок  освященной  свечи  и  забормотал   какие-то   таинственные
заклинания. Джолтер, заподозрив, что Пелит пьян,  покачал  головой,  говоря,
что, вероятно, никаких духов не было, кроме винного духа в его голове.  Врач
в кои веки раз удостоил пошутить и,  бросив  взгляд  на  одну  из  кроватей,
заметил, что, по его мнению, живописец был сбит с толку не духом, а  плотью.
Прекрасная фламандка лежала в немом изумлении и  испуге,  а  ее  товарка  по
комнате,  дабы  снять  с  себя  всякое  подозрение,  начала  с  удивительной
стремительностью упрекать виновника этого переполоха,  который,  несомненно,
спрятался в спальне с целью совершить гнусное покушение на ее добродетель  и
был наказан и удержан вмешательством самого неба. Итак, согласно ее  желанию
и настойчивым просьбам другой леди, живописца проводили до  его  кровати,  и
комната опустела, после чего леди заперли дверь, твердо решив этой ночью  не
впускать больше никаких посетителей. Меж тем Перигрин, взбешенный  тем,  что
лакомый кусок был вырван у него чуть ли не изо рта, слонялся,  как  призрак,
по коридору в надежде на благоприятный случай, чтобы снова  войти,  а  когда
начало светать,  он  принужден  был  удалиться  в  свою  комнату,  проклиная
идиотскую выходку живописца, столь некстати прервавшую его утехи.




     Они уезжают из Рента. - Наш герой вступает  в  политический  диспут  со
своей возлюбленной, которую приводит в  раздражение,  а  затем  умиротворяет
своей покорностью. - Он придумывает способ задержать  дилижанс  в  Алосте  и
вновь заручается помощью монаха

     На следующий  день  они  осмотрели  все  достопримечательности  города,
присутствовали при казни двух юношей, которые были повешены за изнасилование
шлюхи, и затем около часа дня выехали из Рента в  том  же  дилижансе,  какой
привез их сюда; и  когда  речь  зашла  о  казни,  при  совершении  коей  они
присутствовали,  фламандская  красавица  выразила   большое   сочувствие   и
сострадание к несчастным, которые,  как  ее  уведомили,  пали  жертвой  злых
козней их обвинительницы. Чувство ее  разделили  все  присутствующие,  кроме
француженки легкого поведения, которая, считая,  что  это  дело  затрагивает
честь ее товарок, с горечью поносила распутный век и в особенности гнусные и
злодейские покушения мужчины на целомудрие слабого пола, заявив с негодующим
взглядом, обращенным на живописца, что она  лично  никогда  не  в  состоянии
будет в достаточной мере возблагодарить провидение,  защитившее  ее  прошлой
ночью от греховных домогательств необузданной похоти. Это замечание  вызвало
многочисленные шутки по адресу Пелита, который повесил нос и сидел молча,  с
унылым видом, опасаясь, как бы, по вине злорадствующего врача,  слух  о  его
похождениях не дошел до его супруги. В самом деле,  хотя  мы  и  постарались
объяснить это происшествие читателю, оно оставалось неразрешимой тайной  для
всех ехавших в дилижансе, ибо роль, какую сыграл капуцин, была известна  ему
одному, однако и он не имел понятия об участии  в  этом  деле  Пикля;  итак,
большая часть того, что претерпел живописец, была  признана  преувеличением,
созданным его необузданной фантазией.
     В разгар их беседы об этом необычайном происшествия кучер  сообщил  им,
что они находятся сейчас на том самом месте, где  отряд  союзной  армии  был
задержан и разбит французами, и,  остановив  экипаж,  описал  им  битву  при
Мэлле. По сему случаю фламандская леди, которая,  выйдя  замуж,  стала  ярой
сторонницей французов, дала подробнейший отчет обо всех обстоятельствах, так
как они были ей сообщены братом ее мужа, участвовавшим в бою. Этот  рассказ,
в котором число французов было  уменьшено  до  шестнадцати  тысяч,  а  число
союзников увеличено до двадцати тысяч человек, столь противоречил истине,  а
также  оскорблял  похвальные  чувства  Перигрина,  что  последний  осмелился
опровергнуть ее утверждение, и завязался жестокий спор не только  по  поводу
затронутого вопроса, но и касательно всех битв, в  которых  герцог  Мальборо
сражался против Людовика XIV. В пылу спора леди отняла у великого полководца
всю славу, им обретенную,  заявив,  что  каждая  выигранная  им  битва  была
умышленно проиграна французскими генералами с целью повредить  планам  мадам
де Ментенон, и в виде  доказательства  сообщила,  что  при  осаде  лилльской
цитадели Людовик в присутствии дофина сказал, что, если союзники  принуждены
будут снять осаду, он немедленно объявит о своем браке с этой особой;  тогда
его  сын  послал  тайный  приказ  маршалу  Буффлеру  сдать  крепость.   Этот
невероятный  довод  был  подтвержден  клятвенными   заверениями   монаха   и
куртизанки и признан гувернером, который заявил, будто  слышал  об  этом  из
верного источника, тогда как доктор не выразил своего мнения,  как  человек,
почитающий скандальным знать историю столь недавних  событий.  Израильтянин,
будучи истинным голландцем, встал под знамена нашего героя, который, пытаясь
доказать  нелепость  и  невероятность  их  утверждений,   вызвал   у   своих
противников такое  возмущение  и  незаметно  разгорячившись  в  пылу  спора,
рассердил свою Аманду до такой степени, что прекрасные  ее  глаза  сверкнули
гневом, и он не без основания предположил, что - буде он не найдет  средства
успокоить ее раздражение - она, ревнуя о славе французской нации, ради этого
пожертвует  своим  уважением  к  нему.  Побуждаемый  такими  опасениями,  он
постепенно остыл и незаметно отказался  от  защиты  своих  доводов,  всецело
предоставив заботу о них  еврею,  который,  видя  себя  покинутым,  поневоле
уступил из благоразумия; таким образом, французы остались победителями, а их
молодая героиня вновь обрела хорошее расположение духа.
     Наш герой, разумно  подчинившись  превосходству  ума  своей  прекрасной
повелительницы, терзался страхом потерять ее навеки и изощрял свою фантазию,
измышляя способ получить награду за ухаживание, подарки и разочарования,  им
уже испытанные. Под предлогом подышать свежим воздухом он влез  на  козлы  и
воспользовался своим красноречием и щедростью с  таким  успехом,  что  кучер
взялся повредить дилижанс так, чтобы в тот день они могли доехать только  до
города Алоста; исполняя свое обещание,  кучер  искусно  опрокинул  дилижанс,
когда они находились на расстоянии только одной мили  от  этой  станции.  Он
прибег к этой мере с такою осторожностью, что происшествие  не  повлекло  за
собой  никаких  неприятностей,  кроме  испуга  обеих   леди   и   маленького
неудобства, о котором они узнали из слов  кучера,  а  он,  осмотрев  экипаж,
объявил компании, что сломалась ось, и посоветовал дойти пешком до харчевни,
тогда как он не спеша поедет вслед за ними и сделает  все  возможное,  чтобы
немедленно  помочь  беде.  Перигрин   притворился,   будто   очень   огорчен
происшедшим, и  даже  бранил  кучера  за  небрежность,  нетерпеливо  выражая
желание быть в Брюсселе и опасаясь, как бы это злоключение не  задержало  их
еще на одну ночь в пути. Когда же подкупленный им кучер,  следуя  полученным
инструкциям, явился затем в харчевню и доложил, что нанятый им рабочий может
починить экипаж не ранее, чем через шесть  часов,  хитрый  юноша  прикинулся
взбешенным, накричал на кучера, осыпав его бранными эпитетами,  и  пригрозил
избить его палкой за оплошность. Парень  с  большим  смирением  уверял,  что
опрокинулись они вследствие поломки оси, а  не  из-за  его  беспечности  или
неумения; и он готов,  только  бы  его  не  считали  виновником  неудобства,
навести справки, нет ли почтовой кареты, в которой Перигрин может немедленно
выехать в Брюссель. Это предложение Пикль отклонил,  раз  всей  компании  не
могли быть предоставлены такие же удобства. Он  знал,  что  в  городе  можно
достать только один такой экипаж, о чем его предварительно уведомил кучер.
     Гувернер, не имевший понятия о  его  замысле,  уверял,  что  одна  ночь
пролетит  быстро,  и  просил   его   перенести   терпеливо   это   маленькое
разочарование, так как в доме,  по-видимому,  есть  все,  что  им  нужно,  и
путешественники весьма расположены  провести  время  вместе.  Капуцин,  имея
основание поддерживать знакомство с молодым иностранцем, не был огорчен этим
происшествием, которое, растягивая срок их  взаимного  общения,  сулило  ему
надежду еще раз воспользоваться щедростью Перигрина. Поэтому он  присоединил
свои увещания к увещаниям мистера Джолтера, поздравляя себя  с  возможностью
наслаждаться  его  обществом  дольше,  чем  он  предполагал.   Наш   молодой
джентльмен выслушал такое же любезное заверение от еврея, который ухаживал в
тот день за французской кокеткой и надеялся пожать плоды своей  галантности,
так как  его  соперник,  живописец,  был  чрезвычайно  пристыжен  и  удручен
приключением прошлой ночи. Что  же  касается  доктора,  то  он  был  слишком
поглощен размышлениями о своем  собственном  величии,  чтобы  интересоваться
этим  событием  или  его  последствиями,  и  ограничился   замечанием,   что
европейским державам следовало бы устраивать  народные  игры,  подобно  тем,
какими славилась в древности Греция; в таком случае каждое государство имело
бы в своем распоряжении искусных возниц, которые умели бы провести экипаж во
весь опор, на волосок от пропасти, не рискуя опрокинуться.
     Перигрин не мог не уступить их доводам и любезностям, за которые весьма
учтиво их поблагодарил, и  так  как  раздражение  его  как  будто  улеглось,
предложил развлечься прогулкой по крепостному валу. Он надеялся побеседовать
наедине со своей обожаемой фламандкой, которая в тот день  была  удивительно
сдержанна. Когда предложение было принято, он, как обычно,  подал  ей  руку,
чтобы выйти на улицу, н искал случая преуспеть в  своем  ухаживании,  но  ее
духовник не отходил от  них  ни  на  шаг,  и  он  сообразил,  что  немыслимо
достигнуть цели без содействия сего духовного лица.  За  это  содействие  он
принужден был заплатить вторым кошельком, каковой был  предложен  и  принят,
как искупительный дар за греховное его поведение во время свидания,  которое
монах устроил для блага его души. Как только было сделано это пожертвование,
благочестивый нищенствующий брат отошел бочком и присоединился  к  остальной
компании, предоставив своему щедрому покровителю полную  свободу  домогаться
желаемого. Можно не сомневаться в  том,  что  наш  искатель  приключений  не
упустил такого случая. Он  щедро  рассыпал  цветы  красноречия  и  буквально
истощил всю свою изобретательность, убеждая ее сжалиться над его страданиями
и подарить ему еще одно свидание наедине, ибо в противном случае он  лишится
рассудка и совершит такие сумасбродные поступки, на которые она,  в  доброте
своего сердца, будет взирать со слезами. Но, вместо того чтобы уступить  его
мольбе, - она сурово упрекнула его за самонадеянность, с какою он преследует
ее своими греховными домогательствами. Она объявила  ему,  что  хотя  она  и
обеспечила себе отдельную комнату, так как  отнюдь  не  притязает  на  более
близкое знакомство с другой леди, однако  он  совершит  промах,  если  снова
потревожит ее ночным посещением, ибо она решила его не впускать.
     Влюбленный утешился этим намеком, который он принял за полное согласие,
и так как страсть его разгорелась  от  встреченных  препон,  сердце  у  него
забилось быстрее, охваченное надеждой на обладание. Это упоительное ожидание
вызвало тревогу, помешавшую ему принять  участие  в  беседе,  в  которой  он
обычно отличался. За  ужином  он  то  вздрагивал,  то  погружался  в  мечты.
Капуцин,  приписывая  это  смятение  вторичному   отказу   своей   питомицы,
обеспокоился, как бы не пришлось возвращать деньги,  и  шепотом  посоветовал
нашему герою не впадать в отчаяние.




     Французская кокетка обольщает еврея, против которого  Пелит  составляет
заговор, вследствие чего Перигрин снова терпит разочарование,  а  распутство
иудея разоблачено

     Тем  временем  французская  сирена,  потерпев  неудачу   с   английским
простофилей, который столь быстро пал духом и в явном унынии повесил нос, не
пожелала рисковать заработком и решила испробовать свои чары на  голландском
купце. Она уже настолько пленила его  сердце,  что  он  относился  к  ней  с
чрезвычайным  расположением,  бросал  на  нее  самые   похотливые   взгляды,
расплываясь в улыбку, поистине израильтянскую. Живописец  видел  это  и  был
оскорблен такими отношениями,  которые  почитал  издевательством  над  своей
бедой и явным предпочтением, оказанным его сопернику;  сознавая  собственную
робость, он выпил огромный стакан вина, дабы оживить свою  сообразительность
и укрепить решимость в осуществлении какого-нибудь плана мести. Однако  вино
не возымело желаемого действия и,  не  внушив  ему  никакого  плана,  только
разожгло жажду мести; тогда он  сообщил  о  своих  намерениях  своему  другу
Перигрину и просил  его  помощи.  Но  наш  молодой  джентльмен  был  слишком
поглощен своими собственными делами, чтобы  интересоваться  заботами  других
людей, и так как  он  уклонился  от  участия  в  проделке,  Пелит  прибег  к
изобретательности камердинера Пикля, который охотно впутался в эту  затею  и
придумал план, каковой и был приведен в исполнение.
     Был уже  поздний  час,  и  когда  путешественники  разошлись  по  своим
комнатам, Пикль, подгоняемый юностью и желанием, поспешил  к  спальне  своей
чародейки и, найдя дверь незапертой, вошел,  вне  себя  от  восторга.  Луна,
светившая в окно, указала ему путь к ее кровати, к которой он приблизился  в
величайшем  волнении  и,  застав  свою  возлюбленную,  по-видимому,  спящей,
попытался  ее  разбудить  нежным   поцелуем.   Но   этот   способ   оказался
недействительным,  ибо  она  решила  избавить  себя  от  неприятности  стать
соучастницей его греха. Он еще раз ее поцеловал, шепнул ей на ухо  страстный
привет и, прибегнув к другим нежным средствам, чтобы дать ей знать  о  своем
присутствии, убедился в том, что она намерена спать,  несмотря  на  все  его
усилия. Разгоряченный таким приятным предположением, он запер  дверь,  чтобы
не было никаких помех, и,  забравшись  под  одеяло,  бросил  вызов  фортуне,
сжимая в своих объятиях прекрасное создание.
     Однако, как ни был он, по-видимому,  близок  к  счастливому  завершению
своего плана, надежды его были снова разрушены  устрашающим  шумом,  который
мгновенно разбудил его испуганную Аманду и в данный момент завладел всем его
вниманием. Его камердинер, которого Пелит взял в советчики,  дабы  отомстить
даме легкого поведения и ее ухаживателю еврею, нанял у цыган, остановившихся
в харчевне, осла, разукрашенного  бубенчиками,  и  когда  все  удалились  на
отдых, а иудей, по всей вероятности, улегся со своей любовницей, они привели
это  животное  наверх,  в  длинный  коридор,  по  обеим  сторонам   которого
находились спальни. Живописец, видя, что дверь в комнату этой леди, согласно
его ожиданиям, приотворена,  сел  верхом  на  осла,  намереваясь  въехать  в
спальню и потревожить любовников, предающихся ласкам; но когда, верный своей
породе, осел почувствовал на себе незнакомого всадника, он вместо того чтобы
повиноваться ездоку и идти вперед, стал пятиться в  другой  конец  коридора,
несмотря на все усилия живописца, который тщетно его понукал, угощал пинками
и тузил кулаками. Вот эти-то звуки, вызванные состязанием  Пелита  с  ослом,
долетели до слуха Перигрива и его возлюбленной, и ни тот, ни другая не могли
дать никакого разумного  объяснения  этому  шуму,  который  усилился,  когда
животное приблизилось к их комнате.  Наконец,  осел,  пятясь,  наткнулся  на
дверь, каковую он, разок лягнув по ней,  заставил  распахнуться  и  вошел  с
таким  грохотом,  что  напугал  леди  чуть  не  до  обморока  и  привел   ее
возлюбленного в крайнее замешательство и смущение.
     Живописец,  столь  неожиданно  ввалившись  в  спальню  неведомого   ему
человека и страшась гнева ее хозяина, который мог разрядить в него пистолет,
приняв его за грабителя, вломившегося  к  нему,  неимоверно  перепугался  и,
стремясь поспешно отступить, удвоил свои усилия, в ужасе обливаясь  потом  и
взывая к небесам о спасении. Но, вместо того  чтобы  подчиниться  его  воле,
упрямый спутник, не сочувствуя его положению, начал вертеться,  как  жернов,
причем топот и звон бубенчиков слились в изумительный концерт.
     Злосчастный всадник, кружась на одном месте, не прочь был  спрыгнуть  и
предоставить животному  забавляться,  как  ему  заблагорассудится,  но  осел
кружился так быстро, что Пелит,  страшась  тяжелых  ушибов,  воздержался  от
попытки слезть; в отчаянии он схватил его за ухо и ущипнул так  больно,  что
животное  вытянуло  шею  и  громко  заревело.  Когда  прекрасная  фламандка,
похолодевшая от страха и терзаемая суевериями, услыхала этот  отвратительный
рев, ей немедленно пришло в голову, что ее посетил дьявол, которому поручено
наказать ее за осквернение супружеского ложа, и, испустив вопль, она  начала
громким  голосом  читать  "Pater  noster".  Ее  возлюбленный,   принужденный
удалиться, вскочил и, вне себя от злобы и разочарования,  бросился  прямо  к
тому месту, откуда доносились эти дьявольские звуки. Здесь,  наткнувшись  на
осла, он осыпал градом  ударов  и  его  и  всадника,  после  чего  животное,
пустившись рысью, умчало живописца,  и  всю  дорогу  они  ревели  в  унисон.
Очистив,  таким  образом,  комнату  от  столь  неприятных  гостей,  Перигрин
вернулся к своей возлюбленной и, объяснив, что всему виной какая-то дурацкая
проделка Пелита, удалился, обещав прийти снова,  когда  спокойствие  в  доме
будет восстановлено.  Меж  тем  рев  осла,  крики  живописца  и  вопли  леди
всполошили весь дом; когда же осел  в  стремительном  бегстве  увидел  перед
собой людей со свечами, он бросился в комнату, куда надлежало ему попасть  с
самого начала, а как раз в эту минуту левит, потревоженный шумом,  расстался
со своей дульцинеей и пытался незаметно пробраться к себе в  спальню.  Видя,
что путь ему прегражден животным, на коем высится длинная  тощая  фигура  со
впалыми щеками, полунагая и в белом ночном  колпаке,  усиливающем  природную
бледность лица, еврей пришел в великое замешательство и, приняв это  видение
за Валаама и его ослицу, опрометью бросился назад и залез под кровать, где и
притаился. Мистер Джолтер и монах  -  первые,  кого  потревожил  шум,  -  не
остались равнодушными при виде чудовища, которое ворвалось в комнату, откуда
тотчас донеслись вопли дамы  легкого  поведения.  Гувернер  остановился  как
вкопанный, и капуцин не обнаруживал ни малейшего желания идти дальше. Однако
толпа, напиравшая на них сзади, подтолкнула их к двери, через которую прошло
привидение, и здесь Джолтер весьма церемонно уступил место  его  преподобию,
предлагая ему войти. Монах был слишком учтив и скромен, чтобы  притязать  на
первенство, и между ними завязался горячий спор; тем временем осел, совершая
обход, снова показался вместе со своим всадником и мгновенно  положил  конец
препирательствам, ибо, потрясенные  вторичным  его  появлением,  оба  тотчас
отскочили, сбив с ног стоявших сзади людей, которые передали толчок тем, кто
следовал за ними, а эти - шедшим  позади;  в  результате  весь  коридор  был
устлан длинным рядом тел, расположившихся  в  порядке  и  последовательности
карточной колоды. В разгар суматохи наш герой с удивленным  видом  вышел  из
своей комнаты, осведомляясь о причине переполоха. Получив те сведения, какие
мог дать ему пораженный ужасом Джолтер, он выхватил у него из рук  свечу  и,
не колеблясь,  вошел  в  страшную  комнату,  куда  последовали  за  ним  все
остальные,  разразившиеся  громким  и  долго  не  смолкавшим  смехом,  когда
обнаружена была нелепая причина их  испуга.  Сам  живописец  сделал  попытку
принять участие в общем веселье, но он  был  столь  измучен  страхом  и  так
жестоко пострадал от ударов, нанесенных ему Пиклем,  что,  несмотря  на  все
усилия, не мог изменить плаксивое выражение своей  физиономии.  Его  попытка
усугубила  неловкость  его  положения,  каковое  еще  ухудшилось  вследствие
поведения кокетки, которая была взбешена неудачей и,  надев  юбку  и  кофту,
набросилась на него, как Гекуба, поцарапала ему  нос  и  выцарапала  бы  ему
глаза, если бы кто-то из присутствующих не спас его от ее  жестоких  когтей.
Возмущенный этим  оскорблением,  а  также  ее  поведением  в  дилижансе,  он
громогласно объяснил причину своего вторжения в таком виде в ее  спальню  и,
не находя в толпе еврея, заявил, что  тот,  несомненно,  прячется  здесь,  в
комнате. После такого сообщения комнату немедленно  обыскали  и  удрученного
левита вытащили  за  ноги  из-под  кровати;  итак,  Пелиту  в  конце  концов
посчастливилось избавиться от насмешек, выставив в нелепом виде соперника  и
французскую куртизанку, которые и были осмеяны всеми присутствующими.




     Пелит, пытаясь  разгадать  тайну  полученных  им  ударов,  попадает  со
сковороды в огонь

     Тем не менее Пелит все еще был смущен и опечален одним обстоятельством,
заключавшимся в том, что столь жестокие побои были ему нанесены  в  спальне,
которую, как он узнал,  занимала  красивая  молодая  леди,  находившаяся  на
попечении капуцина.  Он  припомнил,  что  дверь  была  заперта,  когда  осел
вломился туда, и у него не было оснований  предполагать,  что  кто-то  вошел
вслед за ним. С другой стороны, он не  мог  допустить,  чтобы  столь  нежное
создание сделало попытку или было способно на такую  жестокую  расправу,  от
которой пострадало его тело; а держала она себя так скромно и осмотрительно,
что он не дерзал усомниться в ее добродетели.
     Эти соображения завлекли его в лабиринт мыслей; он  напрягал  все  свои
умственные силы, стараясь, найти объяснение тому, что произошло. Наконец, он
заключил, что либо Перигрин, либо дьявол, либо и тот  и  другой  были  всему
причиной, и, желая удовлетворить свое любопытство, решил следить всю ночь за
поведением нашего героя с таким вниманием, чтобы поступки  его,  как  бы  ни
были они таинственны, не могли ускользнуть от его наблюдений.
     С такими мыслями он удалился к себе в комнату, после того как осел  был
возвращен законным своим  владельцам,  а  монах  навестил  и  успокоил  свою
прекрасную спутницу, которая чуть с ума  не  сошла  от  страха.  Как  только
воцарилась тишина, живописец подкрался во мраке  к  ее  двери  и  забился  в
темный угол, откуда мог увидеть всякого, кто бы входил или выходил.  Проведя
некоторое время на своем посту, он  стал  погружаться  в  дремоту,  ибо  был
утомлен приключениями как этой, так и предшествующей ночи;  наконец,  заснув
крепким сном, он начал храпеть, как целое сборище пресвитериан. Услыхав  эти
нестройные звуки в коридоре, фламандская красавица испугалась,  как  бы  еще
что-нибудь не произошло, и весьма благоразумно заперла свою дверь;  любовник
же ее, намереваясь вторично  ее  навестить,  был  удивлен  и  рассержен  сей
неприятной серенадой, исполнителя которой он не знал; когда же,  побуждаемый
страстью, которая к тому времени достигла величайшего напряжения, он рискнул
приблизиться к двери, обнаружилось, к  крайней  его  досаде,  что  вход  ему
запрещен. Он не смел постучаться, чтобы известить о своем  присутствии,  ибо
щадил репутацию леди, каковая  могла  жестоко  пострадать,  если  бы  храпун
проснулся  от  стука.  Знай  он,  что  замыслам  его  мешает  живописец,  он
предпринял бы какие-нибудь решительные шаги, чтобы удалить  его;  но  он  не
могугадать, что побудило Пелита расположиться в этом углу; не мог  он  также
разглядеть его при свете, ибо все свечи в доме были погашены.
     Нет слов изобразить досаду и раздражение  нашего  героя,  претерпевшего
такую пытку на пороге блаженства, после того как надежды его  были  обмануты
двумя прежними  неудачами.  Он  проклинал  свою  судьбу,  ругал  всех  своих
дорожных спутников  без  исключения,  клялся  отомстить  живописцу,  который
дважды расстраивал самые радужные его планы, и весьма не прочь был  наказать
немедленно неведомого виновника нового разочарования. В таких  муках  провел
он добрых два часа в коридоре, питая, впрочем, слабую надежду избавиться  от
своего  мучителя,  который,  думал  он,  проснется  и,  разумеется,   уйдет,
предоставив ему свободу действий; но когда раздалось пенье петуха,  вторично
приветствовавшего рассвет, который следовал по пятам за истекающей ночью, он
не в силах был сдержать негодование. Войдя в свою комнату, он  наполнил  таз
холодной водой и,  стоя  на  некотором  расстоянии,  выплеснул  ее  прямо  в
физиономию храпуна, который не только был изумлен таким обливаньем, но  едва
не задохнулся, ибо вода наполнила ему рот и попала в дыхательное горло. Пока
он хрипел, как утопающий, не понимая причины катастрофы и забыв о  том,  где
он заснул, Перигрин удалился к себе и, услыхав к немалому  своему  удивлению
протяжный вой, догадался, что его  жертвой  был  не  кто  иной,  как  Пелит,
который уже в третий раз помешал его блаженству.
     Взбешенный постоянным вмешательством этого  злополучного  обидчика,  он
выбежал из комнаты с хлыстом и, налетев на удиравшего живописца, повалил его
на пол. Затем он с большой жестокостью пустил в ход орудие наказания,  якобы
принимая Пелита за дерзкую дворняжку, которая нарушила покой в  доме;  когда
же тот жалобно взмолился о пощаде и его обидчик не мог  долее  обращаться  с
ним, как с четвероногим, столь велик был гнев молодого джентльмена,  что  он
не мог отказать себе в удовольствии заявить Пелиту, что тот вполне  заслужил
наказание, которому его подвергли, своим безумием, глупостью и бесстыдством,
ибо замышлял и приводил в исполнение планы, преследующие одну  лишь  цель  -
досадить ближним.
     Пелит весьма энергически протестовал, уверяя,  что  он  не  более,  чем
нерожденный младенец, повинен в желании обидеть кого бы то  ни  было,  кроме
израильтянина и его девки, которые, как ему известно, навлекли на него беду.
     - Но клянусь богом, спасителем моим, - добавил он, - мне кажется,  меня
преследуют злые чары, и я подозреваю, что этот проклятый  монах  -  посланец
дьявола; ибо те две ночи, что он провел в нашей компании,  я  не  только  не
сомкнул глаз, но меня еще терзали все черти преисподней.
     Пикль сердито отвечал, что причиной его мучений  были  его  собственные
дурацкие выдумки, и спросил,  почему  ему  пришло  в  голову  выть  в  углу.
Живописец,   считая   нужным   скрыть   истину,   сказал,    что    какая-то
сверхъестественная сила перенесла его туда, а чья-то невидимая рука  окатила
водой. Юноша,  надеясь  воспользоваться  его  отсутствием,  посоветовал  ему
немедленно  лечь  в  постель  и  заснуть,  дабы  укрепить  мозги,   которые,
по-видимому, не на шутку пострадали от недостатка сна. Пелит и  сам  начинал
склоняться к этой мысли и, следуя  столь  разумному  совету,  отправился  на
отдых, бормоча молитву о восстановлении своих умственных сил.
     Пикль проводил его до спальни и, заперев дверь, спрятал ключ в  карман,
чтобы живописец был лишен возможности помешать ему еще раз. Но  на  обратном
пути он встретил мистера Джолтера и доктора, которые были вторично разбужены
воплями Пелита и пришли узнать,  в  чем  дело.  Доведенный  чуть  ли  не  до
сумасшествия  этой  вереницей  неудач,  Перигрин  мысленно  проклял  их   за
неуместное появление. Когда же они осведомились о Пелите, он им сообщил, что
нашел живописца в состоянии умопомешательства, воющего в углу и  мокрого  до
костей, после чего отвел его в спальню, где тот улегся  в  постель.  Услыхав
это, врач  вздумал  похвастаться  своими  познаниями  и,  делая  вид,  будто
обеспокоен состоянием пациента, пожелал, не теряя времени,  познакомиться  с
симптомами его заболевания, заявив, что многие болезни могут быть задушены в
зародыше, тогда как позднее они не  уступают  никаким  усилиям  медицинского
искусства. Молодой джентльмен отдал ему ключ  и  снова  отправился  к  себе,
намереваясь воспользоваться первым удобным случаем, чтобы вернуться к  двери
своей Аманды.
     Тем временем  доктор,  идя  к  Пелиту,  поделился  с  гувернером  своим
подозрением, что пациент страдает ужасной  болезнью,  именуемой  hydrophobia
{Водобоязнь (греч.).}, которою, по его наблюдениям, заболевают иногда и  те,
кто не был укушен бешеной собакой. Этот вывод он сделал,  потому  что  Пелит
завыл, когда его  окатили  водой,  и  тут  же  начал  припоминать  некоторые
поступки, совершенные за последнее время живописцем, которые, как  понял  он
теперь, предвещали это несчастье. Затем он  приписал  заболевание  приступам
страха, какие тот недавно испытал; заявил, что заключение в  Бастилию  столь
сильно подействовало на его рассудок, что образ  мыслей  его  и  речь  резко
изменились. Опираясь на придуманную им теорию, он разъяснил  влияние  испуга
на расшатанную нервную систему и  растолковал,  каким  образом  воздействует
жизненная сила на понятия и умственные способности.
     Эти соображения, излагаемые у  двери  живописца,  могли  затянуться  до
завтрака, если бы Джолтер не  напомнил  ему  его  же  собственного  правила:
Venienti occurrite morbo, после чего тот немедленно  повернул  ключ,  и  они
потихоньку подошли к кровати, на которой пациент, вытянувшись во весь  рост,
покоился в объятиях сна. Врач обратил внимание  на  тяжелое  его  дыхание  и
раскрытый рот и, исходя из этих симптомов, заявил, что с  liquidum  nervosum
{Нервная жидкость (лат.)}  дело  обстоит  плохо,  a  saliva  {Слюна  (лат.)}
насыщена  едкими  частицами  virus  {Яд  (лат.)},  каким-то  образом  в  нее
проникшего. Этот диагноз подтверждался  и  пульсом,  полным  и  замедленным,
свидетельствовавшим о затрудненном кровообращении, так как артерии  утратили
эластичность.  Доктор  предложил  подвергнуть  его   немедленно   вторичному
обливанию, которое должно не только  споспешествовать  выздоровлению,  но  и
рассеять все их сомнения касательно природы  недуга,  ибо  его  отношение  к
этому способу лечения ясно покажет, является ли его  боязнь  воды  настоящей
гидрофобией. Мистер Джолтер, следуя этому совету, начал выливать в таз  воду
из бутылки, которую нашел в комнате, но  его  остановил  врач,  предложивший
воспользоваться содержимым ночного горшка, которое, будучи  насыщено  солью,
подействует сильнее,  чем  чистая  вода.  Сообразуясь  с  этими  указаниями,
гувернер взял сосуд, наполненный целебной жидкостью, и одним движением  руки
выплеснул  ее  на  злополучного  пациента,  который,  в  ужасе  проснувшись,
отчаянно  заревел  как  раз  в  тот  момент,  когда  Перигрин  склонил  свою
возлюбленную к переговорам и возымел надежду проникнуть в ее спальню.
     Устрашенная этим воплем,  она  тотчас  прервала  разговор,  умоляя  его
отойти от двери, ибо ее честь пострадает, если его присутствие  здесь  будет
обнаружено, а  он  еще  не  настолько  потерял  голову,  чтобы  не  признать
необходимости повиноваться. Подчиняясь ее приказу, он отступил в  состоянии,
близком к умопомешательству и почти убежденный  в  том,  что  многочисленные
неудачи следует приписать какой-то сверхъестественной силе, тогда как  идиот
Пелит только случайное ее орудие.
     Тем временем доктор определил болезнь пациента, чьи вопли,  прерываемые
всхлипываниями и вздохами, были им приняты за лай собаки, и, не имея  больше
соленой воды под рукой, решил повторить обливания, пользуясь тою  жидкостью,
какую можно было достать. Он уже схватил бутылку и таз, но  к  тому  времени
живописец пришел  в  себя  и  угадал  его  намерение;  вскочив,  как  буйный
помешанный, он бросился к своей шпаге, изрыгая  ужасные  проклятия  и  грозя
убить немедленно обоих, хотя бы за это он был повешен еще до полудня. Они не
стали ждать последствий угрозы, но отступили с такой  стремительностью,  что
врач чуть не  вывихнул  себе  плечо,  налетев  на  дверной  косяк.  Джолтер,
захлопнув дверь и повернув  ключ,  обратился  в  бегство,  громко  взывая  о
помощи. Его  коллега,  убедившись,  что  дверь  заперта,  возгордился  своей
стойкостью и заклинал его вернуться, говоря, что сам он страшится не столько
шпаги, сколько зубов  помешанного,  и  упрашивая  гувернера  снова  войти  в
комнату и совершить то, что они не успели сделать.
     - Войдите безбоязненно, - сказал он, - а если придется  вам  пострадать
либо от его слюны, либо от его шпаги, я помогу вам  своим  советом;  занимая
эту позицию, я могу преподать его с большим хладнокровием и ясностью, чем  в
том случае, если бы мысли мои были в беспорядке или внимание  мое  поглощено
заботами о себе самом.
     Джолтер, которому нечего было возразить  против  справедливости  такого
заключения, откровенно признался, что не имеет желания проделать этот опыт,и
заявил, что самосохранение является первым законом природы;  что  знакомство
его с несчастным безумцем было поверхностным и что не следует ждать от него,
чтобы он пошел на такой риск ради помощи, оказать  которую  уклоняется  тот,
кто, находясь в приятельских отношениях с больным, выехал вместе  с  ним  из
Англии.  Это  замечание  привело  к  диспуту  о  природе  милосердия   и   о
нравственном  чувстве,  каковое,  как  утверждал  республиканец,  существует
независимо от каких бы то ни было личных соображений и не подвержено влиянию
привходящих обстоятельств,  обусловленных  временем  и  случаем;  тогда  как
гувернер, гнушавшийся его принципами, возражал с великой  злобой,  говоря  о
долге и высоких достоинствах дружбы.
     В разгар перепалки  к  ним  присоединился  капуцин,  который  удивился,
застав их ругающимися у двери и слыша вопли живописца в спальне, и  заклинал
их господом богом  объяснить  ему  причину  этой  суматохи,  которая  добрую
половину ночи не давала покоя никому из обитателей дома и, казалось, вызвана
была дьяволом и слугами его. Когда гувернер уведомил его, что Пелит  одержим
злым духом, он забормотал  молитву  святого  Антония  Падуанского  и  взялся
исцелить живописца при условии, если ему  дадут  возможность,  не  подвергая
опасности себя самого, сжечь у него под носом частицу реликвии, которая,  по
его уверениям, наделена была такою  же  чудодейственной  силой,  как  кольцо
Елеазара. Они полюбопытствовали  узнать,  что  это  за  сокровище,  и  монах
согласился сообщить им  под  секретом,  что  это  обрезки  ногтей  тех  двух
бесноватых, из коих Иисус изгнал  легион  демонов,  которые  вошли  затем  в
свиней. С этими словами он извлек из одного  из  своих  карманов  коробочку,
заключавшую в себе около  унции  обрезков  с  лошадиного  копыта,  при  виде
которых гувернер невольно улыбнулся грубости подделки. Доктор спросил,  были
ли эти маниаки, исцеленные Иисусом, каурой масти или серые в  яблоках,  ибо,
основываясь на качестве обрезков, он берется доказать, что первоначальные их
владельцы были четвероногие и вдобавок отличались  тем,  что  ноги  их  были
снабжены железными подковами.
     Монах, который был озлоблен против этого сына Эскулапа еще с той  поры,
когда тот столь  дерзко  говорил  о  католической  религии,  отвечал  весьма
язвительно, что с таким негодяем, как он, ни одному христианину не  подобает
общаться; что кара небесная рано или поздно обрушится на него за кощунство и
что сердце его подковано металлом более стойким, чем железо, и  этот  металл
расплавить не может ничто, кроме адского пламени.
     Было уже совсем  светло,  и  все  слуги  в  доме  проснулись.  Перигрин
убедился в невозможности вознаградить себя за потерянное время,  а  смятение
духа препятствовало ему насладиться отдыхом, которому вдобавок мешали  вопли
Пелита и его лекарей; тогда он оделся и в чрезвычайно скверном  расположении
духа  явился  туда,  где  сей  триумвират  рассуждал  о  способах   обуздать
бесновавшегося живописца, который все еще изрыгал ругательства и проклятья и
делал попытки взломать дверь. Как ни был опечален наш герой, он  не  мог  не
рассмеяться, узнав о  методе  лечения,  примененном  к  пациенту;  гнев  его
уступил место состраданию, и он окликнул живописца сквозь замочную скважину,
осведомляясь о причине буйного его поведения. Пелит, узнав  его  по  голосу,
тотчас заговорил плаксивым тоном.
     - Дорогой мой друг, - сказал он, - наконец-то  я  разоблачил  негодяев,
которые так долго меня преследовали. Я поймал их в  тот  момент,  когда  они
окатывали меня холодной водой, и клянусь небом, я отомщу,  или  пусть  я  не
доживу до того дня, когда окончу мою Клеопатру. Ради господа  бога  отоприте
дверь, и я проучу этого самодовольного язычника,  этого  самозванца-знатока,
этого лживого приверженца древних, который отравляет людей  сялякакабиями  и
чертовым навозом, - проучу, говорю я, так, что он вечно будет помнить о моем
гневе и предостерегать всех мошенников и обманщиков-врачей. А  что  касается
до этого тупоголового наглого педанта, его сообщника, который вылил на меня,
покуда я спал, содержимое моего собственного ночного горшка, то лучше бы ему
быть в его возлюбленном Париже и расстраивать планы его  друга  претендента,
чем навлекать на себя мое негодование. Тысяча  чертей!  Я  сверну  ему  шею,
прежде чем это сделает палач после второго мятежа!
     Пикль сказал ему, что сумасбродное его поведение внушило всей  компании
уверенность в том, что он действительно лишился рассудка;  исходя  из  этого
предположения, мистер Джолтер и доктор  поступили  по-дружески,  сделав  то,
что, по их мнению, наиболее способствовало его выздоровлению, а стало  быть,
старания их заслуживают его благодарности, но отнюдь не диких угроз; что он,
Перигрин, первый признает его окончательно рехнувшимся и распорядится, чтобы
с ним обращались, как  с  помешанным,  если  он  тотчас  не  докажет  своего
здравомыслия тем, что отложит в сторону  шпагу,  успокоится  и  поблагодарит
своих обиженных друзей за их заботу об его особе.
     Это сообщение мгновенно положило конец его бешенству; он  был  устрашен
перспективой прослыть сумасшедшим, ибо и сам сомневался,  в  здравом  ли  он
уме, но, с другой стороны, чувствовал такое отвращение и антипатию  к  своим
мучителям, что, отнюдь не считая себя  облагодетельствованным  ими,  не  мог
даже думать о них без злобы и омерзения. Посему он самым спокойным тоном, на
какой только был способен,  заявил,  что  никогда  еще  не  рассуждал  более
здраво, чем теперь, но не знает, долго ли удастся  ему  сохранить  рассудок,
если его будут почитать помешанным. Дабы доказать, что он  пребывает  compos
mentis  {В  здравом  уме  (лат.).},  он  готов  подавить   праведный   гнев,
направленный против тех, кто по злобе своей навлек на  него  эту  беду.  Но,
опасаясь,   что   неопровержимым   доказательством   безумия   они    сочтут
благодарность за зло, ими содеянное, он просит не требовать от него подобных
уступок и клянется, что готов претерпеть  что  угодно,  только  бы  не  быть
повинным в столь гнусном тупоумии.
     Услыхав такие слова, Перигрин стал совещаться с  гувернером  и  врачом,
которые энергически протестовали против соглашения с маньяком  и  предлагали
схватить его, связать и заключить в темную комнату, где можно было бы лечить
его по всем правилам науки. Но капуцин, уразумев суть дела,  взялся  вернуть
его  в  первоначальное  состояние,  не  прибегая  к  насильственным   мерам.
Перигрин, являвшийся в данном случае лучшим судьей, чем кто бы то ни было из
присутствующих, не колеблясь распахнул дверь  и  увидел  бедного  живописца,
который с горестным видом стоял дрожащий,  в  одной  рубахе,  такой  мокрый,
словно его окунули в Дендер. Зрелище  это  показалось  столь  оскорбительным
целомудренным взорам любовницы еврея, которая к тому времени  присоединилась
к компании, что она отвернулась и ушла в свою комнату, возмущаясь поведением
мужчин.
     При виде нашего молодого джентльмена Пелит бросился к нему, схватил его
за руку и, называя лучшим своим другом, заявил, что он спас его от тех,  кто
покушался на его жизнь. Монах хотел было достать свои обрезки  и  сунуть  их
ему под нос, но его остановил  Пикль,  который  посоветовал  пациенту  снять
рубашку и одеться. Когда тот разумно и  спокойно  последовал  этому  совету,
мистер Джолтер, который вместе с доктором осторожно держался поодаль, ожидая
увидеть какие-либо странные симптомы  сумасшествия,  начал  подумывать,  что
сделал промах, и обвинять врача,  который  сбил  его  с  толку  неправильным
диагнозом.
     Однако доктор все еще настаивал на  первоначальном  своем  определении,
уверяя его, что, хотя Пелит и наслаждается  в  настоящее  время  передышкой,
приступ  сумасшествия  не  замедлит  повториться,  если  они   не   поспешат
воспользоваться этим  преходящим  успокоением  и  не  прикажут  сделать  ему
кровопускание, приложить пластырь и очистить желудок.
     Несмотря на это предостережение, гувернер  подошел  к  пострадавшему  и
попросил прощения за свое участие в причиненных ему неприятностях.  С  самым
торжественным  видом  он  заявил,  что  преследовал   одну   лишь   цель   -
способствовать его благополучию, и  что  поступки  его  были  согласованы  с
предписаниями врача, которые, по уверению этого последнего, были  совершенно
необходимы для восстановления его здоровья.
     Живописец, чей нрав отнюдь не отличался желчностью, удовлетворился этим
извинением; но  возмущение  его,  направленное  доселе  против  двоих,  ныне
вспыхнуло с сугубой силой против первого дорожного его  спутника,  коего  он
почитал виновником всех бед и на которого обратил свою жажду  мести.  Однако
врата примирения не были закрыты перед доктором, который мог с полным правом
перенести  бремя  вины  на  Перигрина,   несомненно   являвшегося   причиной
злоключений живописца. Но в таком случае надлежало ему признать свою  ошибку
в области медицины, а он считал дружбу Пелита не столь  существенной,  чтобы
она могла вознаградить за подобную уступку. Итак, он решил  окончательно  им
пренебречь и мало-помалу забыл о своей  связи  с  тем,  кого  почитал  столь
недостойным своего внимания.




     Перигрин, едва не сойдя с ума от своих неудач, вымаливает и  прекрасной
фламандки разрешение навестить ее  в  Брюсселе.  -  Она  ускользает  от  его
преследования

     Когда дело было, таким образом, улажено, все оделись  и  в  пять  часов
утра позавтракали, а менее чем через час уже сидели в дилижансе, где  царило
глубокое  молчание.  Перигрин,  слывший  душой  общества,  был   чрезвычайно
задумчив  и  меланхоличен  вследствие  своей  неудачи,  израильтянин  и  его
дульцинея удручены своим позором, поэт поглощен возвышенными  размышлениями,
а живописец  -  планами  мести,  тогда  как  Джолтер,  убаюканный  движением
дилижанса, вознаграждал себя за бессонную ночь, а монах со своей  прекрасной
спутницей заразились мрачностью нашего  юноши,  разочарованию  которого  они
оба, хотя и по  разным  причинам,  сочувствовали.  Утомление  и  вынужденное
бездействие расположило их вкусить  сладость  сна,  и  через  полчаса  после
отъезда заснули все, кроме нашего героя  и  его  возлюбленной,  если  только
капуцин не вздумал притвориться спящим, дабы  наш  молодой  джентльмен  имел
возможность побеседовать наедине с его красивой питомицей.
     Перигрин не пренебрег этим случаем, но, напротив, тотчас воспользовался
им и шепотом стал сетовать на свое несчастье, сделавшее его игрушкой судьбы.
Он сказал ей с большой искренностью, что самые печальные происшествия в  его
жизни не стоили ему и  половины  тех,  мук  и  того  раздражения,  какие  он
претерпел прошлой ночью, и что теперь, когда ему предстоит разлука с ней, он
впадет в мрачную тоску, если  она  не  возымеет  к  нему  сострадания  и  не
предоставит возможности вздыхать у ее ног в Брюсселе в течение тех  немногих
дней, какие он, сообразуясь со своими делами, может провести в этом городе.
     Молодая леди с грустью выразила сожаление по поводу того,  что  явилась
невольной причиной его страданий; сказала, что события прошлой  ночи  должны
послужить  предостережением  для  их  душ,  ибо  она  убеждена  в  том,  что
добродетель ее не пострадала благодаря вмешательству неба; что,  как  бы  ни
повлияло это вмешательство на него, ей оно помогло  не  изменить  долгу,  от
коего страсть  начала  ее  отвлекать;  и,  умоляя  забыть  ее  ради  его  же
спокойствия, она дала ему понять, что план поведения, ею намеченный, а также
ее честь не позволяют ей согласиться на его посещения и поддерживать  с  ним
какие-либо сношения, покуда она связана супружеским обетом.
     Эти  слова  произвели  такое  впечатление  на  ее  поклонника,  что  на
несколько минут он лишился дара речи; вновь обретя  его,  он  отдался  самым
необузданным порывам страсти. Он  обвинил  ее  в  жестокости  и  равнодушии;
сказал ей, что она похитила у него рассудок и душевное спокойствие;  что  он
последует за ней на край света и умрет, но не перестанет ее любить;  что  он
умертвит невинного дурака, который явился причиной  всех  этих  волнений,  и
убьет всякого, кто, по его  мнению,  будет  препятствовать  его  намерениям.
Одним словом, страсть его, достигшая крайних пределов, а также потребность в
отдыхе, который умиротворяет и успокаивает  смятенный  дух,  привели  его  в
состояние,  близкое  к  подлинному  сумасшествию.  В   то   время   как   он
произносилэти безумные речи, слезы струились по его щекам,  и  он  пришел  в
такое волнение, что нежное сердце  прекрасной  фламандки  было  тронуто  его
положением, и ее лицо также  было  орошено  слезами  сочувствия,  когда  она
умоляла его ради господа  бога  успокоиться  и  обещала  смягчить  для  него
суровое свое решение. Утешенный этими ласковыми  словами,  он  опомнился  и,
взяв карандаш, записал ей свой адрес, после того как она посулила  ему,  что
он получит от нее весть не  позже  чем  через  двадцать  четыре  часа  после
разлуки с ней.
     Успокоившись, он вновь обрел власть над  собой  и  понемногу  пришел  в
безмятежное расположение духа. Но  не  так  обстояло  дело  с  его  Амандой,
которая,  познакомившись   с   его   нравом,   устрашилась   юношеской   его
стремительности и отнюдь не была склонна  завязывать  такие  отношения,  при
которых ее спокойствие и репутация могли пострадать от буйных порывов  столь
неукротимого духа. Хотя она и была очарована его внешностью и  талантами,  у
нее хватило ума понять, что чем дольше будет она потакать его  страсти,  тем
глубже будет затронуто ее сердце, и постоянная тревога  нарушит  спокойствие
ее  жизни.  Посему  она  приняла  во  внимание  эти  соображения  и  чувство
религиозного долга, которые помогли  ей  противостоять  влечению,  и  решила
утешать своего возлюбленного несбыточными надеждами, пока ей не представится
возможность прервать общение с ним, не  рискуя  пострадать  от  необдуманных
выходок, вызванных его любовью. Из этих соображений она пожелала,  чтобы  он
не провожал ее до дома ее матери, когда дилижанс прибыл в  Брюссель;  а  он,
успокоенный ее уловками, церемонно распрощался с ней, так же  как  и  другие
путешественники, и остановился в гостинице, указанной ему и  его  спутникам,
нетерпеливо ожидая получить от нее добрую весть  до  истечения  назначенного
срока.
     С целью отвлечься от своих мыслей он пошел посмотреть  ратушу,  парк  и
арсенал,  заглянул  к  книготорговцу,  в  кунсткамеру  и  провел   вечер   в
итальянской опере, приглашенной для увеселения принца  Карла  Лотарингского,
бывшего в ту пору губернатором Нидерландов. Короче говоря, назначенный  срок
уже истекал, когда Перигрин получил письмо такого содержания:
     "Сэр, если бы вы знали, какое насилие я  совершаю  над  своим  сердцем,
отказываясь навсегда от вашего внимания, вы, конечно, воздали бы должное той
жертве, какую я приношу добродетели, и постарались подражать  этому  примеру
самоотречения. Да, сэр, небо даровало мне силы бороться  с  моей  преступной
страстью и отныне избегать опасной встречи с тем, кто ее  внушил.  Посему  я
заклинаю вас нашим вечным блаженством о коем надлежит вам  печься,  а  также
уважением  и  привязанностью,  о  которых  вы  открыто  заявляете,  бороться
снепокорной вашей страстью и воздержаться от всех усилий изменить похвальное
решение, мною принятое. Не пытайтесь смутить спокойствие той, кто вас любит,
нарушить мир семьи, не сделавшей вам никакого зла, и оторвать слабую женщину
от достойного человека, который имеет священнейшее право нераздельно владеть
ее сердцем".
     Эта записка,  без  числа  и  подписи,  лишила  нашего  героя  последних
остатков благоразумия; в припадке умопомешательства он  бросился  к  хозяину
гостиницы и потребовал, чтобы к нему привели человека, доставившего  письмо,
грозя заколоть шпагой все  семейство  хозяина.  Последний,  устрашенный  его
видом и угрозами, упал на колени и поклялся пред лицом неба, что  ничего  не
ведает и ни в каком оскорблении, ему нанесенном, не повинен  и  что  записка
была доставлена человеком, ему  неизвестным,  который  удалился  немедленно,
сказав, что никакого ответа не нужно.
     Тогда  Перигрин  дал  исход  своему  бешенству  в  тысяче  проклятий  и
ругательств, направленных против той, кто написала письмо;  он  оскорбил  ее
наименованием кокетки, обманщицы, авантюристки, выманившей у него  деньги  с
помощью  сводника  монаха.  Он  грозил  мщением  капуцину,  которого  клялся
уничтожить, если тот когда-нибудь попадется ему на глаза. Живописца, на беду
свою появившегося во время этого приступа бешенства, он  схватил  за  горло,
крича,  что  тот  погубил  его  своим  дурацким  поведением;  и,   по   всей
вероятности, бедняга Пелит был бы задушен,  не  вступись  за  него  Джолтер,
который  умолял  своего  питомца  сжалиться  над  несчастным  и  с   великим
беспокойством пытался  узнать  причину  этого  яростного  нападения.  Он  не
получил  никакого  ответа,  если   не   считать   ответом   невразумительные
ругательства. Когда же живописец призвал  бога  в  свидетели  того,  что  не
совершил никакого поступка, противоречившего его  желаниям,  гувернер  начал
всерьез подумывать о том, что необузданность Перигрина перешла  в  подлинное
безумие, да и сам едва не рехнулся от такого предположения. Желая с  большей
уверенностью  судить  о   том,   какое   лечение   следует   применить,   он
воспользовался своим авторитетом и прибег к дару красноречия с целью  узнать
непосредственную причину  безумия  Перигрина.  Он  не  поскупился  на  самые
патетические мольбы и даже пролил слезы, взывая к нему; как только  пронесся
первый порыв урагана, Пикль устыдился своего безрассудства и ушел к  себе  в
комнату, чтобы собраться с мыслями. Он запер дверь на ключ и, еще раз прочтя
роковое послание, начал колебаться в  своей  оценке  характера  и  намерений
особы, написавшей ему. Иной раз он готов был считать ее одной из  тех  нимф,
которые, под  маской  невинности  и  простодушия,  охотятся  за  сердцами  и
кошельками неосмотрительных и неопытных юнцов. Эта догадка была ему  внушена
злобой,  порожденной  разочарованием;  но,  припомнив  все  ее  поступки   и
воскресив в памяти ее прелести, он смягчил свой суровый приговор,  и  сердце
его высказалось в защиту  ее  искренности.  Однако  это  соображение  только
усилило горечь утраты, и ему грозила опасность снова впасть в отчаяние, если
бы волнение его не утихло благодаря  надежде  вновь  увидеться  с  ней  либо
случайно, либо в результате усердных и настойчивых поисков, которые он решил
предпринять немедленно. У  него  были  основания  полагать,  что  сердце  ее
склонится к нему  вопреки  ее  добродетельному  решению,  и  он  рассчитывал
встретить капуцина, зная,  что  в  любое  время  может  воспользоваться  его
услугами. Он утешился этими рассуждениями, и душевное его смятение улеглось.
Не прошло и двух часов, как он, уже овладев собой, присоединился к  обществу
и попросил прощения у живописца  за  допущенную  с  ним  вольность,  причину
которой  обещал  открыть  позднее.  Пелит  готов  был  на   любых   условиях
примириться с тем, кто помогал ему  сохранять  равновесие  в  борьбе  с  его
врагом доктором, а мистер  Джолтер  был  безмерно  обрадован  выздоровлением
своего питомца.




     Перигрин встречает миссис Хорнбек и утешается в  своей  потере.  -  Его
камердинер ссорится с ее дуэньей, но находит средство ее умиротворить

     Когда все вошло, таким образом, в свое русло, они  вместе  пообедали  в
полном спокойствии. Под вечер Перигрин  притворился,  будто  остается  дома,
чтобы писать письма, а спутники его ушли в кофейню, после чего  он  приказал
нанять карету  и  вместе  со  своим  камердинером,  единственным  человеком,
посвященным в нынешние его планы, поехал на променаду, куда  в  летнюю  пору
отправляются по вечерам все великосветские леди и где он надеялся увидеть  и
свою беглянку.
     Сделав круг по аллее и  пристально  вглядевшись  во  всех  находившихся
здесь женщин, он  заметил  вдали  ливрею  Хорнбека  на  лакее,  стоявшем  на
запятках кареты. Тогда он приказал своему слуге навести  справки  касательно
упомянутого экипажа, а  сам  поднял  стекло  своей  кареты,  чтобы  остаться
неузнанным, покуда не получит сведений, коими  можно  руководствоваться  при
этой неожиданной  встрече,  которая  уже  начинала  занимать  его  наряду  с
первоначальной целью его прогулки, хотя и  не  могла  отвлечь  от  мыслей  о
прекрасной незнакомке.
     Его Меркурий, вернувшись с разведки, доложил, что  в  карете  находятся
только миссис Хорнбек и пожилая женщина, весьма похожая  на  дуэнью,  и  что
лакей уже  не  тот,  который  служил  у  них  во  Франции.  Ободренный  этим
сообщением, наш герой приказал подъехать вплотную к их карете с той стороны,
где сидела бывшая его любовница, и  обратился  к  ней  с  приветствием.  Как
только эта леди увидела своего кавалера, румянец на ее щеках вспыхнул  ярче,
и она воскликнула:
     _ Дорогой брат! Как я рада вас видеть! Пожалуйста,  пересядьте  в  нашу
карету.
     Он тотчас понял намек,  исполнил  ее  просьбу  и  с  большой  нежностью
поцеловал новообретенную сестру.
     Видя, что ее спутница крайне удивлена и  встревожена  этой  неожиданной
встречей, миссис Хорнбек, с целью рассеять ее подозрения и  в  то  же  время
дать указания своему любовнику, сообщила ему, что его брат (она имела в виду
своего супруга) по случаю недомогания уехал на несколько  недель  в  Спа  по
совету врачей и что из последнего его письма  она  с  радостью  узнала,  что
здоровье его поправляется. Молодой джентльмен выразил свое  удовольствие  по
поводу этой новости, заметив с родственной заботливостью, что если  бы  брат
щадил свое здоровье, его друзьям в Англии не пришлось  бы  сетовать  на  его
отсутствие и болезнь, которая заставила  его  покинуть  отечество  и  родню.
Затем он с притворным изумлением спросил, почему она не  отправилась  вместе
со своим супругом, и узнал, что нежная любовь помешала  ему  подвергнуть  ее
тяготам путешествия, ибо дорога пролегала среди скал, почти неприступных.
     Когда сомнения дуэньи были рассеяны этими  вступительными  фразами,  он
завел  речь  об  увеселительных  местах  в  этом  городе  и,  между  прочим,
осведомился, была ли она в "Версале". Так называется таверна на  канале,  на
расстоянии примерно двух миль от города, при которой есть приличный сад  для
гулянья.  Получив  отрицательный  ответ,  он  вызвался  проводить  ее   туда
немедленно, но компаньонка, которая  до  сей  поры  сидела  молча,  восстала
против этого предложения, сказав им на ломаном английском  языке,  что,  так
как леди находится на ее попечении, она провинится перед мистером Хорнбеком,
если разрешит ей посетить такое подозрительное место.
     - Уверяю вас, сударыня, - сказал  смелый  кавалер,  -  вы  можете  быть
совершенно спокойны;  за  последствия  отвечать  буду  я  и  обещаю  вам  не
навлекать на вас неудовольствия брата.
     Затем он приказал кучеру ехать в указанное место и распорядился,  чтобы
его собственная карета следовала за ними вместе с  камердинером,  тогда  как
старая дама, вняв его убеждениям, спокойно подчинилась его власти.
     Прибыв в назначенное место, он помог обеим леди выйти из кареты  и  тут
только заметил, что дуэнья хрома, каковым обстоятельством он не  постеснялся
воспользоваться, ибо, как только они вышли и  выпили  по  стакану  вина,  он
предложил сестре прогуляться по саду. Хотя компаньонка ухитрялась  почти  не
спускать с них глаз, они насладились интимной беседой, причем Перигрин узнал
подлинную причину ее пребывания в Брюсселе, тогда как ее супруг отправился в
Спа, - причину, заключавшуюся в том, что супруг страшился нового общества  и
знакомств, от коих ревность его побуждала оберегать ее; наш влюбленный узнал
также, что она прожила три недели в монастыре в Лилле, откуда была взята  по
собственному его желанию,  так  как  он  не  мог  долее  обходиться  без  ее
общества,  и,  наконец,  что  компаньонка   ее   была   сущим   драконом   и
порекомендовал ее мистеру Хорнбеку один испанский купец, за чьей  женой  она
присматривала до самой ее смерти. Однако миссис Хорнбек весьма сомневалась в
том, что преданность ее устоит перед деньгами и крепкими напитками. Перигрин
обещал проделать этот опыт перед отъездом, и они сговорились провести ночь в
"Версале", если старания его увенчаются успехом.
     После прогулки, предпринятой с целью истощить силы дуэньи, дабы она тем
охотнее согласилась восстановить их стаканом вина, они вернулись в  таверну,
и бокал, наполненный возбуждающим напитком, был предложен и осушен.  Но  так
как он не возымел того явного эффекта, на какой надеялся Перигрин, и  старая
леди заметила, что становится уже  поздно  и  скоро  запрут  ворота,  он  на
прощание снова наполнил стаканы и уговорил  ее  выпить.  Кровь  у  нее  была
слишком холодная, чтобы согреться даже от  такой  неумеренной  дозы,  тотчас
взбудоражившей мозг нашего  юноши,  который,  развеселившись,  ошеломил  эту
женщину-Аргуса  таким  обилием  комплиментов,  что  от  его  любезности  она
опьянела больше, чем от выпитого вина. Когда в разгар веселья он засунул  ей
за корсаж кошелек, она как будто забыла о том, что  надвигается  ночь,  и  с
согласия своей спутницы приняла его предложение поужинать.
     Это была великая победа, одержанная  нашим  искателем  приключений,  и,
однако,  он  угадывал,  что  компаньонка   неправильно   истолковывает   его
поведение,  воображая,  будто  на  нее  направлена  страсть,  в  которой  он
признавался. Так как для исправления  этой  ошибки  оставалось  только  одно
средство - напоить ее так, чтобы сознание ее угасло, - он поспешно обратился
к бутылке. Компаньонка так долго от него не отставала, не  проявляя  никаких
признаков опьянения, что у него самого все заплясало  перед  глазами,  и  он
понял, что, прежде чем удастся осуществить его затею,  он  будет  совершенно
непригоден для  всех  любовных  утех.  Посему  он  прибег  к  помощи  своего
камердинера, который понял его с первого слова и охотно согласился взять  на
себя роль, прелюдию к коей  разыграл  его  господин.  Когда  дело  это  было
улажено к полному его удовольствию, а ночь спорила  с  рассветом,  Перигрин,
воспользовавшись случаем, начал нежно нашептывать  на  ухо  своей  дульцинее
обещания навестить ее, когда его сестра удалится в свою спальню, и умолял ее
оставить дверь незапертой.
     Сообщив эту приятную весть, он сделал такое  же  предупреждение  миссис
Хорнбек, когда провожал ее в спальню; и как только мрак и тишина  воцарились
в доме, он и его верный оруженосец тронулись в путь  и  разошлись  в  разные
стороны.  Все  соответствовало  бы  их  желаниям,  если  бы  камердинер   не
погрузился в сон подле своей  любовницы  и,  мучимый  кошмаром,  не  возопил
голосом, столь непохожим на голос ее  предполагаемого  поклонника,  что  она
тотчас обнаружила свою ошибку. Разбудив его щипком  и  громким  визгом,  она
пригрозила  подать  на  него  в  суд  за  изнасилование  и   осыпала   всеми
ругательствами, какие ей подсказывало бешенство и разочарование.
     Француз, убедившись, что разоблачен, проявил исключительное присутствие
духа и изворотливость. Он умолял  ее  успокоиться  ради  ее  же  собственной
репутации,  каковая  была  ему  бесконечно  дорога,  и  уверял,  что  питает
глубочайшее уважение к ее особе. Его доводы произвели впечатление на дуэнью,
которая, опомнившись, поняла суть дела и решила, что в ее интересах прийти к
соглашению. Поэтому она приняла извинения своего любовника при условии,  что
он загладит женитьбой оскорбление, ей нанесенное,  и  в  этом  отношении  он
успокоил ее сердце, не скупясь на клятвы, которые давал с готовностью,  хотя
отнюдь не намеревался сдержать слово.
     Перигрин, который был встревожен ее воплем и бросился к двери, готовясь
вмешаться, если того  потребуют  обстоятельства  дела,  подслушал  разговор,
закончившийся таким соглашением, и вернулся к  своей  возлюбленной,  которая
очень позабавилась рассказом об этом происшествии, предвидя, что  в  будущем
она не встретит стеснений и препятствий со стороны сурового своего стража.




     Хорнбека уведомляют о встрече его жены с Перигрином,  против  коего  он
замышляет козни, которые не достигают цели благодаря вмешательству Пайпса. -
Супруга  окунают  в  воду  в  наказание  за  его  замысел,  а  нашего  героя
задерживает патруль

     Однако оставался еще один человек неподкупленный,  и  это  был  не  кто
иной, как ее лакей, чье молчание наш герой попытался  купить  поутру  щедрым
подарком, который тот принял,  не  скупясь  на  изъявления  благодарности  и
предлагая  услуги;  но  эта  учтивость  была  лишь  маской,  скрывавшей  его
намерение осведомить своего господина обо всем, что  произошло.  Этот  лакей
был нанят не только  шпионить  за  госпожой,  но  и  следить  за  поведением
компаньонки, и ему посулили завидное вознаграждение,  если  он  когда-нибудь
обнаружит нечто  преступное  или  подозрительное  в  ее  поступках.  Что  же
касается до лакея, привезенного ими из Англии, то он был приставлен к  особе
своего господина, чье доверие утратил, давши ему совет избегать крутых  мер,
чтобы вернуть супругу, которая своими провинностями  навлекла  на  себя  его
гнев.
     Лакей-фламандец, исполняя взятые  на  себя  обязанности,  с  первой  же
почтой написал Хорнбеку, сообщая со  всеми  подробностями  о  приключении  в
"Версале" и тщательно описав нежданно  объявившегося  брата,  после  чего  у
супруга не осталось никаких оснований сомневаться в том, что это прежний его
обидчик; в крайней ярости он решил устроить засаду для  этого  насильника  и
раз навсегда лишить его возможности нарушать покой, поддерживая  сношения  с
его супругой.
     Меж тем любовники наслаждались без всяких помех, и намерение  Перигрина
навести справки о прекрасной незнакомке было временно отложено. Его дорожные
спутники  недоумевали  по  поводу   загадочного   его   поведения,   которое
преисполнило Джолтера смятением и ужасом. Сей заботливый руководитель  столь
хорошо изучил на опыте нрав своего  питомца,  что  дрожал  от  страха  перед
каким-либо  неожиданным  происшествием  и  жил  в  вечной  тревоге,  подобно
человеку, разгуливающему под стенами башни, грозящей обвалом.  Опасения  его
отнюдь не рассеялись, когда молодой  джентльмен,  узнав,  что  вся  компания
выражает намерение ехать в Антверпен, заявил, что они вольны следовать своим
желаниям, но сам он решил остаться еще на несколько  дней  в  Брюсселе.  Это
заявление убедило гувернера в том,  что  он  увлечен  какой-то  интригой.  В
горькой досаде Джолтер осмелился высказать свои подозрения и напомнить ему о
тех  опасных  положениях,  в  какие  он  попадал  прежде  вследствие   своей
опрометчивости.
     Перигрин добродушно выслушал его  предостережение  и  обещал  поступать
осмотрительно, чтобы защитить себя  на  будущее  время  от  всех  неприятных
последствий; однако в тот же вечер поведение его ясно подтвердило,  что  его
благоразумие выражалось лишь в пустых словах. Он, по обыкновению,  условился
провести ночь с миссис Хорнбек и часам к  девяти  поспешил  к  ней,  но  его
остановил на улице старый его уволенный друг, Томас Пайпс, который безвсяких
предисловий объявил ему, что хотя Перигрин и бросил его на волю  ветра,  тем
не менее  он  не  может  не  предупредить  его  заблаговременно  о  грозящей
опасности, видя, как тот несется на всех парусах в гавань своего врага.
     - Я вам вот что скажу, - произнес он, - быть может, вы думаете,  что  я
перед вами заискиваю, чтобы вы снова взяли меня на буксир, но вы ошибаетесь.
Я уже стар, могу уйти на отдых, и есть у меня средства, чтобы защитить  свой
корпус от непогоды. Но вот в чем дело: я вас знаю с той поры, когда вы  были
не больше свайки, и не хочется мне, чтобы  вы  в  эти  годы  лишились  своей
оснастки. А я  случайно  повстречал  сегодня  слугу  Хорнбека,  который  мне
сообщил, что его господину донесли о том, как вы абордировали его жену, и он
тайно прибыл в этот порт с большим  экипажем  для  того,  видите  ли,  чтобы
захватить вас, когда вы будете  в  трюме.  А  теперь,  если  вам  вздумается
преподнести  ему  соленого  угря  на  ужин,  я  готов,  не  ожидая   никакой
благодарности  и  вознаграждения,  помогать  вам,  покуда   мой   остов   не
развалится; а если я жду награды за это, то  не  есть  мне  до  конца  жизни
ничего, кроме конопати, и не пить ничего, кроме трюмной воды.
     Удивленный этим известием, Перигрин подробно расспросил его о разговоре
с лакеем и, выяснив, что сведения, доставленные Хорнбеку,  исходили  от  его
слуги   фламандца,   поверил   всем   сообщениям   Тома,   поблагодарил   за
предостережение, попрекнул за дурное поведение в Лилле и объявил,  что  вина
будет  Тома,  если  они  когда-нибудь  снова  расстанутся.  Затем  он  начал
размышлять о том, следует ли бить противника его же оружием; но,  сообразив,
что не Хорнбек был зачинщиком, и поставив себя на место  этого  злосчастного
супруга, он не мог не признать его права на месть, хотя и считал, что мщение
должно отличаться большим благородством; посему он  решил  наказать  его  за
недостаток мужества. Конечно, решение это было в высшей  степени  дерзким  и
несправедливым, раз он хотел покарать человека, у которого не  хватало  духа
потребовать удовлетворения за ущерб, какой он  сам  нанес  его  репутации  и
спокойствию; и, однако, такое варварское убеждение  зиждется  на  мнениях  и
обычаях людей.
     С такими мыслями вернулся  он  в  гостиницу  и,  сунув  в  карман  пару
пистолетов, приказал  своему  камердинеру  и  Пайпсу  следовать  за  ним  на
небольшом расстоянии, чтобы он мог их  позвать  в  случае  необходимости,  а
затем поместился в тридцати ярдах от двери  своей  дульцинеи.  Не  прошло  и
получаса, как четыре человека заняли позицию на противоположной  стороне,  с
целью,  как  он  догадывался,  подстеречь  его  у  входа,  чтобы  застигнуть
врасплох. Но, после того, как они провели немало времени в этом  углу  и  не
дождались никаких результатов, их  начальник,  полагая,  что  кавалер  успел
пробраться тайком, подошел к двери вместе  со  своими  спутниками,  которые,
следуя полученным инструкциям, ворвались в дом,  как  только  увидели  дверь
открытой, и оставили своего хозяина на улице, где тот почитал себя в большей
безопасности. Наш герой, видя его в полном одиночестве,  быстро  приблизился
и, приставив ему пистолет к груди, потребовал, чтобы тот безмолвно  следовал
за ним под страхом смерти.
     Испуганный столь неожиданным появлением, Хорнбек молча  повиновался,  и
через несколько минут они вышли на набережную, где Пикль, остановившись, дал
ему понять, что знает о его гнусном замысле, и добавил, что если он почитает
себя оскорбленным каким-либо его поступком, то  сейчас  ему  предоставляется
возможность получить удовлетворение, как подобает человеку чести.  -  У  вас
есть при себе шпага, - сказал он, - а если вы не желаете прибегнуть к  этому
оружию, то вот пара пистолетов, выбирайте любой.
     Подобное предложение не могло не смутить человека с  таким  характером.
После недолгих размышлений  он,  запинаясь,  сказал,  что  у  него  не  было
намерения нанести увечье мистеру  Пиклю,  но  что  он  почитал  себя  вправе
воспользоваться  законом,  по  которому  мог  получить  развод,   представив
доказательство измены своей жены, и с этой целью нанял людей, чтобы  извлечь
выгоду из полученных им сведений. Что же касается другого выхода, то он  его
решительно отклоняет, ибо не  понимает,  какое  удовлетворение  он  получит,
еслиему прострелит голову или пронзит легкие человек, который  уже  причинил
ему непоправимый вред. Наконец, страх внушил ему предложить, чтобы дело  это
было передано на разрешение двух  достойных  доверия  людей,  совершенно  не
заинтересованных в споре.
     На   эти   доводы   Перигрин   с    горячностью    юноши,    сознающего
непростительность своего поведения, отвечал, что  каждый  джентльмен  должен
сам быть судьей своей чести, а посему он не подчинится решению каких  бы  то
ни было посредников; что он готов  извинить  трусость,  которая  может  быть
природным недугом, но низкого его лицемерия  он  не  простит;  что,  получив
достоверные сведения о гнусных целях засады, он не намерен применять к  нему
его же  предательское  средство,  но  подвергнет  его  позорному  наказанию,
достойному негодяя, если тот не сделает усилия, чтобы поддержать свою честь.
Затем он снова предложил пистолеты, которые были отвергнуты, как  и  раньше,
после чего подозвал двух своих помощников и приказал им окунуть его в канал.
     Это распоряжение было дано и исполнено чуть ли не  в  одну  секунду,  к
невыразимому ужасу и смятению бедного трепещущего пациента, который,  будучи
погружен в воду, заметался, как тонущая крыса, визгливо взывая  о  помощи  и
отмщении. Крики его были услышаны направлявшимся сюда патрулем, который взял
его под свое покровительство и, вняв его жалобе и  объяснению,  погнался  за
нашим героем и его слугами, которые были вскоре настигнуты и  окружены.  Как
ни был стремителен и безрассуден  молодой  джентльмен,  однако  он  не  стал
обороняться против шеренги мушкетеров, хотя Пайпс и выхватил свой кортик; но
Перигрин  сдался,  не  оказывая  сопротивления,  и   был   препровожден   на
гауптвахту, где офицер, очарованный его внешностью и  манерами,  обошелся  с
ним весьма учтиво. Выслушав рассказ о его приключении, он  уверил  его,  что
принц примет эту историю как tour de jeunesse {Проделка молодости  (франц.)}
и даст приказ о немедленном его освобождении.
     На  следующее  утро  этот  офицер,  явившись  с  докладом,  дал   столь
благоприятный отзыв об арестованном, что нашего героя  должны  были  вот-вот
освободить, но тут Хорнбек подал жалобу, обвиняя его в покушении на убийство
и прося, чтобы его приговорили к  такому  наказанию,  какое  его  высочество
сочтет  соответствующим  характеру  преступления.   Принц,   приведенный   в
замешательство этой петицией,  в  результате  коей  предвидел  необходимость
нанести обиду британскому  подданному,  послал  за  истцом,  о  котором  уже
слыхал, и лично упрашивал его отказаться от преследования, каковое  послужит
только к разоблачению его же собственного позора.  Но  Хорнбек  был  слишком
взбешен, чтобы  внимать  таким  советам,  и  настойчиво  требовал  суда  над
арестованным, которого изобразил как подозрительного  искателя  приключений,
не раз покушавшегося на его честь и жизнь. Принц Карл заявил, что  совет  он
дал в  качестве  друга;  но  раз  Хорнбек  настаивает  на  том,  чтобы  было
поступлено по закону, дело будет расследовано и решено сообразно требованиям
справедливости и истины.
     Когда проситель, заручившись этим обещанием, удалился, ответчик в  свою
очередь предстал перед судьей, чье расположение к нему в  значительной  мере
охладело  после  того,  как  его  противник  опорочил  его  происхождение  и
репутацию.




     Перигрин освобожден. - Джолтер сбит с толку его загадочным  поведением.
- Между поэтом и живописцем разгорается спор,  который  прекращен  благодаря
вмешательству их, дорожных. спутников

     Наш герой, угадав по некоторым фразам, сорвавшимся у  принца,  что  его
принимают за шулера и мошенника, попросил позволения послать кое  за  какими
бумагами, которые должны восстановить его доброе  имя,  рассеяв  наветы  его
противника.  Добившись  разрешения,  он  написал  письмо  своему  гувернеру,
выражая желание, чтобы тот принес ему рекомендательные письма, полученные от
британского посла в Париже, и другие  документы,  которые,  по  его  мнению,
подтверждали его прекрасную репутацию.
     Записка была вручена  одному  из  младших  дежурных  офицеров,  который
доставил ее в гостиницу и пожелал видеть мистера Джолтера.  Пелит,  случайно
стоявший  у  двери,  когда  явился  этот  вестник,  и  слышавший,  как   тот
осведомляется о воспитателе, ворвался прямо в комнату сего джентльмена  и  с
явной тревогой сообщил ему, что громадного роста солдат с чудовищными  усами
и в меховой шапке величиной с бушель  справляется  о  нем  у  двери.  Бедный
гувернер задрожал при этом известии, хотя не знал за собой таких проступков,
которые могли бы привлечь внимание правительства. Когда  офицер  появился  в
дверях спальни, волнение его усилилось до такой степени,  что  рассудок  его
покинул, и посланец должен был трижды объяснять цель своего прихода,  прежде
чем тот уразумел смысл его  слов  и  отважился  взять  доставленное  письмо.
Наконец, он собрался с духом и прочитал письмо, после чего ужас его сменился
беспокойством. Страх подсказывал ему, что Перигрин  заключен  в  темницу  за
какое-то преступление.
     В тревоге он бросился к чемодану и, выхватив связку  бумаг,  последовал
за своим проводником,  сопутствуемый  Пелитом,  которому  намекнул  о  своих
опасениях. Когда они проходили мимо солдат, стоявших  под  ружьем,  у  обоих
замерло сердце, а когда их ввели в  кабинет,  физиономия  Джолтера  выражала
такой беспредельный ужас, что принц, при виде его отчаяния, милостиво утешил
его,  сказав,  что  бояться  ему  нечего.  Ободренный  этими   словами,   он
оправилсянастолько,  что  понял  желание  своего  воспитанника,   просившего
предъявить  письма  посла;  некоторые  из  них  не  были  запечатаны,  и  их
немедленнно прочел его высочество, который был лично знаком с автором и знал
кое-кого из аристократов, которым они были адресованы. Эти рекомендации были
так тепло написаны и изображали молодого джентльмена в таком выгодном свете,
что принц, убедившись в несправедливости  обвинений  Хорнбека,  опорочившего
его репутацию, взял нашего героя за руку, попросил прощения  за  сомнение  в
его благородстве, объявил  его  с  этой  минуты  на  свободе,  отдал  приказ
выпустить его слуг и обещал Перигрину свою защиту и покровительство,  покуда
тот остается в Австрийских Нидерландах. В то же  время  он  предостерег  его
против опрометчивых галантных похождений и взял с него слово чести,  что  он
откажется от преследования  Хорнбека  во  время  своего  пребывания  в  этом
городе.
     Преступник, столь почетно  оправданный,  поблагодарил  принца  в  самых
почтительных выражениях за его  великодушие  и  искренность  и  удалился  со
своими друзьями, которые были изумлены и не  знали,  что  думать  по  поводу
всего виденного ими и слышанного, ибо все происшедшее оставалось  попрежнему
вне сферы их понимания, каковая отнюдь не  расширилась  после  необъяснимого
появления Пайпса, который вместе с камердинером присоединился к ним у  ворот
замка.  Будь  Джолтер  наделен  пылким  воображением,  его  мозг  несомненно
пострадал бы, расследуя загадочное  поведение  питомца,  которое  он  тщетно
старался понять; но ум у него был слишком трезвый, чтобы его могли  заразить
фантастические бредни, а так как Перигрин не счел нужным  осведомить  его  о
причине своего  ареста,  он  удовольствовался  предположением,  что  в  дело
замешана какая-нибудь леди.
     Живописец,   отличаясь   умом   более   легковесным,   строил    тысячи
фантастических догадок, о которых сообщал Пиклю  намеками,  надеясь  по  его
ответам и минам узнать правду; но юноша, желая его помучить, увертывался  от
всех расспросов с такой нарочитой заботливостью и ловкостью, что разжег  его
любопытство, не давая ему достигнуть цели, и довел  до  такого  возбуждения,
что мысли у него начали путаться. Тогда Перигрин решил его успокоить, сказав
по секрету, что был арестован как шпион. Эта тайна оказалась для Пелита  еще
нестерпимее, чем прежняя неизвестность.  Он  бегал  из  комнаты  в  комнату,
словно гусыня, собирающаяся снести яйцо, и горел желанием снять с  себя  это
тяжкое  бремя;  но  так  как  Джолтер  был   занят   разговором   со   своим
воспитанником, а все обитатели дома не знали того  единственного  языка,  на
коем Пелит мог говорить, он вынужден был с  великой  неохотой  обратиться  к
доктору, который заперся в своей комнате. Постучав в дверь  без  результата,
он заглянул в замочную скважину и узрел врача, который сидел за столом перед
листом бумаги, держа в одной руке перо, а другой подпирая голову,  и  взгляд
его был устремлен в потолок, словно он погрузился в транс.  Пелит,  полагая,
что с ним столбняк,  попробовал  взломать  дверь,  и  произведенный  им  шум
оторвал доктора от  грез.  Сей  поэтический  республиканец,  столь  некстати
потревоженный, порывисто  вскочил,  распахнул  дверь  и,  увидав  того,  кто
помешал ему, в бешенстве захлопнул ее у него перед носом и  обругал  его  за
дерзкое  вторжение,  лишившее  его  очаровательнейшего  видения,  когда-либо
услаждавшего  воображение  человека.  Ему  привиделось,   как   сообщил   он
впоследствии Перигрину,  что,  наслаждаясь  прогулкой  по  цветущей  долине,
граничащей  с  Парнасом,  он  встретил  почтенного  мудреца,   в   коем   по
божественному огню в глазах он тотчас признал бессмертного Пиндара. В тот же
миг он был охвачен благоговейным уносом и пал ниц перед призраком,  который,
взяв его за руку, ласково поднял с земли и голосом, слаще, чем пчелиный  мед
Гиблы, сказал ему, что из всех людей нового времени его одного  посещает  то
небесное вдохновение, которое воодушевляло самого Пиндара, когда  он  творил
наипрославленнейшие свои оды. С этими словами он повел  доктора  на  вершину
священного холма, убедил утолить жажду водами Иппокрены, а затем  представил
гармонической музе, которая увенчала его чело лавровым венком.
     Не чудо, что он  пришел  в  бешенство,  когда  его  оторвали  от  столь
изысканного общества. Он поносил по-гречески назойливого посетителя, который
был так  поглощен  своим  делом,  что,  забыв  о  причиненной  ему  обиде  и
пренебрегая  явным  неудовольствием  врача,  прижался  губами  к   двери   и
взволнованным голосом сказал:
     - Давайте побьемся об заклад на  что  угодно,  что  я  угадал  истинную
причину ареста мистера Пикля.
     На это предложение он не получил никакого  ответа,  а  посему  повторил
его, добавив:
     - Должно быть, вы воображаете, будто  его  арестовали  за  то,  что  он
дрался на дуэли, оскорбил аристократа, спал с чьей-нибудь женой или проделал
что-нибудь в этом роде, но,  ей-богу,  вам  никогда  еще  не  случалось  так
заблуждаться, и я ставлю свою Клеопатру против головы вашего Гомера, что  вы
и через сутки не угадаете настоящей причины.
     Любимец муз, возмущенный неуместной назойливостью  живописца,  который,
по его мнению, явился сюда, чтобы дразнить его и оскорблять,  отвечал:  -  Я
охотно принес бы в жертву Эскулапу петуха, будь  я  уверен,  что  кто-нибудь
возьмется стереть с лица земли такого  надоедливого  гота,  как  вы.  А  что
касается до вашей хваленой Клеопатры, которая, говорите вы, писана  с  вашей
жены, то  полагаю,  что  портрет  имеет  столько  же  to  kalon  {Прекрасное
(греч.).}, сколько и оригинал; принадлежи он мне, я бы его повесил  в  храме
Клоацины как изображение этой богини, ибо  он  осквернил  бы  всякое  другое
помещение.
     - Эй вы, сэр,  -  вскричал  Пелит,  взбешенный  в  свою  очередь  таким
презрительным отзывом о драгоценном его  произведении,  -  можете  позволить
себе что угодно с моей женой, но картин моих не трогайте! Они  -  дети  моей
фантазии, рожденные пламенным воображением и созданные мастерством моих рук.
Сами вы - гот, турок, татарин, бесстыдный хвастун и нахал,  если  относитесь
столь неуважительно к произведению, которое, по мнению всех знатоков  нашего
века, явится в законченном своем  виде  шедевром  и  прославит  человеческий
гений и искусство. Итак, я повторяю снова и снова: и пусть услышит меня  ваш
друг Плайтор, что вкуса у вас не больше, чем у ломовой  лошади,  и  что  эти
дурацкие понятия о древних следует выколотить из вас крепкой дубиной,  чтобы
вы научились относиться с большим почтением к талантливым людям. Быть может,
не всегда возле вас будет находиться человек, призывающий на  помощь,  когда
вам грозит наказание за ваше нахальство, как сделал это я, когда вы навлекли
на себя гнев того шотландца, который, клянусь богом, заплатил  бы  вам,  как
говорит Фальстаф, и налоги и сборы, если бы французский  офицер  не  посадил
его под арест!
     На эту речь, произнесенную в замочную скважину, врач  отвечал,  что  он
(живописец) совершенно недостоин его внимания и совесть упрекает его  только
за один поступок, а именно за то, что он выбрал своим товарищем  и  дорожным
спутником такого негодяя; что на него он смотрит сквозь призму добродушия  и
сострадания, каковые и побудили его дать Пелиту возможность набраться  новых
идей под непосредственным его руководством; но тот столь  явно  злоупотребил
его добротой  и  снисходительностью,  что  теперь  он  решил  отказаться  от
знакомства с ним и требует, чтобы Пелит ушел, иначе будет наказан пинками за
свою дерзость.
     Пелит был слишком взбешен, чтобы испугаться  этой  угрозы,  на  которую
отвечал весьма язвительно, предлагая ему выйти  и  установить,  кто  из  них
лучше овладел искусством лягаться, после чего тотчас начал практиковаться на
двери с такой энергией, что шум достиг ушей Пикля и его гувернера,  которые,
выйдя в коридор и застав его за этим занятием, осведомились, не забыл ли  он
ночных горшков Алоста, если разрешает себе совершать  поступки,  позволяющие
вторично применить к нему подобное лечение.
     Доктор, сообразив, что поблизости находятся люди,  мгновенно  распахнул
дверь и бросился, как тигр,  на  своего  противника,  а  потому  к  великому
удовольствию нашего героя могла завязаться ожесточенная драка,  если  бы  не
Джолтер,  который,  подвергая  опасности  собственную  особу,  вмешался   и,
прибегнув не только к силе,  но  и  к  увещаниям,  положил  конец  поединку,
каковой едва успел начаться. Указав на неприличие  столь  грубой  стычки  на
чужбине между двумя соотечественниками, он пожелал узнать причину их раздора
и предложил свои услуги, чтобы  достигнуть  соглашения.  Тогда  и  Перигрин,
видя, что драка не состоялась,  высказал  такое  же  намерение;  а  так  как
живописец по причинам, вполне понятным, уклонился от объяснения, то враг его
сообщил юноше о том, как возмутительно был он потревожен вследствие  дерзкой
назойливости Пелита, и подробно рассказал ему  о  своем  видении,  описанном
выше. Арбитр признал, что такую обиду нельзя  снести,  и  потребовал,  чтобы
преступник загладил свою вину. На это живописец отвечал,  что,  пожалуй,  он
согласился бы принести извинение, если бы врач выразил свое неудовольствие в
форме, приличествующей джентльмену, но что истец лишил себя права  требовать
такой уступки, ибо грубо поносил его самого и  его  произведения;  затем  он
присовокупил,  что  если  бы  он  (живописец)  склонен   был   ответить   на
клеветнические  его  нападки,  то  собственные  произведения   республиканца
доставили бы обильный материал для насмешек и критики.
     После долгих пререканий и уговоров мир был, наконец,  заключен  на  том
условии, что в будущем доктор никогда не  упомянет  о  Клеопатре,  если  ему
нечего сказать в похвалу ей,  а  Пелит,  ввиду  того,  что  был  зачинщиком,
зарисует видение врача, дабы оно было выгравировано и  помещено  в  сборнике
его од.




     Путники отправляются  в  Антверпен,  где  живописец  дает  волю  своему
энтузиазму

     Наш путешественник, потерпев неудачу во всех  своих  попытках  отыскать
потерянную  Аманду,  уступил,  наконец,  увещаниям  гувернера   и   дорожных
спутников, которые,  исключительно  из  любезности  к  нему,  продлили  свое
пребывание здесь по крайней мере еще на шесть дней. Были наняты две почтовые
кареты с тремя  верховыми  лошадьми,  и  поутру  они  выехали  из  Брюсселя,
пообедали в Мехельне и около восьми часов вечера  прибыли  в  славный  город
Антверпен.  Во  время  этого  путешествия  Пелит  пребывал  в  прекраснейшем
расположении духа, окрыленный надеждой увидеть город, где родился Рубенс,  к
которому он относился  с  восторженной  любовью.  Он  клялся,  что  радость,
испытываемая им, равна радости мусульманина в  последний  день  его  пути  в
Мекку и что он почитает  себя  уроженцем  Антверпена,  будучи  столь  близко
знаком  с  прославленным  антверпенским  гражданином,  от  которого,   можно
полагать, он ведет свое  происхождение,  ибо  карандаш  его  с  удивительной
легкостью воспроизводит манеру этого великого человека, а физиономии его  не
хватает только усов и бороды для полного сходства с лицом сего фламандца. Он
поведал им, что, гордясь этим  сходством  и  желая  сделать  его  еще  более
разительным, он однажды решил не касаться своего лица бритвой и  упорствовал
в этом намерении, несмотря на  бесконечные  упреки  миссис  Пелит,  которая,
будучи в ту пору беременной, находила вид его столь ужасным,  что  ежедневно
опасалась выкидыша, и, наконец, открыто  пригрозила  ему  освидетельствовать
его умственные способности и  ходатайствовать  перед  Канцлерским  судом  об
учреждении опеки.
     По этому поводу доктор заметил, что человек, который не  может  устоять
перед назойливой женщиной, никогда не сделается великим;  что  живописцам  и
поэтам не следует иметь иных жен, кроме муз; если же  они  по  воле  фортуны
обременены семьей, то пусть заботливо остерегаются той  гибельной  слабости,
которую незаслуженно удостоили наименования "естественная привязанность",  и
не питают никакого уважения к нелепым обычаям света.
     - Если бы вас на короткий срок признали сумасшедшим, - сказал он, -  вы
могли бы с честью выйти из испытания, предъявив такое произведение,  которое
подняло бы вас на высоту, не  досягаемую  для  нареканий.  Сам  Софокл,  сей
знаменитый трагический поэт, прозванный за сладость своих стихов  "melitta",
сиречь "пчела", навлек на себя в старости  такое  же  обвинение  со  стороны
родных своих детей, которые,  видя,  как  он  пренебрегает  делами  семьи  и
всецело отдается поэзии, привели его к  судье  как  человека,  чей  рассудок
столь пострадал от преклонных лет, что отныне он  уже  неспособен  управлять
своим домом; тогда сей почтенный бард предъявил свою трагедию ("ОEdipus  epi
Kolono"  {"Эдип  в  Колоне"  (греч.)})  -  произведение,   только   что   им
законченное; оно было  прочтено,  после  чего  его  не  только  не  признали
слабоумным, но отпустили, осыпав восторженными похвалами. Хотел бы я,  чтобы
ваша борода и усы получили признание столь же авторитетное. Впрочем,  боюсь,
как бы вы не очутились в положении тех  учеников  одного  философа,  которые
пили  декокт  из  семян  тмина,  дабы  обрести  такую  же  бледность,  какою
отличалось лицо их учителя, надеясь, что, изнурив себя, они сделаются такими
же учеными, как их наставник.
     Живописец, уязвленный этим сарказмом, отвечал:
     - Или в положении тех знатоков искусства, которые, говоря  по-гречески,
поедая салякакабию и притворяясь, будто им являются видения, воображают, что
равны древним талантами и гением.
     Врач  резко  ответил  на  оскорбление,  Пелит  ему  возразил,  и   спор
продолжался до тех пор, пока они не въехали в ворота Антверпена, после  чего
поклонник Рубенса  разразился  восторженными  возгласами,  которые  положили
конец диспуту и привлекли внимание жителей, многие из коих пожимали  плечами
и показывали себе на лоб, лукаво намекая, что почитают  бедного  джентльмена
помешанным.
     Как только они подъехали к  гостинице,  сей  псевдоэнтузиаст  предложил
посетить знаменитую церковь, где,  как  ему  сообщили,  находятся  некоторые
картины его учителя, и был чрезвычайно огорчен,  узнав,  что  может  попасть
туда только на следующий день. Он поднялся  на  рассвете  с  таким  шумом  и
грохотом, что разбудил своих  спутников,  и  Перигрин  решил  его  наказать,
причинив ему какое-нибудь новое  огорчение,  и,  одеваясь,  придумал  способ
добиться дуэли между ним и доктором, причем надеялся,  что  поведение  обоих
даст ему возможность повеселиться от души.
     Взяв с собой одного из тех проводников, которые всегда предлагают  свои
услуги только что прибывшим  иностранцам,  они  отправились  в  дом  некоего
джентльмена, имевшего превосходное собрание картин, и хотя большая их  часть
принадлежала кисти любимого его художника, Пелит осудил их гуртом, ибо Пикль
предварительно уведомил его,  что  среди  них  нет  ни  одного  произведения
Рубенса.
     После  этого  они  посетили  так  называемую  Академию  живописи,   где
находилось множество плохих картин, в которых наш живописец, опираясь на тот
же источник сведений, узнал манеру Питера Пауля и не поскупился на выражения
восторга.
     Из этого музея они перешли в знаменитый собор, где,  подойдя  к  могиле
Рубенса, чудак-живописец упал на  колени  и  стал  поклоняться  ей  с  таким
благоговением,  что  проводник,  возмущенный  его  суеверием,  заставил  его
подняться и с жаром заявил, что человек, здесь погребенный,  был  отнюдь  не
святым, но таким же великим грешником, как он сам, а  если  он  находится  в
молитвенном расположении духа, то направо, в трех ярдах отсюда, есть часовня
пресвятой девы, куда он может удалиться. Живописец  почитал  себя  обязанным
проявлять необычайное воодушевление, покуда он живет в городе,  где  родился
Рубенс,   а   потому   все   его   поведение    отличалось    преувеличенной
восторженностью, выражавшейся в безумных возгласах, судорожных подергиваниях
и нелепой  жестикуляции.  Предаваясь  чудачествам,  он  увидел,  как  старый
седобородый капуцин, взойдя на кафедру, обратился с проповедью  к  пастве  с
такою страстностью и с такими  выразительными  жестами,  что  Пелит  был  им
пленен  и,  громко  воскликнув:  "Клянусь  богом!  Вот  превосходный  Павел,
проповедующий в Афинах!" - выхватил из кармана карандаш и записную книжку  и
начал  стремительно  и  возбужденно  зарисовывать   оратора,   приговаривая:
"Ей-богу, друг Рафаэль, теперь мы посмотрим, кто  из  нас  ловчей  изобразит
апостола!"
     Это явное неуважение обидело прихожан, которые  начали  роптать  против
еретика и вольнодумца,  после  чего  один  из  священников,  находившихся  в
алтаре, подошел к нему  с  целью  предотвратить  неприятные  последствия  их
раздражения, заявил на  французском  языке,  что  их  религия  не  допускает
подобных вольностей, и посоветовал спрятать его рисовальные  принадлежности,
ибо народ может возмутиться его занятием и наказать  его  как  богохульника,
издевающегося над их верой.
     Живописец, увидав духовное лицо, которое, обращаясь к  нему,  кланялось
весьма учтиво, вообразил, что нищенствующий монах просит у него милостыню, а
так как внимание  его  было  всецело  поглощено  рисунком,  то  он  похлопал
священника  по  выбритой  макушке,  проговорив:  "Oter  terns,  oter  terns"
{Искаженное "В другое время"  (франц.).},  и  снова  нетерпеливо  взялся  за
карандаш. Монах, догадавшись, что иностранец не понял его слов,  дернул  его
за рукав и  стал  объясняться  по-латыни;  тогда  Пелит,  раздраженный  этой
помехой, громко обругал его,  назвав  бесстыдным  нищим  и  отродьем  шлюхи,
достал из кармана шиллинг и, не скрывая своего негодования,  швырнул  монету
на пол.
     Многие из  простолюдинов,  взбешенные  презрительным  отношением  к  их
религии и оскорблением, нанесенным священнику перед самым алтарем,  вскочили
с мест и окружили изумленного живописца, причем один из них, выхватив у него
из рук книжку, разорвал ее в клочья. Как ни был  испуган  Пелит,  однако  не
удержался  и  воскликнул:  "Тысяча  чертей!  Все  мои  излюбленные   замыслы
погибли!" Ему грозила опасность быть жестоко наказанным  толпой,  но  вперед
выступил Перигрин и заявил,  что  этот  несчастный  джентльмен  находится  в
припадке умопомешательства. Те,  кто  понимал  по-французски,  передали  это
сообщение остальным, и, таким образом, Пелит ускользнул от расправы,  однако
же принужден был удалиться.
     Так как знаменитое  "Снятие  со  креста"  они  могли  увидеть  лишь  по
окончании службы, слуга повел их в дом одного  живописца,  где  они  застали
нищего, позировавшего для  картины,  и  художника,  срисовывавшего  огромную
вошь, которая ползла у него по плечу. Пелит пришел в восторг и  заявил,  что
это  совершенно  новая  мысль  и  превосходный   сюжет,   коим   он   думает
воспользоваться; обозревая  картины  этого  фламандца  и  увидав  холст,  на
котором две мухи забавлялись на обглоданном  трупе  собаки,  он  бросился  к
своему собрату и поклялся, что тот достоин быть  согражданином  бессмертного
Рубенса. Затем с досадой  и  огорчением  он  стал  оплакивать  утрату  своей
записной книжки, куда заносил сотни подобных же идей, навеянных каким-нибудь
случайным предметом, повлиявшим на его чувства и  воображение,  и  по  этому
случаю сообщил своим спутникам, что в исполнении  он  сравнялся  -  если  не
превзошел их - с теми двумя древними живописцами, которые состязались друг с
другом, изображая занавеску и гроздь  винограда,  ибо  он  столь  натурально
нарисовал некий предмет, что один вид его взбудоражил всех свиней в хлеве.
     Когда он осмотрел и одобрил все  картины  этого  мастера  деталей,  они
вернулись в собор и имели счастье увидеть прославленный шедевр  Рубенса,  на
котором  тот  изобразил  самого  себя  и  все  свое  семейство.  Как  только
распахнулись двери, за которыми скрывалось это мастерское произведение,  наш
энтузиаст, по предварительному соглашению со своим  другом  Пиклем,  лишился
дара речи, воздел руки, возвел очи к небу и, приняв позу Гамлета,  узревшего
дух своего отца, застыл в немом экстазе и благоговении, а когда они вышли из
церкви, заявил, что все его существо было охвачено любовью и  восторгом.  Он
утверждал, что теперь влюблен больше, чем когда-либо, во фламандскую  школу,
не скупился на самые неумеренные похвалы и советовал всей  компании  почтить
память бессмертного Рубенса, посетить немедленно дом, где он жил,  и  упасть
ниц в его мастерской.
     Так как ничего примечательного не было в этом жилище,  которое  не  раз
перестраивали  после  смерти  великого   человека,   Перигрин   не   пожелал
последовать совету, сославшись на усталость после совершенной ими  прогулки.
Джолтер уклонился по той же причине, а когда это  предложение  было  сделано
доктору, тот презрительно отказался сопутствовать живописцу. Пелит,  задетый
его пренебрежительным тоном, осведомился, неужели он не захотел бы  побывать
в жилище Пиндара, если бы находился в том городе, где жил этот  поэт.  Когда
же врач заметил, что разница между этими людьми бесконечно велика, живописец
ответил:
     - С этим я согласен, ибо, черт возьми,  ни  в  Греции,  ни  в  Трое  не
существовало  такого  поэта,  который  был  бы  достоин  мыть  кисти  нашего
возлюбленного Рубенса.
     Врач не в  силах  был  отнестись  спокойно  и  снисходительно  к  столь
возмутительному кощунству, за которое, по его словам,  глаза  Пелита  должны
быть  выклеваны  совами;  и  между  ними  по  обыкновению  разгорелся  спор,
сопровождавшийся  такой  руганью  и  непристойными  жестами,  что   прохожие
обратили внимание на их ссору,  а  Перигрин,  заботясь  о  своей  репутации,
принужден был вмешаться.




     Перигрин искусно  раздувает  ссору  между  Пелитом  и  врачом,  которые
дерутся на дуэли на крепостном валу

     Живописец  направился  к  жилищу  фламандского  Рафаэля,  а   остальные
путешественники вернулись  домой,  где  наш  молодой  джентльмен,  оставшись
наедине с врачом, воспользовался случаем и перечислил все обиды,  какие  тот
терпел от раздражительного живописца, преувеличил его унижение и  на  правах
друга  посоветовал  ему  позаботиться  о  своей  чести,  которая   неизбежно
пострадает  во  мнении  света,  если  он  допустит,  чтобы   его   оскорблял
безнаказанно тот, кто стоит бесконечно ниже, его во всех отношениях.
     Врач уверил его, что Пелит доселе ускользал от наказания, ибо он, врач,
почитал его существом, не достойным гнева, и щадил семью  этого  негодяя,  к
которой питает сострадание. И хотя он не может припомнить ни одной  дуэли  у
греков и римлян, которые служили  бы  ему  образчиком  поведения,  но  Пелит
отныне не извлечет пользу из его почитания древних и будет наказан за первый
же проступок, им совершенный.
     Внушив, таким образом, доктору решение, от которого тому  уже  неудобно
было  уклониться,  наш  герой  начал  подстрекать  и   противника,   намекая
живописцу, что врач обходится с ним с таким пренебрежением  и  проявляет  по
отношению к нему такое высокомерие,  каких  ни  один  джентльмен  не  должен
допускать, и что его самого каждый день  приводит  в  смущение  их  взаимная
вражда, прорывающаяся только в грубых ругательствах,  которые  приличествуют
скорее  сапожникам  и  торговкам  устрицами,   чем   людям   благородным   и
образованным; и потому он вынужден будет, вопреки своему  желанию,  прервать
всякие сношения с ними обоими, если они не прибегнут к  какому-либо  способу
восстановить свою репутацию.
     Эти доводы  произвели  бы  слабое  впечатление  на  робкого  художника,
который тоже слишком походил на грека, чтобы одобрять какой бы  то  ни  было
вид поединка, кроме бокса - искусство, коим он владел мастерски, -  если  бы
они не сопровождались намеком, что противник его  отнюдь  не  Гектор  и  что
Пелит может принудить его к любой  уступке,  не  подвергая  самого  себя  ни
малейшей опасности. Воодушевленный этими советами, наш второй Рубенс возопил
о своем возмущении, поклялся,  что  отнюдь  не  дорожит  жизнью,  если  дело
касается его чести, и попросил мистера  Пикля  передать  вызов,  который  он
тотчас изложит в письменной форме.
     Лукавый подстрекатель весьма одобрил  такую  доблесть,  которая  давала
возможность художнику сохранить с ним дружеские отношения, но  уклонился  от
передачи  записки,  опасаясь,  что  его  забота  о  репутации  Пелита  будет
истолкована  как  назойливое  желание  сеять  раздор.  В  то  же  время   он
порекомендовал Тома Пайпса, не только как чрезвычайно подходящего  посланца,
но и как надежного секунданта. Великодушный живописец принял  его  совет  и,
удалившись в свою комнату, немедленно сочинил вызов в такой форме:

     "Сэр, когда меня рассердят не на шутку, мне сам черт не страшен, а  тем
более... не буду называть вас  хвостливым  педантом  и  грубеяном,  ибо  это
вальгарные эпитеты. Но помните, вас - такого как вы есть, я не  люблю  и  не
боюсь, но, напротив, надеюсь отплатить вам за дерское ваше обращение со мной
по разным поводам,  и  буду  ждать  вас  сегодня  вечером,  в  сумерках,  на
крепостном валу со шпагой и писталетом, где господь да помилует душу  одного
из нас, ибо тело ваше не встретит никакой пощады от вашего взбешенного врага
до самой смерти
     Леймена Пелита".

     Этот смелый вызов был дан  на  прочтение  и  удостоился  похвал  нашего
юноши, после чего был вручен Пайпсу, который, согласно распоряжению, передал
его после полудня и принес ответ, что  врач  явится  в  назначенный  час  на
указанное место. Зачинщик был явно смущен неожиданным согласием и в  великой
тревоге заметался по дому, отыскивая Перигрина, чтобы просить у него  совета
и помощи; узнав же,  что  юноша  беседует  наедине  с  его  противником,  он
заподозрил  какое-то  тайное  соглашение  и  проклял  свое  безрассудство  и
опрометчивость. Он даже начал подумывать о том, чтобы взять  назад  вызов  и
примириться с триумфом  врача.  Но,  прежде  чем  пойти  на  такую  позорную
уступку, он решил испытать другое  средство,  которое  могло  спасти  ему  и
репутацию и жизнь. Питая эту надежду, он навестил мистера Джолтера и  весьма
торжественно спросил, не окажет ли он ему услугу, взяв на  себя  обязанности
секунданта в дуэли, которая должна состояться вечером между ним и врачом.
     Гувернер, вместо того чтобы, согласно его ожиданиям, выразить  испуг  и
беспокойство и разразиться восклицаниями вроде: "Ах, боже мой!  Джентльмены,
что это вам пришло в голову? Вы не станете убивать друг друга, покуда я имею
возможность  помешать  вашему  замыслу.  Я  сейчас  же  пойду   к   здешнему
губернатору, который вмешается в это дело", - Джолтер, говорю я, вместо того
чтобы  прибегнуть  к  этим  дружеским  угрозам,   выслушал   предложение   с
флегматическим   спокойствием   и   отказался   от   почетной   роли,    ему
предназначенной,  ссылаясь  на  свою  репутацию  и  положение,  каковые   не
позволяют ему принимать участие в подобных поединках. Дело в том,  что  этот
ошеломляющий ответ был вызван предварительной беседой с Перигрином, который,
опасаясь помехи со стороны гувернера,  познакомил  его  со  своей  затеей  и
уверил, что эта история не будет доведена до опасной развязки.
     Обманувшись в своих надеждах, удрученный зачинщик пришел в отчаяние  и,
страшась  смерти  или  увечья,  решил  умилостивить  разгневанного  врага  и
принести любые извинения, каких тот потребует, как вдруг он встретил  нашего
героя, который, выражая величайшее удовольствие, сообщил ему по секрету, что
его записка привела доктора в  неописуемый  ужас;  что  принятие  им  вызова
является лишь продиктованной отчаянием попыткой, рассчитанной на  то,  чтобы
сбить с толку грозного противника и заставить его пойти на  соглашение;  что
об этом письме он поведал ему, Пиклю, со страхом  и  трепетом,  якобы  желая
иметь его своим секундантом, но в действительности с  целью  заручиться  его
помощью и добиться примирения.
     - Однако, - добавил наш герой, -  угадывая  расположение  его  духа,  я
подумал, что ваша честь требует  обмануть  его  ожидания,  и  потому  охотно
согласился сопровождать его на место поединка, в полной уверенности, что там
он смирится и даже готов будет пасть ниц перед вами. Получив такую гарантию,
вы можете приготовить свое оружие и обеспечить себе услуги  Пайпса,  который
отправится вместе с вами, тогда как я удаляюсь, дабы  врач  не  догадался  о
наших сношениях.
     После такого поощрения дух Пелита, погруженный в  уныние,  поднялся  на
вершину дерзкого торжества; он снова заявил о своем презрении к опасности и,
когда верный оруженосец зарядил его пистолеты и снабдил их новыми  кремнями,
стал бестрепетно ждать часа дуэли.
     С приближением сумерек кто-то постучался в дверь его комнаты,  а  когда
Пайпс, по его приказанию, открыл ее, он услышал голос противника:
     - Передайте мистеру Пелиту, что я иду в назначенное место.
     Живописец   был   немало   удивлен   этой   поспешностью,   столь    не
соответствовавшей сведениям, полученным им от Пикля; и так как  беспокойство
вернулось к нему, он подкрепился большим стаканом бренди,  который,  однако,
не рассеял тревожных его мыслей. Тем не менее он отправился в путь со  своим
секундантом, и по дороге к крепостному валу между ними  произошел  следующий
диалог.
     - Мистер Пайпс, - взволнованным голосом начал живописец, - мне кажется,
доктор чертовски поспешил с этим своим сообщением.
     - Да, да, - отозвался Том, - видно, ему нетерпится сцепиться с вами.
     - Неужели вы думаете, - продолжал тот, - что он жаждет моей крови?
     - Наверняка жаждет, - с великим хладнокровием отвечал Пайпс,  засовывая
себе за щеку солидную щепоть табаку.
     - В таком случае, - задрожав, воскликнул Пелит, - он  ничуть  не  лучше
людоеда, и ни  одному  христианину  не  следует  драться  с  ним  на  равных
условиях.
     Видя его смятение, Том нахмурился и, бросив на него негодующий  взгляд,
сказал:
     - Никак вы трусите?
     - Помилуй бог! - отозвался дуэлист, заикаясь  от  страха.  -  Чего  мне
бояться? Самое худшее, что он может сделать, это - лишить меня жизни,  а  за
убийство он даст ответ и богу и людям. Как вы думаете?
     - Вовсе я этого не думаю, - отвечал секундант. - Если случится, что  он
прострелит вам борт пулей-другой, так это такое же убийство, как если  бы  я
сбил баклана с грот-реи.
     К тому времени зубы у Пелита застучали так, что он едва мог вымолвить:
     -  Мистер  Томас,  вы  как  будто  очень  легкомысленно  относитесь   к
человеческой жизни; но, веруя во всемогущего бога, я полагаю,  что  меня  не
так-то легко сразить. Право же, многие дрались на  дуэли  и  остались  живы.
Неужели вы думаете, что мне грозит опасность пасть от руки моего противника?
     - Быть может, грозит, а быть может, и не грозит, кто знает!  -  отвечал
невозмутимый Пайпс. - Что за беда! Смерть есть долг  каждого  человека,  как
поется в песне; а если вы сойдетесь нос к носу, то, думаю я, одному  из  вас
не сдобровать.
     - Нос к носу! - вскричал устрашенный живописец. -  Да  ведь  это  самая
настоящая бойня! И будь я проклят, если стану драться с кем бы  то  ни  было
таким варварским способом! Или вы меня принимаете за дикого зверя?
     Это заявление он сделал,  когда  они  поднимались  на  крепостной  вал.
Спутник его, увидев на расстоянии сотни ярдов врача и  его  секунданта,  дал
ему знать об  их  приближении  и  посоветовал  держать  себя,  как  подобает
мужчине. Пелит тщетно пытался скрыть  свою  боязнь,  которая  проявлялась  в
дрожи, охватившей все его тело, и в жалобном тоне,  которым  он  отвечал  на
увещания Пайпса:
     - Я держу себя, как мужчина, а  вы  хотели  бы,  чтобы  я  был  зверем.
Скажите, они идут сюда?
     Когда Том сообщил, что они повернулись и предлагают ему подойти  ближе,
рука отказалась служить Пелиту; он не мог достать пистолет  и  пятился,  сам
того не замечая, покуда Пайпс, поместившись сзади, не  подпер  спиной  спину
своего принципала и не поклялся, что не сдвинется с места ни на один дюйм.
     В то время, как слуга поучал живописца, господин его забавлялся  ужасом
врача, еще более комическим, чем испуг Пелита, ибо он старательно маскировал
его. Заявление, сделанное  им  поутру  Пиклю,  не  позволяло  ему  выдвинуть
какие-либо  возражения  против  вызова;  а  когда  он,  сообщив  о   записке
живописца, убедился, что  молодой  джентльмен  не  только  не  намерен  быть
посредником в этом деле, но даже поздравляет его с  удачей,  ему  оставалось
лишь ограничиться туманными  намеками  и  общими  рассуждениями  на  тему  о
нелепости дуэли, которую впервые ввели в цивилизованных странах дикие  гунны
и лангобарды. Притворился он также, будто высмеивает  огнестрельное  оружие,
которое делает ненужными ловкость и сноровку и лишает  дуэлиста  возможности
проявить доблесть.
     Пикль признал справедливость его замечаний, но в то же время указал  на
необходимость подчиняться обычаям света, как бы ни были они нелепы, так  как
от  них  зависят  честь  и  репутация  человека.  Тогда,   потеряв   надежду
воспользоваться  этой  уловкой,  республиканец  уже  не  мог  скрыть  своего
волнения и заявил напрямик, что им следовало бы драться в доспехах,  подобно
бойцам древности, ибо вполне разумно применять средства борьбы того сурового
времени, раз противники приспособляются к его нравам.
     Ничто не доставило бы нашему герою большего удовольствия, чем вид  этих
двух дуэлистов, закованных в броню, и он пожалел, что не вызвал этой ссоры в
Брюсселе, где можно было бы  взять  для  них  напрокат  доспехи  Карла  V  и
доблестного герцога Пармского; но так как  в  Антверпене  не  представлялось
возможным вооружить их с головы до пят, то  он  убедил  его  воспользоваться
современной шпагой и сразиться с живописцем на  условиях,  предложенных  сим
последним. Подозревая, что страх подскажет ему другой предлог для отказа  от
поединка, он утешил доктора туманными  намеками,  порочившими  мужество  его
противника, которое, по всей вероятности, испарится, прежде чем  кому-нибудь
будет нанесен ущерб.
     Несмотря на такое поощрение, врач не мог скрыть своего  нежелания  идти
на поле битвы и  не  раз  оглядывался  с  беспокойством,  чтобы  посмотреть,
следует ли за ним его противник. Когда же, по совету своего  секунданта,  он
остановился в указанном месте и  повернулся  лицом  к  врагу,  было  еще  не
настолько темно, чтобы Перигрин  не  заметил  необычайной  его  бледности  и
крупных капель пота, выступивших на лбу; мало  того,  даже  язык  плохо  ему
повиновался, когда он стал сожалеть о том, что  нет  у  него  pila  {Дротики
(лат.)} и parma {Род круглого щита (лат.)}, чтобы поднять шум для устрашения
врага, рвануться вперед и запеть гимн битве по примеру древних.
     Затем,  видя  колебание  своего  противника,  который  не   только   не
приближался, но, казалось, отступал и даже боролся со своим секундантом,  он
угадал расположение духа живописца  и,  призвав  все  свое  мужество,  решил
воспользоваться растерянностью врага. Ударяя шпагой о пистолет, он  пустился
рысцой и громко  завыл  вместо  спартанской  песни  одну  из  строф  "Пифии"
Пиндара, начинающуюся так: "Ее theon gar mechanai  pasai  Broteais  aretais"
{Ибо от богов все замыслы против человеческих добродетелей (греч.)} и т.  д.
Это подражание грекам возымело  желаемое  действие  на  живописца,  который,
видя, что врач мчится к нему, как фурия, с  пистолетом  в  вытянутой  правой
руке, и слыша дикий его вопль и диковинные слова, им произносимые,  задрожал
всем телом. Он рухнул бы на землю, если бы  Пайпс  не  поддержал  его  и  не
посоветовал  обороняться.  Доктор,  заметив,  что  противник,  вопреки   его
ожиданиям, не тронулся с  места,  хотя  расстояние  между  ними  уменьшилось
вдвое, прибег к последнему средству и выстрелил из пистолета;  едва  услышав
выстрел, перепуганный живописец поручил свою  душу  богу  и  заорал  во  все
горло, моля о пощаде.
     Республиканец,  обрадованный  этими  воплями,  повелел  ему  сдаться  и
бросить оружие под страхом  неминуемой  смерти,  после  чего  тот  отшвырнул
пистолеты и шпагу, не обращая внимания  на  уговоры  и  даже  угрозы  своего
секунданта, который покинул  его  на  произвол  судьбы  и  отошел  к  своему
господину, затыкая себе нос с явным омерзением и отвращением.
     Победитель, выиграв spolia opima {Доспехи,  снятые  с  полководца-врага
(лат.)}, даровал ему жизнь с тем условием, чтобы тот на коленях молил его  о
прощении, признал себя ниже его во всех отношениях и  обещал  заслужить  его
расположение покорностью и почтительностью. Эти  унизительные  условия  были
охотно приняты злополучным зачинщиком, который откровенно заявил, что  вовсе
негоден для военных подвигов и что  отныне  не  будет  пользоваться  никаким
оружием, кроме своего карандаша. Он смиренно просил мистера Пикля не  думать
о нем худо вследствие такого отсутствия мужества, каковое является природной
его слабостью, унаследованной от отца, и не судить о  его  талантах,  покуда
ему, Пиклю, не представится случая созерцать прелести его Клеопатры, которая
будет закончена не позднее, чем через три месяца.
     Наш герой заметил  с  притворным  неудовольствием,  что  никого  нельзя
осуждать за недостаток храбрости,  а  посему  его  трусость  можно  было  бы
извинить; но есть нечто столь самонадеянное, бесчестное и недобросовестное в
притязаниях на качества, которыми живописец, как  ему  известно,  отнюдь  не
наделен, что  он  не  может  тотчас  же  предать  забвению  его  вину,  хотя
соглашается общаться с ним, как и раньше,  в  надежде  на  его  исправление.
Пелит возразил, что в данном случае не было никакого притворства, ибо он сам
не ведал о своей слабости, покуда мужество его не подверглось испытанию.  Он
клятвенно обещал держать себя вплоть до конца  путешествия  с  благоразумной
скромностью и смирением, какие подобают человеку в его  положении,  а  затем
попросил  помощи  у  мистера  Пайпса,  чтобы  освободиться   от   неприятных
последствий испуга.




     Доктор  празднует  победу.  -  Они  выезжают  в  Роттердам,   где   два
голландских джентльмена приглашают их  на  яхту,  которая  опрокидывается  в
Маас, подвергая опасности жизнь живописца. - Они проводят  вечер  со  своими
хозяевами, а на следующий день осматривают коллекцию диковинок

     Тому велено было оказать ему в этом деле услугу, а победитель,  гордясь
своим успехом, каковой он в значительной мере приписывал методу нападения  и
пропетому гимну, сообщил Перигрину, что теперь он убедился в истине того,  о
чем Пиндар поет так: "Ossa de me  pephileke  Zeus  atuzontai  Boan  Pieridon
aionta" {Меня так полюбил Зевс, что они боятся того, кто слышит голос Пиерид
(греч.)}, ибо как  только  он  начал  декламировать  сладостные  стихи  сего
божественного поэта, жалкий его противник смутился, и нервы его ослабели.
     Возвращаясь в гостиницу, он разглагольствовал о том, как благоразумно и
хладнокровно он себя вел, и объяснял растерянность  Пелита  воспоминанием  о
каком-нибудь преступлении, которое тяжким бременем лежит на его совести, так
как, по его мнению, человек добродетельный и здравомыслящий не может бояться
смерти, каковая является не только  мирной  гаванью  для  него,  утомленного
бурным морем житейским, но и печатью,  скрепляющей  его  славу,  которую  он
отныне не может утратить или пережить. Он сетовал на  свою  судьбу,  которая
обрекла его жить в сем презренном веке, когда война превратилась в  выгодное
ремесло, и страстно желал дождаться дня, когда ему представится  возможность
проявить доблесть в борьбе за  свободу,  как  это  было  при  Марафоне,  где
горсточка афинян,  сражаясь  за  независимость,  разбила  все  военные  силы
персидской империи.
     - О, если б небу угодно было, - воскликнул он,  -  даровать  моей  музе
возможность состязаться  с  тою  славною  надписью  на  памятнике  в  Кипре,
возведенном Кимоном в честь двух великих побед, одержанных в один и  тот  же
день  над  персами  на  море  и  на  суше,  -  надписи,  в  которой   весьма
примечательно то, что знаменательность события повлияла на стиль, подняв его
над обычной простотой и сдержанностью всех прочих древних надписей!
     Затем он продекламировал ее со всею напыщенностью  и  выразил  надежду,
что когда-нибудь французы вторгнутся к нам с такою же армией,  какую  Ксеркс
привел в Грецию, дабы мог он, подобно Леониду, посвятить  себя  освобождению
отечества.
     Когда  сей  памятный  поединок  был,  таким  образом,  закончен  и  все
достопримечательности Антверпена осмотрены, они отправили свой багаж вниз по
Шельде  в  Роттердам,  а  сами  поехали  туда  в  почтовой  карете,  которая
благополучно доставила их в тот же вечер к берегам Мааса. Они  расположились
в английской харчевне, хозяин которой славился  своею  благопристойностью  и
умеренными ценами, а наутро доктор собственной персоной  отправился  к  двум
голландским джентльменам, дабы вручить рекомендательные письма от одного  из
своих парижских знакомых. Случилось так, что, когда он зашел к ним, ни того,
ни другого не было дома; он оставил им записки со своим адресом, а днем  они
явились с визитом, и после обмена любезностями один из  них  предложил  всей
компании провести у него вечер.
     Тем временем они добыли  яхту  и  выразили  желание  совершить  с  ними
увеселительную прогулку по Маасу. Так как в этом  городе  такое  развлечение
было едва ли не единственным, наши молодые джентльмены пришли в  восторг  от
их приглашения и, невзирая на возражения мистера Джолтера, уклонившегося  от
поездки по случаю ненастной погоды, взошли без всяких колебаний  на  борт  и
увидели, что в каюте их ждет ужин. В то время как  они  лавировали  вверх  и
вниз  по  реке  по  воле  сильного  бриза,  врач  заявил  о   полном   своем
удовольствии, а Пелит пришел в восторг от такого увеселения. Но когда  ветер
стал  крепчать,  к  великой  радости  голландцев,  которые  получили  теперь
возможность показать свое искусство в управлении судном,  гости  обнаружили,
что оставаться на палубе неудобно,  а  сидеть  внизу  немыслимо  по  причине
табачного дыма,  который  вырывался  из  трубок  их  хозяев  такими  густыми
клубами, что им грозила опасность задохнуться. Такое  окуривание,  наряду  с
сильнейшей качкой, начало действовать на голову и желудок живописца, который
взмолился, чтобы его высадили на берег. Но голландские джентльмены,  понятия
не имея о его страданиях, настаивали  с  удивительным  упорством,  чтобы  он
оставался до тех пор, покуда не ознакомится  с  искусством  их  моряков,  и,
выведя  его  на  палубу,  дали  команду  матросам  сделать  крутой  поворот,
зачерпнув подветренным бортом воду. Этот  изящный  навигационный  прием  они
тотчас совершили к восхищению Пикля, беспокойству доктора  и  ужасу  Пелита,
который был бы рад избавиться  от  голландской  учтивости  и  молил  небо  о
спасении.
     Покуда голландцы наслаждались славным подвигом и  отчаянием  живописца,
внезапно налетел шквал, мгновенно опрокинувший яхту, и все бывшие  на  борту
очутились в Маасе, прежде чем могли догадаться  о  том,  что  их  ждет,  или
предотвратить несчастье. Перигрин, будучи прекрасным  пловцом,  благополучно
добрался до суши; доктор в великом смятении уцепился за панталоны одного  из
матросов, который и вытащил его на  берег;  хозяева-голландцы  выбрались  на
прибрежные камни, продолжая с большим хладнокровием курить  свои  трубки,  а
бедному живописцу пришлось бы утонуть, если бы  он  не  наткнулся  на  канат
судна, лежавшего на  якоре  неподалеку  от  места  крушения.  Хотя  сознание
покинуло его, однако он инстинктивно ухватился за  этот  предмет,  посланный
провидением, и держался за него так цепко, что, когда подошла  лодка,  чтобы
доставить его  на  берег,  величайшего  труда  стоило  разжать  его  пальцы.
Лишившись чувств и дара речи, он был внесен в дом, а когда его подвесили  за
ноги, изо рта у него хлынула вода.  Опорожнившись  таким  образом,  он  стал
испускать ужасные вопли, которые  постепенно  перешли  в  несмолкающий  рев;
когда же он очнулся, у него начался бред,  продолжавшийся  несколько  часов.
Что касается хозяев, то они даже не подумали  выразить  свое  соболезнование
Пиклю или врачу по поводу  происшествия,  ибо  столь  заурядное  событие  не
заслуживало внимания.
     Предоставив заботу о судне матросам, компания разошлась по домам, чтобы
переодеться, а вечером наши  путешественники  отправились  к  своему  новому
приятелю, который, желая доставить удовольствие  гостям,  пригласил  человек
двадцать - тридцать англичан всех чинов и званий, начиная от купца и  кончая
парикмахерским подмастерьем.
     Посреди комнаты стояла  жаровня  с  тлеющими  углями  для  раскуривания
трубок, а все присутствующие были снабжены плевательницами. Не было здесь ни
одного рта, не украшенного трубкой, так что они походили на  сборище  химер,
изрыгающих огонь и дым, и наши джентльмены поневоле последовали их примеру в
целях самозащиты. Не следует предполагать, что беседа  была  оживленной  или
учтивой; развлекались в голландском духе, вяло и флегматически; и когда  наш
герой вернулся домой, терзаемый головной болью и возмущенный таким  приемом,
он проклял тот час, когда доктор навязал им столь неприятных знакомых.
     На следующее утро, в восемь часов, эти вежливые голландцы вернули визит
и после завтрака повели своих друзей-англичан к  одному  человеку,  имевшему
весьма любопытную коллекцию; благодаря их стараниям  нашим  путешественникам
был открыт к ней доступ. Владелец коллекции, торговец молочными  продуктами,
принял  их  в  шерстяном  ночном  колпаке  с  ремешками,  скрепленными   под
подбородком. Не зная ни одного языка,  кроме  голландского,  он  сообщил  им
через одного из их спутников,  что  не  имеет  обыкновения  показывать  свои
диковинки, но, узнав,  что  они  англичане  и  рекомендованы  его  друзьями,
согласился на осмотр. С этими словами он  повел  их  по  темной  лестнице  в
маленькую  комнату,  где  находилось  несколько  гипсовых  статуй,   два-три
скверных пейзажа, шкуры выдры, тюленья кожа и чучела рыб,  а  в  углу  стоял
стеклянный ящик с тритонами, лягушками, ящерицами и змеями,  хранившимися  в
спирту,  человеческим  зародышем,  двуголовым  теленком  и  двумя   дюжинами
бабочек, наколотых на бумагу.
     Показывая эти предметы, знаток диковинок бросал на иностранцев взгляды,
требующие восторгов и похвал, но, не усматривая ни того,  ни  другого  в  их
жестах и минах,  отдернул  занавеску,  скрывавшую  комод,  где,  как  он  их
уведомил,   находилось   нечто,   долженствовавшее   приятно   поразить   их
воображение. Наши путешественники, обрадованные  этим  известием,  надеялись
насладиться  видом  каких-нибудь  редких   медалей   или   других   античных
произведений, но каково же было  их  разочарование,  когда  они  не  увидели
ничего, кроме собрания раковин, причудливо разложенных по ящикам!  Здесь  он
задержал их на добрых два часа скучными рассуждениями  о  форме,  размере  и
окраске каждого сорта раковин, после чего с самодовольной  усмешкой  выразил
желание, чтобы английские  джентльмены  сказали  честно  и  откровенно,  чья
коллекция является более ценной - его или  mynheer'a  {Сударь  (голландск.)}
Слоона в Лондоне. Когда эта просьба  была  переведена  на  английский  язык,
живописец тотчас воскликнул:
     - Клянусь богом, их даже сравнивать нельзя! Уж коли на то пошло,  я  бы
не отдал ни одного уголка кофейни Сальтеро в Челси за весь этот хлам,  какой
он показывал.
     Перигрин, не желая обижать  человека,  который  старался  ему  угодить,
сказал, что все им виденное весьма интересно и занимательно, но что ни  одна
частная коллекция в Европе не  может  сравниться  с  коллекцией  сэра  Ганса
Слоона, которая обошлась ему в сто тысяч фунтов,  не  считая  полученных  им
даров.
     Оба проводника были  потрясены  этим  заявлением;  когда  же  оно  было
сообщено торговцу молочными  продуктами,  тот,  многозначительно  ухмыляясь,
покачал головой, и хотя не высказал вслух своих сомнений, однако дал  понять
нашему герою, что не очень-то ему верит.
     Покинув дом этого голландского натуралиста, спутники  их  с  назойливой
любезностью начали таскать их по всему городу и распрощались с  ними  поздно
вечером, предварительно обещав явиться завтра к десяти часам, чтобы  отвезти
их в загородный дом, расположенный в очаровательной деревне на другом берегу
реки.
     Пикль был столь утомлен их гостеприимством, что впервые в жизни впал  в
уныние и решил во что бы то ни  стало  ускользнуть  от  угрожавшего  ему  на
следующий день преследования. С этой целью он приказал слугам уложить платье
в чемодан и поутру отплыл со своим гувернером на  пакетботе  в  Гаагу,  куда
якобы призывали его неотложные дела, предоставив  своим  дорожным  спутникам
передать его извинения их друзьям и пообещав, что без них  он  не  выедет  в
Амстердам. Он прибыл в Гаагу до полудня и  пообедал  за  общим  столом,  где
собирались офицеры и люди светские; здесь он  узнал  о  том,  что  принцесса
принимает в тот вечер гостей и, надев роскошный  костюм,  сшитый  в  Париже,
явился ко двору, не будучи представленным. Человек с его внешностью  не  мог
не привлечь к себе внимания столь маленького общества. Сам принц, узнав, что
он  чужестранец  и  англичанин,  подошел  к  нему  без   всяких   церемоний,
приветствовал его и несколько минут беседовал с ним на различные темы.




     Они обозревают Гаагу, откуда  отправляются  в  Амстердам,  где  смотрят
голландскую трагедию. - Посещают музыкальный зал, где  Перигрин  ссорится  с
капитаном военного корабля. - Проезжают через Гарлем по  пути  в  Лейден.  -
Возвращаются в Роттердам, где компания разделяется, и наш  герой  со  своими
слугами прибывает в Гарвич

     Соединившись утром со своими дорожными  спутниками,  они  посетили  все
достопримечательные  места  этого  знаменитого  города,  осмотрели  литейный
завод,  ратушу,  прядильню,  Воксхолл  и  сады  графа  Бентинка,  а  вечером
отправились во Французскую комедию, где руководителем был известный Арлекин,
которому удалось столь искусно подладиться ко  вкусам  голландцев,  что  они
провозгласили его величайшим актером,  когда-либо  появлявшимся  в  пределах
Голландии. В этом замечательном театре не давали настоящих театральных пьес,
а показывали ряд экспромтов, в которых сей знаменитый актер всегда  исполнял
главную  роль.  Среди  многих  его  остроумных  выходок  была   одна   столь
удивительно приспособленная к духу и  нравам  зрителей,  что  было  бы  жаль
обойти  ее  молчанием.  На  сцене  изображена  ветряная  мельница;  Арлекин,
осмотрев ее с восторгом и любопытством, спрашивает одного из мельников,  как
пользоваться этой машиной, и, узнав, что это ветряная мельница, с огорчением
замечает, что нет никакого ветра и, стало быть, ему так и не  посчастливится
увидеть, как она вертится. Тогда он принимает позу человека, погруженного  в
глубокое раздумье, и затем, несколько секунд спустя, бросается  стремительно
и радостно к мельнику, говорит ему, что нашел способ заставить его  мельницу
работать, и  преспокойно  спускает  штаны.  Он  поворачивается  ягодицами  к
мельнице,  после  чего  немедленно  раздаются  взрывы,  и  крылья   начинают
вращаться к великому удовольствию зрителей, которые выражают свое  одобрение
залпом аплодисментов.
     Путешественники  провели  в  Гааге  несколько  дней,  и   наш   молодой
джентльмен  сделал  за  это  время  визит  британскому  послу,   коему   был
рекомендован его превосходительством в Париже, и проиграл на бильярде  около
тридцати гиней французскому авантюристу,  который  заманил  его  в  ловушку,
повышая ставки. Затем они выехали в почтовой карете в  Амстердам,  имея  при
себе рекомендательные  письма  к  английскому  купцу,  проживавшему  в  этом
городе, под руководством коего осмотрели  все  достойное  внимания  и  между
прочим  побывали  в  театре,  где  шла  голландская  трагедия.  Зрелище  это
произвело весьма странное действие на организм нашего героя: костюмы главных
действующих лиц были столь несуразны, манеры их так неуклюжи  и  странны,  а
язык до такой степени не  пригоден  для  выражения  любовных  и  благородных
чувств, что на Перигрина все это подействовало, как мочегонное  средство,  и
он принужден был выходить раз двадцать в ожидании развязки пьесы.
     Сюжетом этого  представления  был  известный  рассказ  о  целомудрии  и
добродетели  Сципиона,  вернувшего  прекрасную  пленницу  ее  возлюбленному.
Молодого  римского  героя  играл  широколицый  житель   Батавии   в   мантии
бургомистра и меховой шапке, который курил  трубку,  сидя  за  столом  перед
кувшином пива, кружкой и тарелкой с  табаком.  Леди  была  особой,  от  коей
Сципион,  по  всей  видимости,  мог  отказаться,  не   проявляя   особенного
великодушия, да и принц кельтиберов был,  казалось,  того  же  мнения,  ибо,
получив ее  из  рук  победителя,  он  отнюдь  не  выразил  той  восторженной
признательности, какую описывает Ливии, повествуя об этом событии.  Впрочем,
голландский Сципион был по-своему довольно любезен, ибо он попросил ее сесть
по  правую  его   руку,   назвав   "Ya   frow"   {Сударыня   (голландск.).},
собственноручно набил чистую трубку и предложил  ее  mynheer'y  Аллюцию,  ее
возлюбленному.  В  таком  же  духе  было  все  представление,  которое   так
понравилось зрителям, что они как будто стряхнули с себя  природную  флегму,
чтобы рукоплескать пьесе.
     Из театра наши путешественники отправились  в  дом  своего  друга,  где
провели  вечер;  а  когда  речь  зашла  о  поэзии,  некий  голландец,  здесь
присутствовавший и  понимавший  по-английски,  внимательно  прислушавшись  к
разговору, поднял обеими руками чеширский сыр, который  лежал  на  столе,  и
сказал:
     - Я знаю, что такое боэзия. Майн брат великий боэт и набисал книгу  вот
такой толстоты.
     Пикля позабавил этот способ судить о писателе по количеству его трудов,
и он спросил, о чем писал сей бард, но об этом  брат  его  не  мог  сообщить
никаких сведений, заметив только, что этот товар имеет плохой сбыт и,  стало
быть, остается  у  него  на  руках,  заставляя  желать,  чтобы  тот  занялся
каким-нибудь другим ремеслом.
     Единственным примечательным местом в Антверпене, где  еще  не  побывала
наша компания, были Spuyl, или музыкальные залы, которые  открыты  благодаря
попустительству городских властей, существуют для увеселения тех, кто мог бы
покуситься на целомудрие честных женщин, если бы  не  существовало  для  них
подобных учреждений. В один из таких домов отправились наши путешественники,
руководимые английским купцом, а  затем  побывали  в  таком  заведении,  как
достопамятная кофейня Моль Кинг, отличавшаяся лишь  тем,  что  здесь  гости,
менее буйные, чем щеголи Ковент-Гардена, стали в круг, в  котором  несколько
человек  плясало  под  звуки   скверного   органа   и   других   музыкальных
инструментов, наигрывавших мелодии, приспособленные к вкусам  слушателей,  в
то время как все помещение было окутано  клубами  дыма,  непроницаемого  для
глаз. Когда наши джентльмены вошли, в комнате танцевали две  особы  женского
пола со своими кавалерами, которые задирали ноги, подобно быкам,  впряженным
в плуг; во время этой сарабанды один из прыгунов докурил свою трубку,  после
чего, преспокойно  достав  табакерку,  снова  набил  и  раскурил  новую,  не
прерывая  пляски.  Перигрин,  пользуясь   отсутствием   гувернера,   слишком
заботившегося о своей репутации, чтобы принимать участие в  этой  экскурсии,
направился к веселой француженке, которая, казалось, поджидала  клиента,  и,
убедив ее принять  его  приглашение,  ввел  ее  в  круг  и  в  свою  очередь
воспользовался   случаем   протанцевать   менуэт,   вызвав   восторг    всех
присутствующих. Он намеревался показать еще один образец своего мастерства в
этом искусстве, как вдруг вошел капитан  голландского  военного  корабля  и,
увидав,  что  чужестранец  пригласил  леди,  с  которою  он,  должно   быть,
сговорился провести ночь, приблизился без всяких церемоний и, схватив ее  за
руку, потащил в другой конец комнаты. Наш герой, который был не из тех,  кто
готов примириться с таким грубым  афронтом,  с  негодованием  последовал  за
похитителем и, отпихнув его в сторону, завладел предметом спора и повел леди
к тому месту, откуда  ее  увлекли.  Голландец,  взбешенный  самонадеянностью
юноши, отдался первым приступам гнева и угостил  своего  соперника  здоровой
пощечиной, которая тотчас была ему возвращена с процентами, после  чего  наш
герой положил руку на шпагу и поманил зачинщика к двери.
     Несмотря  на  смятение  и  переполох,  вызванный  этой  ссорой,  и   на
вмешательство  спутников  Пикля,  старавшихся  предотвратить  кровопролитие,
враги вышли на улицу, и Перигрин, выхватив шпагу, с удивлением  увидел,  что
капитан приближается к нему с длинным ножом,  который  он  предпочел  шпаге,
висевшей у него сбоку. Юноша, смущенный этим  нелепым  поступком,  предложил
ему по-французски отложить в сторону это  грубое  оружие  и  сражаться,  как
подобает джентльмену. Но голландец, который либо не понял  его  предложения,
либо не подчинился бы этому требованию, даже если бы  ему  растолковали  его
смысл, рванулся вперед со свирепым видом, прежде  чем  его  противник  успел
занять  оборонительную  позицию,  и,  не  будь  молодой  джентльмен  наделен
исключительной ловкостью, нос его  мог  пасть  жертвой  ярости  нападающего.
Очутившись в столь опасном положении, он отскочил в  сторону,  а  голландец,
разбежавшись, пролетел мимо. Перигрин проворно ударил его ногой по пяткам, и
тот с быстротой молнии полетел в канал, где едва  не  погиб,  ударившись  об
одну из свай, вбитых в дно по обе стороны канала.
     Совершив этот подвиг, Перигрин не стал ждать, чтобы капитан выбрался на
берег, но, по совету своего руководителя, отступил с большой поспешностью, а
на следующий день отплыл со своими спутниками в скюите  в  Гарлем;  там  они
пообедали и вечером прибыли в древний город Лейден, где встретили  несколько
английских  студентов,  которые  приняли   их   весьма   радушно.   Впрочем,
миролюбивая беседа была в тот же  вечер  нарушена  спором,  возникшим  между
одним из этих молодых джентльменов и врачом по вопросу о холодных и  горячих
методах лечения подагры и ревматизма и перешедшим в  такую  перебранку,  что
Пикль, пристыженный и рассерженный неучтивостью своего  дорожного  спутника,
принял сторону его противника и публично  упрекнул  доктора  за  грубость  и
раздражительность, которые, сказал он, делают его непригодным для общества и
недостойным его, Пикля,  благодеяний.  Сия  неожиданная  декларация  привела
доктора в изумление и смущение; он тотчас оборвал свою речь и просидел  весь
вечер в мрачном молчании. По всей вероятности, он решал, следует ли попенять
молодому джентльмену за дерзость, какую тот позволил  себе  по  отношению  к
нему в обществе чужестранцев; но, зная, что не с Пелитом придется ему  иметь
дело, он весьма благоразумно отказался от этой мысли и затаил в себе злобу.
     Посетив ботанический сад, университет, анатомический зал и все  прочее,
что посоветовали им осмотреть, они вернулись в Роттердам и стали  рассуждать
о том, каким путем ехать в Англию. Доктор, чье  недовольство  Перигрином  не
только не рассеялось, но скорее возросло вследствие равнодушия  и  презрения
нашего героя, начал заискивать перед простодушным  живописцем,  который  был
польщен этим  шагом  к  полному  примирению;  теперь  доктор  воспользовался
случаем расстаться с нашим путешественником,  заявив,  что  он  и  его  друг
мистер Пелит решили совершить переезд в торговом  шлюпе,  а  перед  этим  он
слышал, как Перигрин возражал  против  этого  утомительного,  неприятного  и
ненадежного способа сообщения. Пикль тотчас разгадал его намерение и, отнюдь
не пытаясь отговорить их от этой затеи и не выражая ни  малейшего  сожаления
по поводу разлуки с ними,  очень  холодно  пожелал  им  счастливого  пути  и
распорядился, чтобы его багаж был отправлен в Хельвоэтслюис. Там он со своей
свитой взошел на следующий день на борт почтового судна и при попутном ветре
прибыл через восемнадцать часов в Гарвич.




     В Лондоне  Перигрин  доставляет  по  назначению  свои  рекомендательные
письма и возвращается в крепость к невыразимой радости коммодора и всей  его
семьи

     Когда наш герой ступил на английскую землю, сердце  его  преисполнилось
гордостью при мысли о том, сколь  он  усовершенствовался  с  той  поры,  как
покинул родину. Он начал припоминать занятные события  раннего  детства;  он
предвкушал  радостное  свидание  со  своими  друзьями   в   крепости   после
полуторагодового отсутствия, и  образ  его  очаровательной  Эмилии,  который
заслонили другие менее достойные впечатления,  вновь  завладел  всецело  его
сердцем. Со стыдом припомнил он,  что  пренебрег  перепиской  с  ее  братом,
которой  сам  же  добивался,  вследствие  чего  получил  от  этого  молодого
джентльмена письмо, в то время как жил в Париже. Несмотря на эти совестливые
размышления,  он  был  слишком  самоуверен,  чтобы   предвидеть   какие-либо
затруднения, когда придется испрашивать прощение  за  такую  небрежность,  и
стал подумывать о том, что страсть его может нанести ущерб благородному  его
положению, если не удастся удовлетворить ее на таких условиях, о которых  он
прежде и помыслить не смел.
     К сожалению, труд, мною  предпринятый,  налагает  на  меня  обязанность
указать на это развращение чувств нашего надменного юноши, который находился
теперь в расцвете молодости, был опьянен сознанием своих достоинств, окрылен
фантастическими надеждами и гордился своим состоянием. Хотя он  был  глубоко
влюблен в мисс Гантлит, однако отнюдь не почитал ее  сердце  конечной  целью
своего волокитства, которое, как был он убежден, восторжествует  над  самыми
прославленными женщинами  в  этой  стране  и  удовлетворит  влечение  его  и
честолюбие.
     Тем временем, желая, чтобы возвращение его в  крепость  было  столь  же
радостно, сколь  и  неожиданно,  он  попросил  мистера  Джолтера  не  писать
коммодору, не получавшему от них известий со дня их  отъезда  из  Парижа,  и
нанял почтовую карету и лошадей до Лондона.  Гувернер,  выйдя  распорядиться
касательно экипажа, по рассеянности оставил на столе открытую тетрадь, а его
воспитанник, случайно бросив взгляд на  страницу,  прочел  следующие  слова:
"Сент. 15. - Прибыли  благополучно  по  милости  божией  в  сие  злосчастное
королевство  -  Англию.  На  этом   кончается   дневник   моего   последнего
странствования". Любопытство Перигрина разгорелось от  этого  замечательного
заключения, он обратился к началу и  прочитал  несколько  страниц  дневника,
какой обычно ведут люди, именуемые дорожными гувернерами, для удовлетворения
своего  собственного,  а  также  родителей  и  опекунов  воспитанника,  и  в
назидание и для увеселения своих друзей.
     Дабы читатель получил ясное представление о сочинении мистера Джолтера,
мы приведем запись событий одного дня, как  они  были  им  изложены;  и  эта
выдержка явится прекрасным образчиком, чтобы судить  о  плане  и  выполнении
всей работы.
     "Мая 3. - В восемь часов выехали из Булони в  почтовой  карете  -  утро
туманное и холодное. Укрепил желудок возбуждающим  напитком.  Порекомендовал
упомянутое средство мистеру П. как противоядие от тумана.  Mem  {Memento!  -
Помни (лат.).}. Он отказался. Одна из  лошадей  была  с  подседом  на  бабке
правой задней ноги. Прибыли в Самюр. Mem. Сделали полтора перегона, то  есть
три лиги, или девять английских миль. Небо прояснилось. Прекрасная  равнина,
изобилующая злаками. Форейтор  читает  молитву,  проезжая  мимо  деревянного
распятия у дороги. Mem. Лошади мочились в ручеек, протекающий в низине между
двух холмов. Приезд в Кормон. Обычный перегон. Спор  с  моим  воспитанником,
который упрям и находится во власти пагубного предубеждения. Едем в Монтрей,
где получаем на обед жирных голубей.  Весьма  умеренный  счет.  Нет  ночного
горшка  в  спальне  вследствие  небрежности   служанки.   Обычный   перегон.
Отправляемся  дальше  в  Нанпон.  Страдаю  скоплением  газов  и  несварением
желудка. Мистер П. угрюм и, кажется, принимает отрыжку за испускание ветров.
Из Нанпона выезжаем в Бернэ,  куда  прибываем  вечером  и  где  намереваемся
провести всю ночь. N. В.  Два  последних  перегона  были  двойные,  но  наши
лошади, хотя не из сильных, шли бодро. Поужинали нежным рагу и превосходными
куропатками в компании с мистером X. и  его  супругой.  Mem.  Упомянутый  X.
случайно наступил мне на мозоль. Уплата по  счету,  не  вполне  приемлемому.
Спор с мистером П. по вопросу, дать ли на чай служанке. Он настаивает, чтобы
я дал монету в двадцать четыре су, по совести, а хватило бы и трети.  N.  В.
Она - дерзкая особа и не заслуживает ни единого лиара".
     Наш герой был так недоволен некоторыми заметками в этом занимательном и
поучительном дневнике, что, желая наказать автора, вписал между двух абзацев
следующие слова почерком,  чрезвычайно  походившим  на  почерк  воспитателя:
"Mem. Имел удовольствие приятно  напиться  допьяна,  провозглашая  тосты  за
нашего законного короля и его  высокое  семейство  в  присутствии  почтенных
английских отцов Общества Иисуса".
     Утолив, таким образом, жажду мести,  он  выехал  в  Лондон,  где  нанес
визиты тем аристократам, к которым имел рекомендательные письма из Парижа, и
был не только милостиво принят, но и  осыпан  любезностями  и  предложениями
услуг, ибо они поняли,  что  имеют  дело  с  богатым  молодым  джентльменом,
который, отнюдь не нуждаясь в их поддержке или помощи, может не  без  выгоды
для них вступить в ряды их приверженцев. Он имел честь обедать за их столом,
в результате настойчивых приглашений, и провести несколько вечеров  с  леди,
которым  он  особенно  понравился  своей  внешностью,  манерами  и  крупными
карточными проигрышами.
     Итак,  будучи  введен  в  beau  monde,  он  решил,  что  настало  время
засвидетельствовать  почтение  своему  щедрому  благодетелю,  коммодору,   и
однажды утром выехал со своей свитой в крепость, куда благополучно прибыл  в
тот же вечер. Войдя в ворота, открытые новым  слугой,  не  знавшим  его,  он
увидел своего старого друга Хэтчуея, который прогуливался по двору в  ночном
колпаке и с трубкой во рту, и, приблизившись  к  нему,  взял  его  за  руку,
прежде чем тот заметил его появление. Лейтенант, видя, что его  приветствует
незнакомец, в молчаливом изумлении смотрел на него, припоминая его черты, и,
как только узнал его, тотчас  швырнул  трубку  наземь  и  воскликнул:  "Будь
проклят мой салинг! Добро пожаловать в порт!" И с  любовью  заключил  его  в
свои объятия. Затем он крепким рукопожатием выразил  свое  удовольствие  при
виде старого товарища по плаваниям, Тома, который поднес к губам свою дудку,
и музыка его разнеслась по всему замку.
     Слуги, услыхав знакомый звук, весело высыпали из  дома  и,  узнав,  что
вернулся их молодой  господин,  разразились  такими  громкими  криками,  что
привели в изумление коммодора и его супругу и пробудили сладкие предчувствия
у Джулии, чье сердце неистово  забилось.  Выбежав  впопыхах,  взбудораженная
надеждой, она пришла в такое  волнение,  что  буквально  лишилась  чувств  в
объятиях Пикля. Но вскоре она очнулась, и Перигрин, выразив ей свою  радость
и любовь, отправился наверх и предстал перед крестным отцом и теткой. Миссис
Траньон встала и приветствовала его ласковым поцелуем, вознося благодарность
богу за благополучное его возвращение из страны нечестивой и порочной,  где,
как надеялась она, нравственность его не пострадала и религиозные  убеждения
не изменились и не понесли ущерба. Старый джентльмен, прикованный к  креслу,
онемел от радости  при  его  появлении  и  после  многих  неудачных  попыток
подняться  разразился,  наконец,  залпом   ругательств   по   адресу   своих
собственных ног и протянул руку крестнику, который почтительно ее поцеловал.
     Закончив обращение к подагре, которая ежедневно в ежечасно навлекала на
себя его проклятья, он сказал: Ну, мой мальчик, мне теперь все равно,  скоро
ли я пойду ко дну, раз ты благополучно вернулся в  гавань.  А  впрочем,  это
чертовская ложь: мне бы хотелось продержаться на воде,  покуда  я  не  увижу
здорового мальчугана, твоего сына. Будь  прокляты  мои  мачты!  Я  тебя  так
люблю, что считаю своим собственным отпрыском, хотя мне и непонятно, как  ты
попал на верфь.
     Затем, обратив свой глаз на Пайпса, который к тому времени пробрался  к
нему в комнату и произнес обычное приветствие: "Здорово!" - он воскликнул:
     - Эге! И ты тут, селедочная морда, тюлений сын! Как же  это  ты  посмел
улизнуть от своего старого командира? Ну, да ладно,  собака!  Вот  тебе  моя
лапа, я тебя прощаю за твою любовь к моему крестнику. Ступай, крепи такелаж,
прикажи выкатить во двор бочку крепкого пива,  вышибить  втулку  и  вставить
насос на пользу всех моих слуг и соседей; и пусть дадут залп из  патереро  и
устроят иллюминацию в крепости, празднуя  благополучное  возвращение  вашего
хозяина. Клянусь богом, если бы мне еще служили  эти  проклятые  расшатанные
подпорки, я бы проплясал матросский танец не хуже любого из вас!
     Затем внимание его обратилось на мистера Джолтера,  который  удостоился
особых  знаков  расположения  и  обещания  вознаградить  его  за  заботы   и
благоразумие, с коим он надзирал за  воспитанием  и  нравственностью  нашего
героя. Гувернер был так растроган великодушием  своего  патрона,  что  слезы
струились у  него  по  щекам,  покуда  он  выражал  свою  признательность  и
величайшее удовлетворение, доставленное ему созерцанием  совершенств  своего
воспитанника.
     Тем временем Пайпс не забыл о полученном приказе. Появилась бочка пива,
ворота были открыты для всех желающих, дом освещен, и дано несколько  залпов
из патереро. Такое событие не преминуло привлечь внимание окрестных жителей.
В клубе  у  Танли  были  изумлены  пальбой,  которая  вызвала  разнообразные
умозаключения среди проницательных членов этого общества. Трактирщикзаметил,
что, по всей видимости, коммодора потревожили домовые, почему он и  приказал
дать сигнал тревоги, выстрелив из пушек, как сделал это двадцать лет  назад,
когда его посетила такая же беда. Сборщик акциза с веселой усмешкой высказал
опасение, не умер ли Траньон и не являются ли эти залпы по случаю его смерти
двусмысленными,  как  знак  скорби  или   радости   его   супруги.   Адвокат
предположил, что Хэтчуей женится  на  мисс  Пикль  и  что  свадьбу  отмечают
стрельбой и иллюминацией, а затем Гемэлиел проявил слабые признаки оживления
и заметил, что, быть может, сестра его разрешилась от бремени.
     Покуда они блуждали в лабиринте  догадок,  компания  крестьян,  которые
пили в кухне, отправилась разузнать причину стрельбы, поскольку ноги служили
им лучше, чем воображение.
     Услыхав, что во дворе стоит бочка крепкого пива и слуги  приглашают  их
выпить, они, вместо того чтобы вернуться в таверну  и  провести  там  вечер,
избавили себя  от  хлопот  и  расходов  и  встали  под  знамя  Тома  Пайпса,
председательствовавшего на пиру.
     Когда  весть  о  возвращении  Перигрина  распространилась  по  приходу,
священник и трое-четверо джентльменов, живших по соседству и расположенных к
нашему герою, тотчас явились в  крепость,  чтобы  принести  поздравления  по
случаю счастливого события, и  получили  приглашение  отужинать.  Изысканное
угощение было приготовлено под руководством мисс Джулии, прекрасной хозяйки,
а коммодор так развеселился, что, казалось, помолодел от радости.
     Среди тех, кто удостоил это празднество своим  присутствием,  находился
мистер Кловер, ухаживавший за  сестрой  Перигрина.  Столь  велика  была  его
страсть,  что,  покуда  остальные  гости  были  заняты  своими  кубками,  он
воспользовался минутой, когда наш герой  не  участвовал  в  разговоре,  и  в
любовном нетерпении стал молить, чтобы тот  не  препятствовал  его  счастью,
уверяя, что, поскольку позволяет ему его состояние, он готов  сделать  любую
дарственную запись в  пользу  молодой  леди,  которая  была  владычицей  его
сердца.
     Наш юноша учтиво поблагодарил его за  благородные  намерения  и  добрые
чувства к его сестре и сказал ему, что в настоящее время  не  видит  причины
препятствовать его желанию; что он разузнает о склонностях  самой  Джулии  и
побеседует с ним о способе  удовлетворить  его  желание,  но  покуда  просит
отложить обсуждение вопроса, столь важного для них  обоих.  Напомнив  ему  о
радостном событии, по случаю  которого  они  здесь  собрались,  он  с  такой
быстротой пустил по кругу бутылку, что веселье стало шумным и  несдержанным;
они то и дело разражались хохотом без всякой к тому причины, если не считать
кларета. За взрывами смеха последовало пенье вакхических  песен,  в  котором
сам старый джентльмен пытался принять  участие;  степенный  гувернер  щелкал
пальцами,  отбивая  такт,  а   приходский   священник   подпевал   с   самым
бессмысленным видом. К полуночи чуть ли не  все  были  пригвождены  к  своим
стульям, словно их удерживала какая-то  волшебная  сила,  и  это  неудобство
усугубилось еще тем, что все слуги в доме находились в таком  же  положении;
итак, им поневоле пришлось отдыхать сидя и клевать  носом,  и  вся  компания
напоминала сборище анабаптистов.
     На следующий день Перигрин беседовал со  своей  сестрой  о  предложении
мистера Кловера, который, как сказала она ему,  хотел  положить  на  ее  имя
четыреста фунтов и жениться на ней, не требуя никакого приданого. Затем  она
сообщила ему, что в его отсутствие несколько раз  получала  вести  от  своей
матери,  приказывавшей  ей  вернуться  в  отчий  дом,  но   она   отказалась
повиноваться этому распоряжению, следуя советам и настояниям своей  тетки  и
коммодора, совпадавшими с ее собственными желаниями,  ибо  у  нее  были  все
основания предполагать, что мать добивается  только  возможности  мучить  ее
суровым и жестоким обращением. Злоба этой леди  приняла  столь  непристойную
форму, что, увидав однажды свою дочь в  церкви,  она  встала  и  до  прихода
священника осыпала ее  язвительнейшими  ругательствами  в  присутствии  всех
прихожан.




     Удачно выдает замуж свою сестру. - Посещает Эмилию,  которая  принимает
его по заслугам

     Ее брат, полагая, что  предложением  мистера  Кловера  пренебрегать  не
следует, ибо и сердце Джулии склонялось в его пользу, сообщил об этом  дяде,
который с одобрения миссис Траньон заявил, что  весьма  доволен  ухаживанием
молодого человека, и изъявил желание сочетать их браком как можно скорее без
ведома ее родителей, к коим (вследствие противоестественной  их  жестокости)
она отнюдь не обязана питать уважение. Хотя наш герой разделял это мнение, а
влюбленный,   страшась   каких-либо   препятствий,   настойчиво    добивался
немедленного согласия своей владычицы, она, вопреки уговорам, не решалась на
столь  важный  шаг,  не  испросив  сначала  разрешения  отца,  но,  впрочем,
намеревалась следовать велениям своего сердца, если возражения отца окажутся
пустыми и неоправданными.
     Побуждаемый таким решением, ее поклонник навестил мистера  Гемэлиела  в
таверне и с величайшей почтительностью и  уважением  уведомил  его  о  своей
любви к его дочери, познакомил его  с  материальным  своим  положением  и  с
условиями дарственной записи, которую готов  был  сделать,  а  в  заключение
объявил, что женится на ней, не требуя приданого. Этот последний  пункт  как
будто произвел впечатление на отца, который учтиво его выслушал и обещал дня
через два дать окончательный ответ на его предложение. В  тот  же  вечер  он
посоветовался  с  женой,  которая,  возмутившись  при  мысли  о  предстоящей
независимости дочери,  начала  энергически  возражать  против  этого  брака,
называя его дерзкой затеей Джулии, задуманной с целью  оскорбить  родителей,
против коих она уже  совершила  грех  злостного  непослушания.  Короче,  она
прибегла к таким доводам, которые не только вооружили  ее  слабохарактерного
супруга против предложения,  вначале  им  одобренного,  но  и  побудили  его
добиваться приказа об аресте  его  дочери  ввиду  того,  что  она  готовится
вступить в брак без его ведома и согласия.
     Мировой судья, которому подано было это прошение,  не  мог  отказать  в
ордере; однако, будучи осведомлен  о  недоброжелательстве  матери,  которое,
наряду с  тупостью  Гемэлиела,  было  известно  всему  графству,  он  послал
сообщение о происшедшем в крепость, после чего у ворот были поставлены  двое
часовых, и в результате настойчивых просьб влюбленного, а также  по  желанию
коммодора, ее  брата  и  тетки  Джулия  была  выдана  замуж  без  дальнейших
проволочек. Обряд совершил мистер  Джолтер,  ибо  приходский  священник,  не
желая  наносить  обиды,  благоразумно  уклонился,  а  викарий  был   слишком
расположен к их врагам, чтобы участвовать в этой церемонии.
     Когда это семейное дело было улажено к удовольствию нашего героя, он на
следующий день проводил сестру в дом ее мужа, который тотчас написал  письмо
ее отцу, объясняя причины, побудившие его поступить вопреки воле последнего,
и огорчение миссис Пикль было беспредельно.
     Дабы  оградить  новобрачных  от  возможных  оскорблений,  наш   молодой
джентльмен и его друг Хэтчуей со своими приближенными прожили в доме мистера
Кловера  несколько  недель,  в  течение  которых  посетили  по  обычаю  всех
знакомых,  живших  в  окрестностях.  Когда  спокойствие  семьи  было  вполне
упрочено и брачный контракт заключен в присутствии старого коммодора  и  его
супруги,   которая   подарила   племяннице   пятьсот   фунтов   на   покупку
драгоценностей и платьев, мистер Перигрин не мог долее бороться со страстным
желанием увидать свою дорогую Эмилию и сообщил дяде, что назавтра собирается
тронуться в путь, чтобы навестить своего друга Гантлита, от коего давно  уже
не получал никаких известий.
     Старый джентльмен, пристально глядя ему в лицо, промолвил:
     - А! Будь проклято твое лукавство! Вижу, что  якорь  держит  крепко!  Я
полагал, что ты отчалишь и переменишь стоянку, а теперь понял:  если  парень
ошвартовался  возле  хорошенькой  девушки,  он  может  пустить  в  ход  свои
кабестаны и блоки, если пожелает, но скорее удастся ему поднять пик Тенериф,
чем якорь! Тысяча чертей!  Знай  я,  что  эта  молодая  особа  -  дочь  Нэда
Гантлита, я не давал бы сигнала прекратить преследование.
     Наш герой был не на шутку удивлен,  услыхав  такие  речи  коммодора,  и
тотчас заподозрил, что его друг  Годфри  уведомил  Траньона  об  этом  деле.
Вместо того чтобы выслушать  сей  благосклонный  отзыв  о  своей  страсти  с
восторженной радостью, какую испытывал бы он, если бы чувство  его  осталось
неизменным,   он   был   опечален   словами   коммодора    и    раздосадован
самонадеянностью  молодого  солдата,  открывшего  тайну,   ему   доверенную.
Раскрасневшись от этих мыслей, он сообщил Траньону, что никогда не  помышлял
всерьез о супружеской жизни, и, стало быть, если кто-то  сказал  ему,  будто
он, Перигрин, взял на себя такого рода обязательства, то это  ложь,  ибо  он
утверждает, что никогда не завязал бы таких связей без ведома его и  особого
разрешения.
     Траньон похвалил его за благоразумие и заметил, что  никто  не  говорил
ему о каких-то обещаниях,  связывавших  Перигрина  с  его  возлюбленной,  но
ухаживание его слишком бросалось в глаза, и посему следует предположить, что
намерения у него были честные, ибо он не допускает мысли, чтобы Перигрин был
негодяем, старавшимся обольстить  дочь  бравого  офицера,  который  верой  и
правдой служил своей родине.  Несмотря  на  такое  увещание,  каковое  Пикль
приписал  незнанию  света,  он  отправился  к  миссис  Гантлит,  обуреваемый
неблаговидными  чувствами  распутника,  который  жертвует   всем   в   угоду
овладевшей им страсти, и так как на  пути  его  лежал  Винчестер,  он  решил
навестить кое-кого из друзей, проживающих в этом городе. В  доме  одного  из
них ему сообщили, что в настоящее время  здесь  находится  Эмилия  со  своей
матерью, после чего он, извинившись, отказался от чая и,  следуя  полученным
указаниям, тотчас направился к ней.
     Приблизившись к ее двери,  он  не  почувствовал  того  трепета,  какой,
казалось бы, должен охватить влюбленного, не думал ни о  чем,  кроме  своего
тщеславия и гордости,  которым  благоприятствовала  данная  ему  возможность
отличиться, и вошел в дом своей Эмилии, как самодовольный  petit-maitre,  но
отнюдь не как почтительный поклонник, явившийся  к  предмету  своей  страсти
после разлуки, длившейся семнадцать месяцев.
     Молодая леди, будучи весьма  обижена  его  оскорбительным  молчанием  в
ответ на письмо ее брата, призвала на помощь всю свою гордость и стойкость и
благодаря счастливому  своему  нраву  с  таким  успехом  преодолела  печаль,
вызванную его равнодушием, что  могла  держать  себя  в  его  присутствии  с
напускным спокойствием и непринужденностью. Она даже порадовалась тому,  что
случайно он выбрал для своего  визита  тот  час,  когда  она  была  окружена
несколькими молодыми джентльменами, которые открыто  причисляли  себя  к  ее
поклонникам. Как только доложили о нашем кавалере, она воспользовалась всеми
кокетливыми ухищрениями, приняла самый веселый вид и постаралась смеяться  в
тот момент, когда он появился  в  дверях.  После  обмена  приветствиями  она
небрежно поздравила его с возвращением в Англию,  осведомилась  о  парижских
новостях и, не дожидаясь ответа, попросила одного из джентльменов продолжать
прерванное повествование о некоем комическом приключении.
     Перигрин улыбнулся про себя такому приему, ибо, будучи убежден  в  том,
что сердце ее всецело ему  предано,  объяснил  подобное  поведение  желанием
наказать его за невежливое молчание, покуда он был за  границей.  Исходя  из
этого предположения, он воспользовался парижскими уроками в искусстве  вести
беседу и начал рассыпать пустые комплименты, с такой  невероятной  быстротой
работая  языком,  что  соперники  его  онемели  от   изумления,   а   Эмилия
рассердилась, видя себя лишенной прерогативы ее пола. Однако он не прекращал
своей болтовни, покуда остальные гости не сочли нужным удалиться, после чего
свел все свои речи на любовь, которая ныне приняла облик,  совсем  непохожий
на тот, какой имела раньше. Вместо глубокого благоговения, которое испытывал
он прежде в ее присутствии,  вместо  целомудренного  чувства  и  деликатного
обхождения он смотрел  теперь  на  нее  глазами  распутника,  он  сгорал  от
необузданного желания, вел разговор, едва не преступая  границ  приличия,  и
пытался похитить  те  знаки  благосклонности,  которые  она  в  пору  нежных
взаимных признаний когда-то считала возможным ему дарить.
     Огорченная и обиженная этой явной  переменой  в  его  обхождении,  она,
однако,  не  стала  напоминать  о  прежнем  его  поведении  и  с  притворным
добродушием принялась подсмеиваться над его успехами в галантном искусстве и
ухаживании. Но, отнюдь не допуская тех вольностей, каких он  домогался,  она
не разрешила ему прикоснуться к  ней  и  даже  не  позволила  поцеловать  ее
прекрасную руку. Итак, изощрив свои таланты, он не пожал никаких  плодов  во
время этого свидания,  которое  длилось  целый  час,  и  узнал  только,  что
переоценил свою неотразимость и что  сердце  Эмилии  непохоже  на  крепость,
готовую сдаться на любых условиях.
     Наконец, ухаживание его было прервано приходом матери,  вернувшейся  из
гостей, и когда разговор стал  общим,  он  узнал,  что  Годфри  находится  в
Лондоне, добиваясь места лейтенанта, которое освободилось в том  полку,  где
он служил, и что мисс Софи живет дома со своим отцом.
     Хотя наш искатель приключений не имел при первом свидании того  успеха,
на какой рассчитывал, он не терял надежды завладеть крепостью, веря, что  со
временем там поднимется мятеж в его пользу,  и  в  течение  многих  дней  не
снимал осады, не  извлекая  никакой  выгоды  из  своего  упорства.  Наконец,
проводив обеих леди в их загородный дом, он начал смотреть на эту  авантюру,
как на зря потраченное время, и решил отказаться от атаки  впредь  до  более
благоприятного случая, ибо сейчас он горел желанием проявить в более высоких
сферах те способности, которые,  как  подсказывало  ему  тщеславие,  были  в
настоящее время плохо использованы.




     Он с любовью ухаживает за своим дядей  во  время  приступа  болезни.  -
Снова  едет  в  Лондон.  -  Встречается  со  своим  другом  Годфри,  который
соглашается сопровождать его в Бат; по пути туда они  обедают  с  человеком,
который занимает их любопытным повествованием о шайке авантюристов

     Приняв такое решение, он распрощался с Эмилией и ее  матерью,  ссылаясь
на неотложные дела, призывающие его в Лондон, и вернулся в крепость, оставив
добрую старую леди весьма озабоченной, а  дочь  взбешенной  его  поведением,
совершенно для них неожиданным, ибо Годфри сообщил им, что коммодор  отнесся
одобрительно к любви своего племянника.
     Наш герой застал своего  дядю  столь  страждущим  от  подагры,  которая
впервые затронула желудок, что жизнь его была в  великой  опасности,  а  вся
семья - в смятении. Посему он взял бразды правления в свои руки, вызвал всех
окрестных докторов и сам ухаживал за  ним  с  нежной  заботливостью,  покуда
болезнь,  длившаяся  две  недели,  не  была  побеждена  сильным   организмом
коммодора.
     Старый  джентльмен,  оправившись  от  недуга,   был   столь   растроган
поведением Перигрина, что готов был перевести на его имя все свое  состояние
и впредь зависеть от него, но  наш  юноша,  прибегнув  к  своему  влиянию  и
настойчивости, восстал против осуществления этого плана и  даже  убедил  его
написать завещание, в котором отнюдь не были забыты его друг Хэтчуей  и  все
прочие его приверженцы,  а  тетка  обеспечена  соответственно  ее  желаниям.
Уладив денежный вопрос, он  с  разрешения  дяди  выехал  в  Лондон,  поручив
предварительно ведение всех домашних дел мистеру Джолтеру и лейтенанту,  ибо
к тому времени миссис Траньон была  целиком  поглощена  своими  спиртуозными
интересами.
     Тотчас  по  приезде  в  Лондон  он  послал  записку  Гантлиту,   следуя
указаниям, полученным от его матери, а наутро сей молодой джентльмен  явился
к нему с визитом,  не  обнаруживая,  впрочем,  той  радости  и  тех  теплых,
дружеских чувств, каких  можно  было  ждать,  судя  по  прежним  их  близким
отношениям.  Да  и  сам  Перигрин  не  питал  к  солдату   того   искреннего
расположения, какое воодушевляло его прежде. Годфри, не  говоря  уже  о  той
обиде, которую нанес ему Пикль, не  поддержав  переписки  с  ним,  узнал  из
письма своей матери  о  невежливом  обхождении  юноши  с  Эмилией  во  время
последнего его пребывания в Винчестере, а наш молодой джентльмен, как мы уже
упоминали, был возмущен тем, что в его отсутствие солдат якобы  раскрыл  его
тайну коммодору. Они заметили взаимное охлаждение  при  встрече  и  обошлись
друг с другом с той сдержанной учтивостью, которая  свойственна  людям,  чья
дружба на ущербе.
     Гантлит сразу  угадал  причину  неудовольствия  Пикля  и  после  обмена
приветствиями воспользовался случаем оправдаться и, осведомившись о здоровье
коммодора, сообщил Перигрину, что в ту пору, корда он, возвращаясь из Дувра,
гостил в крепости, как-то вечером речь зашла  о  любовном  увлечении  нашего
героя, и старый джентльмен выразил  свои  опасения  по  поводу  этого  дела,
заметив  между  прочим,  что,  по-видимому,   предметом   его   любви   была
какая-нибудь ничтожная девка, которую  он  подцепил,  будучи  еще  школяром;
тогда мистер Хэтчуей уверил его, что молодая особа происходит из  прекрасной
семьи, одной из лучших в графстве, и, расположив его в ее пользу, отважился,
побуждаемый дружескими чувствами, объявить, кто она. Посему это разоблачение
не следует приписывать какой-либо другой причине, и он надеется,  что  Пикль
убедился в полной его непричастности к этому делу.
     Перигрин был чрезвычайно доволен тем, что его  вывели  из  заблуждения;
лицо его мгновенно прояснилось, церемонное обхождение уступило место обычной
фамильярности; он извинился за грубое пренебрежение письмом Годфри, каковое,
по его словам, было вызвано отнюдь не презрением или  охлаждением  дружеских
чувств, но вихрем юношеских развлечений, в результате которых он со  дня  на
день откладывал ответ, покуда не пустился в обратный путь.
     Молодой солдат удовлетворился этим объяснением,  а  так  как  намерения
Пикля по отношению к его сестре были все еще неясны и не высказаны, то он не
почитал  себя  в  настоящее  время  обязанным  выразить  по   этому   поводу
неудовольствие; у него хватило ума понять, что возобновление дружбы с  нашим
молодым джентльменом может вновь раздуть  то  пламя,  которое  почти  угасло
вследствие разнообразия новых впечатлений. Побуждаемый этими  чувствами,  он
отбросил всякую сдержанность, и отношения между ними вошли в прежнее  русло.
Перигрин поведал ему обо всех приключениях, в которых участвовал со  дня  их
разлуки, а он с неменьшим доверием рассказал о памятных событиях своей жизни
и между прочим сообщил, что после получения им  патента  на  офицерский  чин
отец его дорогой Софи, даже не полюбопытствовав о причине его повышения,  не
только стал относиться к нему лучше, но пришел ему на помощь и  даже  обещал
предоставить свой кошелек для приобретения лейтенантского чина, которого  он
в ту пору усиленно домогался; тогда как, если бы не удалось  ему,  благодаря
счастливой случайности, подняться до офицерского звания,  у  него  были  все
основания  предполагать,  что  сей  джентльмен  и  все  прочие  его  богатые
родственники позволили бы ему прозябать в неизвестности и нищете  и,  сделав
его несчастье поводом  для  упреков,  этим  оправдали  бы  свою  скупость  и
недружелюбие.
     Узнав  о  положении  дел  своего  друга,  Перигрин  готов  был  тут  же
предложить  ему  деньги,  дабы  ускорить  прохождение  его   патента   через
канцелярии; но, будучи слишком хорошо  знаком  со  щепетильным  его  нравом,
чтобы  проявлять  в  такой  форме  свое  расположение,   он   нашел   способ
представиться одному  из  джентльменов  из  военного  министерства,  который
вполне удовлетворился доводами, высказанными  им  в  пользу  друга,  и  дело
Годфри было закончено через несколько дней, хотя тот понятия не имел об этой
защите его интересов.
     К тому времени начался сезон в Бате, и наш искатель  приключений,  горя
желанием отличиться в этом городе, посещаемом светской публикой,  сообщил  о
своем намерении  отправиться  туда  своему  другу  Годфри,  которого  убедил
принять участие в этой поездке. Когда благодаря влиянию новых знатных друзей
Перигрина из полка был получен отпуск, двое приятелей выехали из  Лондона  в
почтовой карете, как всегда - в сопровождении камердинера и Пайпса,  которые
были теперь так же необходимы  нашему  путешественнику,  как  любой  из  его
органов.
     В харчевне, где они остановились пообедать, Годфри заметил человека,  с
задумчивым видом разгуливавшего в  одиночестве  по  двору,  и,  всмотревшись
пристальнее, признал в нем завзятого игрока, с которым встречался  прежде  в
Танбридже. В силу этого знакомства он  приветствовал  перипатетика,  который
тотчас его узнал и с  превеликим  огорчением  и  досадой  сообщил  ему,  что
возвращается  из  Бата,  где  его  ограбила  шайка   шулеров,   которым   не
понравилось, что он осмелился действовать за свой страх.
     Перигрин, чрезвычайно заинтересованный его рассказами,  надеясь  узнать
от этого искусника какие-либо занимательные и полезные факты, пригласил  его
к обеду и получил полное представление об образе жизни в Бате. Он узнал, что
в Лондоне находится большая  шайка  авантюристов,  которая  держит  агентов,
промышляющих шарлатанством во всех его видах на всем протяжении  английского
королевства, уступает этим агентам определенный процент с  барышей,  нажитых
их усердием и ловкостью, и отделяет большую часть в общий фонд, из  которого
черпают средства на снаряжение людей для разнообразных их занятий,  а  также
возмещение потерь, понесенных  при  их  авантюрах.  Одни,  чья  внешность  и
развитие  соответствуют,  по  мнению  шайки,  такой  задаче,  изощряют  свои
таланты, ухаживая за богатыми леди,  и  получают  для  этой  цели  деньги  и
костюмы, выдав предварительно одному из  вожаков  обязательства,  подлежащие
уплате  в  день  свадьбы,  на  определенную  сумму,  пропорциональную   тому
приданому, какое им предстоит получить.  Другие,  постигшие  науку  риска  и
некоторые тайные уловки, посещают места, где разрешены азартные игры; а  те,
кто изощрился в искусстве игры на  бильярде,  в  мяч  и  в  шары,  постоянно
подстерегают людей несведущих и  неосторожных  в  местах  этих  развлечений.
Четвертая разновидность посещает  скачки,  изучив  те  таинственные  приемы,
коими обманывают знатоков. Есть в этом обществе и  такие  личности,  которые
облагают контрибуцией беспутных жен и богатых старых вдов и вымогают деньги,
продавая свою любовь представителям  их  же  пола,  а  затем  угрожая  своим
поклонникам судебным преследованием. Но самую большую прибыль приносят им те
агенты, что упражняют свой ум в бесчисленных трюках за карточным  столом,  к
которому имеет доступ любой шулер, пользующийся самой дурной  репутацией,  и
где его любезно встречают даже  самые  знатные  и  почтенные  особы.  Помимо
прочих сведений, наш молодой джентльмен узнал, что эти агенты,  которыми  их
гость был ограблен и изгнан из Бата, держали  банк  против  всех  игроков  и
монополизировали выигрыш во всех видах игр. Затем он сказал  Гантлиту,  что,
если тот готов подчиниться его руководству, он вернется с ними и  осуществит
проект, который неизбежно разорит всю шайку за бильярдом, ибо ему  известно,
что Годфри превосходит их всех своим мастерством в этой игре.
     Солдат отказался от  участия  в  подобной  затее,  и  после  обеда  они
расстались; но так как между двумя приятелями зашел  разговор  о  полученных
ими  сведениях,  Перигрин  придумал  способ  наказать  этих  гнусных  врагов
общества, которые грабят своих ближних, и план этот был  осуществлен  Годфри
следующим образом.



     Годфри осуществляет в Бате план, благодаря  которому  разоряется  целая
шайка шулеров

     Вечером, по прибытии в Бат, Годфри, который для  этой  цели  весь  день
поддерживал в себе бодрый дух, отправился  в  бильярдную,  где  играли  двое
джентльменов, и начал предлагать пари с таким явным незнанием дела, что один
из авантюристов, здесь присутствовавших, воспылал  желанием  воспользоваться
его неопытностью и, когда бильярд освободился, предложил ему сыграть  партию
для развлечения. Солдат с видом самодовольного простофили  отвечал,  что  не
намерен тратить время даром, но, если тому угодно,  не  прочь  позабавиться,
поставив крону. Такая  готовность  очень  понравилась  авантюристу,  который
хотел убедиться в правильности своего  суждения  о  незнакомце,  прежде  чем
вести настоящую игру. Когда партия была  принята,  Гантлит  снял  кафтан  и,
начав игру с притворным воодушевлением, выиграл, так как противник  поддался
ему с целью подстрекнуть его к повышению ставки. Солдат умышленно  пошел  на
эту удочку, ставки были удвоены, и  снова  он  вышел  победителем  благодаря
попустительству своего партнера. Тогда он начал зевать  и  объявил,  что  не
стоит продолжать эту детскую забаву, после чего  его  партнер  с  притворным
раздражением крикнул, что готов поставить двадцать гиней.  Предложение  было
принято, и партию,  благодаря  потворству  Годфри,  выиграл  шулер,  который
старался изо всех сил,  опасаясь,  что  в  противном  случае  его  противник
откажется продолжать игру.
     После такого поражения  Годфри  притворился  взбешенным,  проклял  свою
неудачу, объявил, что стол с  наклоном  и  шары  катятся  неправильно,  взял
другой кий и с жаром  потребовал  удвоить  ставки.  Игрок,  якобы  неохотно,
подчинился его желанию и, выиграв два очка, предложил  поставить  сто  гиней
против пятидесяти. Ставки были приняты, и Годфри, снова  дав  ему  выиграть,
пришел в бешенство, разломал на куски свой кий, выбросил шары  в  окно  и  в
пылу негодования предложил противнику встретиться завтра, когда он  отдохнет
после утомительного  путешествия.  Такое  приглашение  было  весьма  приятно
игроку, который, воображая,  что  солдат  окажется  весьма  ценной  добычей,
уверил его, что не преминет явиться сюда на следующее утро, чтобы  дать  ему
реванш.
     Гантлит вернулся домой,  вполне  уверенный  в  своем  превосходстве,  и
обсудил с Перигрином дальнейшие шаги к осуществлению их замысла,  тогда  как
его  партнер  доложил  о  своей  удаче  членам  шайки,  которые  сговорились
присутствовать  на  решающем  состязании   с   целью   извлечь   выгоду   из
необузданного нрава незнакомца.
     Когда  обе  стороны  уладили,  таким   образом,   свои   дела,   игроки
встретились, как было условлено, и комната мгновенно наполнилась  зрителями,
которые  явились  сюда  случайно,  из  любопытства  или  с  умыслом.  Ставка
назначена была в сто фунтов, противники выбрали себе кии и сняли кафтаны,  а
один из рыцарей  этого  ордена  предложил  поставить  еще  сотню  на  своего
сообщника. Годфри тотчас поймал его на слове. Второй  представитель  той  же
шайки бросил ему вызов, утроив сумму, и его предложение встретило  такой  же
прием, к  изумлению  шайки,  чьи  надежды  расцвели  пышным  цветом.  Партия
началась, и когда  солдат  проиграл  первое  очко,  заговорщики  громогласно
предложили удвоить против него ставки, но никто не хотел рисковать, ставя на
человека, совершенно неизвестного. Когда же шулер  выиграл  и  второе  очко,
оглушительный  шум  подняли  не  только  члены  шайки,  но   и   почти   все
присутствующие, пожелавшие поставить два против одного на партнера Гантлита.
     Перигрин, здесь присутствовавший, видя,  что  аппетиты  заговорщиков  в
достаточной мере возбуждены, вдруг вмешался и  принял  все  пари  на  тысячу
двести фунтов, каковая сумма была немедленно  выложена  обеими  сторонами  в
звонкой монете и банкнотах; быть может, это  была  самая  серьезная  партия,
когда-либо игранная на бильярде. Гантлит, убедившись, что сделка  заключена,
в один миг отправил шар своего противника в лузу, хотя он  занимал  одно  из
тех положений, какие считаются невыгодными для игрока. Державшие  пари  были
несколько смущены  этим  фактом,  но,  впрочем,  утешились,  объяснив  успех
случайностью; после очередного удачного удара  лица  их  изменились,  и  они
ждали в мучительнейшем  напряжении  следующего  удара,  который  сделан  был
солдатом с исключительным мастерством, после чего кровь отхлынула от их лиц,
и из всех уст одновременно вырвалось восклицание:  "Дьявол!",  произнесенное
мрачным тоном и сопровождавшееся испуганными взглядами. Они были вне себя от
ужаса и изумления, видя, что  три  очка  выиграны  тремя  ударами  у  такого
искусного игрока, как их друг, и не без оснований заподозрили, что  все  это
было придумано заранее с целью их разорить. Исходя из  этого  предположения,
они переменили тон и попытались покрыть убытки, предлагая неравные  пари  за
Гантлита; но успех  этого  молодого  джентльмена  столь  повлиял  на  мнение
зрителей, что ни один не отважился поддержать его партнера, который, улучшив
свое положение  случайным  счастливым  ударом,  уменьшил  тревогу  и  оживил
надежды своих сторонников.  Но  эта  улыбка  фортуны  оказалась  мимолетной.
Годфри призвал на помощь все свое умение и ловкость и, доведя число очков до
десяти, позволил себе окинуть взглядом всех членов братства. Цвет лица  этих
мастеров принимал различные оттенки при каждом выигранном им очке: природная
окраска уступила место серой, затем белой, а из белой стала желтой,  которая
была стерта тонами красного дерева; а теперь, когда тысяча семьсот фунтов их
основного капитала зависели от одного-единственного удара,  они  уподобились
черномазым маврам, у которых от ужаса и  злобы  разлилась  желчь.  Природный
румянец, пылавший на щеках и на носу игрока, совершенно слинял, а прыщи  его
стали багровыми, словно  его  лицо  было  поражено  гангреной;  рука  начала
дрожать, и все тело сотрясалось с такой силой, что он принужден был  осушить
стакан бренди, чтобы привести в порядок свои нервы.  Впрочем,  эта  мера  не
возымела желаемого действия: он был столь взволнован, когда целился  в  шар,
что последний ударился не о тот борт и, отскочив под углом,  попал  прямо  в
среднюю лузу. Сей фатальный случай вызвал единодушные стоны,  словно  настал
конец мира; и вопреки той сдержанности,  какою  славятся  авантюристы,  этот
проигрыш произвел на них такое впечатление, что  каждый  по-своему  проявлял
весьма бурно свое волнение. Один возвел глаза к небу и закусил нижнюю  губу;
другой  грыз  себе  пальцы,  шагая  при  этом  по  комнате;  третий  изрыгал
богохульные проклятья, а тот, кто проиграл партию, улизнул, скрежеща зубами,
с  видом,  не  поддающимся  описанию,  и,  переступая   порог,   воскликнул:
"Чертовское надувательство, клянусь богом!"
     Победители, нанеся им оскорбление вопросом, не желают ли  они  еще  раз
испытать судьбу, унесли свой выигрыш с  самым  невозмутимым  видом,  хотя  в
действительности были вне себя от восторга, радуясь не  столько  завоеванной
добыче, сколько тому, что так удачно разрушили гнездо этих опасных злодеев.
     Перигрин, думая, что теперь ему представляется случай  услужить  другу,
не задевая его утонченного чувства чести, сказал ему по  возвращении  домой,
что наконец-то судьба дает ему возможность стать  независимым  или  хотя  бы
облегчить свое положение, купив на выигранные деньги патент командира  роты.
С  этими  словами  он  вручил  свою  часть  выигрыша  Гантлиту,  как  сумму,
принадлежащую ему по праву, и обещал написать о нем  некоей  знатной  особе,
которая в достаточной мере пользуется влиянием, чтобы  способствовать  столь
быстрому повышению по службе.
     Годфри поблагодарил его за доброе намерение, но  с  высокомерным  видом
отказался наотрез воспользоваться хотя бы частью тех  денег,  какие  выиграл
Пикль, и, казалось, был  обижен  таким  отношением,  столь  недостойным  его
репутации. Он даже не пожелал взять заимообразно сумму, не достающую ему для
покупки патента на чин командира пехотной роты, но возложил большие  надежды
на  дальнейшее  применение  тех  талантов,   которым   сопутствовало   столь
счастливое начало. Наш герой, видя, что он упорно  пренебрегает  собственной
выгодой, решил впредь руководствоваться в своих  дружеских  услугах  опытом,
познакомившим его с этим  щепетильным  педантизмом,  а  тем  временем  щедро
пожертвовал на богадельню из этих первых плодов счастливой  игры  и  отложил
двести фунтов на брильянтовые  серьги  и  кольцо  с  солитером,  которые  он
намеревался презентовать мисс Эмилии.




     Оба друга затмевают всех своих  соперников  в  галантном  обхождении  и
осуществляют занимательный план отмщения местным врачам

     Слух об их победе над шулерами тотчас распространился во всех кружках в
Бате, и когда наши искатели приключений появились в обществе,  люди  на  них
указывали пальцами и их почитали законченными художниками во  всех  плутнях,
которыми они не преминут заняться при первой же возможности. Впрочем,  такое
мнение о них не помешало им быть принятыми весьма радушно  на  всех  здешних
великосветских вечерах, потому что подобная репутация, как  я  уже  намекал,
неизменно служит на пользу ее обладателю.
     Итак, это первое их приключение явилось рекомендацией  для  общества  в
Бате, которое немало удивилось, когда ожидания его были обмануты  поведением
обоих приятелей, ибо, отнюдь не увлекаясь игрой, они скорее  ее  избегали  и
направили все свое внимание на галантные интриги, в коих наш герой  не  имел
соперников. Одной его внешности, не говоря  уже  о  прочих  качествах,  было
достаточно, чтобы пленить любую заурядную особу  женского  пола,  а  если  к
этому еще присоединялись искусные речи и вкрадчивое ухаживание, то перед ним
не  могли  устоять  даже  те,  кого  защищала  гордость,  благоразумие   или
равнодушие. Но среди всех нимф этого веселого местечка  он  не  встретил  ни
одной, которая могла бы оспаривать у Эмилии власть над его сердцем, а посему
он распределял  свое  внимание,  сообразуясь  с  тщеславием  и  прихотью;  в
результате он не прожил и двух недель в Бате, как уже перессорил между собой
всех леди и снабдил обильной пищей всех сплетников. Внешний его блеск вызвал
расспросы, рожденные завистью, которая, вместо того чтобы обнаружить  нечто,
его порочащее, имела несчастье убедиться, что молодой джентльмен  происходит
из хорошей семьи и является наследником большого состояния.
     Покровительство кое-кого  из  знатных  его  друзей,  прибывших  в  Бат,
подтвердило эти сведения, после чего знакомства с ним стали домогаться  и  с
большим усердием за ним ухаживали, а иные из представительниц женского  пола
делали ему такие  авансы,  что  он  был  весьма  удачлив  в  своих  любовных
интригах. Да и друг его Годфри удостоился таких же милостей; таланты  его  в
точности соответствовали женскому вкусу, а для  некоторых  особ  этого  пола
мускулистый его торс и могучее телосложение были более  привлекательны,  чем
изящная фигура его приятеля. Посему он величаво царил  среди  тех  красавиц,
которым перевалило  за  тридцать,  не  будучи  вынужден  заниматься  скучным
ухаживаньем, и считалось, что он способствует  действию  вод,  излечивая  от
бесплодия  некоторых  леди,  долгое  время  навлекавших  на  себя  упреки  и
недовольство своих супругов, тогда как Перигрин воздвиг свой трон среди тех,
кто страдал недугом  безбрачия,  начиная  с  бойкой  пятнадцатилетней  мисс,
которая с трепещущим сердцем вскидывает головой,  задирает  нос  и  невольно
хихикает  при  виде  красивого  молодого  человека,   и   кончая   степенной
двадцативосьмилетней девой, которая  с  жеманным  видом  разглагольствует  о
суетности красоты, безумии юности и доверчивости женщин и рассуждает в стиле
философа-платоника о дружбе, милосердии и здравом смысле.
     При таком разнообразии  характеров  победам  его  всегда  сопутствовали
зависть, вражда и вспышки ревности и злобы. Молоденькие  особы  не  упускали
случая  публично   унизить   более   зрелых,   обходясь   с   ними   с   той
презрительностью, какая, вопреки признанной привилегии возраста,  направлена
с согласия и попустительства людей против тех, кто имел несчастье попасть  в
разряд  старых  дев,  а  эти  последние  отвечали  на  враждебные   действия
хитроумным злословием, опиравшимся на опыт и изобретательность. Не проходило
дня, чтобы не распространилась какая-нибудь новая сплетня в  ущерб  той  или
другой из этих соперниц.
     Если  нашему  герою  случалось  в  Большом  зале  отойти  от  одной  из
моралисток, с которой он вел беседу,  его  тотчас  окружали  девицы  другого
лагеря, с ироническими улыбками упрекали в  жестокости  к  бедной  леди,  им
покинутой, умоляли его сжалиться над ее страданиями и,  устремив  взгляд  на
предмет их заступничества, дружно заливались смехом. С другой стороны,  если
Перигрин танцевал вечером с одной из молоденьких девиц, а поутру  являлся  к
ней с  визитом,  последовательницы  Платона  спешили  этим  воспользоваться,
изощряли свою фантазию, сопоставляли факты и, прибегая  к  лукавым  намекам,
рассказывали об этом  свидании  с  мельчайшими  подробностями,  не  имевшими
ничего общего с истиной. Они говорили, что если  девицы  решили  вести  себя
столь нескромно, то пусть считаются  с  опасностью  подвергнуться  осуждению
света; что та,  о  которой  идет  речь,  достаточно  великовозрастна,  чтобы
действовать более осмотрительно; и  удивлялись,  почему  ее  мать  разрешает
молодым людям приближаться к спальне, где дочь лежит раздетая в постели. Что
касается до слуг, подсматривающих в замочную скважину, то,  разумеется,  это
печальная случайность; однако следует остерегаться такого любопытства  и  не
давать прислуге поводов заниматься наблюдениями. Эти и подобные  соображения
передавались шепотом, по секрету тем, кто славился  своей  болтливостью,  и,
стало быть, спустя несколько часов, делались темой общего разговора,  а  так
как распространялись они с предписанием хранить тайну, то  почти  невозможно
было  проследить  клевету  до  ее  первоисточника,  ибо,  разоблачая  автора
сплетни, каждая особа, в этом деле замешанная, должна была  признаться  и  в
своем вероломстве.
     Перигрин,  вместо  того  чтобы  прекратить  это  соревнование,   скорее
разжигал его,  искусно  распределяя  свое  внимание  между  соперницами;  он
прекрасно знал, что, сосредоточив свой интерес на одном предмете, он  вскоре
лишится того удовольствия, с  каким  наблюдал  их  распрю,  ибо  обе  партии
соединятся против общего врага, и его избранницу  будет  преследовать  целая
коалиция. Он заметил, что  среди  тайных  агентов  злословия  никто  так  не
усердствовал, как врачи - разновидность  животных,  которые  обитают  здесь,
подобно воронам, кружащимся над трупом, и навязывают  свои  услуги,  подобно
перевозчикам  у  Хангерфордской   лестницы.   Большинство   из   них   имеет
корреспондентов в Лондоне, которые занимаются тем, что  наводят  справки  об
истории, характере  и  слабостях  каждого  отправляющегося  в  Бат  лечиться
водами; а если им не удается приобрести влияние и до отъезда этих  пациентов
порекомендовать  им  своих  друзей-медиков,  они  все-таки  могут   снабдить
последних предварительно собранными сведениями, дабы врачи использовали  эти
сообщения себе во благо. Прибегая к таким  средствам,  а  также  к  лести  и
наглости,  доктора  часто  втираются  в  доверие  к  незнакомым   людям   и,
приноравливаясь к их наклонностям, делаются незаменимыми и  потворствуют  их
страстям. Благодаря связи с аптекарями и сиделками они осведомлены обо  всех
интимных  событиях  в  любой  семье  и  потому  имеют  возможность   утолять
мстительное чувство затаенной обиды, рассеивать сплин брюзгливых  больных  и
разжигать дерзкое любопытство.
     Предаваясь таким занятиям, частенько затрагивавшим репутацию наших двух
искателей приключений, вся эта  компания  навлекла  на  себя  неудовольствие
Перигрина, который после неоднократных совещаний со  своим  другом  измыслил
план, приведенный в исполнение следующим образом. Среди лиц, посещавших  зал
лечебных вод, был один старый офицер, чей  нрав,  от  природы  нетерпеливый,
стал злобным и  раздражительным  вследствие  постоянных  приступов  подагры,
которая  почти  лишила  его   возможности   передвигаться.   Он   приписывал
застарелость своей болезни преступной небрежности врача, лечившего его в  ту
пору, когда он страдал от последствий злосчастной любви; и это предположение
внушило ему непреодолимую  антипатию  ко  всем  представителям  медицинского
искусства, еще  прочнее  укрепившуюся  после  замечания  одного  приятеля  в
Лондоне,   который    сказал    ему,    что    доктора    в    Бате    имеют
обыкновениеотговаривать  своих  пациентов  от  пользования  водами  с  целью
затянуть лечение и умножить число посещений.
     С таким предубеждением он приехал в Бат и, сообразуясь с полученными им
указаниями общего характера, пользовался водами без врачебного  руководства,
не упускал случая выразить словами и жестами свою ненависть  и  презрение  к
сынам Эскулапа и даже придерживался  режима,  резко  противоречившего  тому,
какой они, как было ему известно, предписывали другим больным,  находившимся
как будто в таком же положении, как он. Но  он  не  извлек  пользы  из  этой
системы, которая в иных случаях, быть может, и оказалась бы  благодетельной.
Боли его не только не утихали, но с каждым днем становились  более  острыми;
и, наконец, он принужден был не вставать с постели, где и лежал,  ругаясь  с
утра до ночи и с ночи  до  утра,  хотя  решил  тверже,  чем  когда-либо,  не
отступать от первоначальных методов.
     В разгар этой пытки, над которой подшучивал весь город, ибо слух о  ней
распространился благодаря усердию врачей, радовавшихся его беде, Перигрин  с
помощью мистера Пайпса нанял деревенского  парня,  явившегося  на  рынок,  и
поручил ему рано  поутру  сбегать  ко  всем  местным  врачам  по  очереди  и
пригласить их как можно скорее к полковнику. После такого призыва все ученые
мужи всполошились; трое самых проворных  явились  одновременно,  но,  вместо
того чтобы обменяться приветствиями, каждый пытался  войти  первым,  и  весь
триумвират застрял в дверях. Покуда они стояли, притиснутые  друг  к  другу,
появились двое их собратьев, мчавшихся к той  же  цели  со  всею  скоростью,
какую бог позволил им развить; тогда трое первых  вступили  в  переговоры  и
порешили друг друга поддерживать. Придя к такому соглашению, они  проскочили
в дверь и, осведомившись о пациенте, узнали, что он только что заснул.
     Получив эти сведения, они завладели его передней  и  закрыли  дверь,  а
остальные члены корпорации размещались по мере своего прибытия снаружи,  так
что коридор и лестница до входной двери  были  битком  набиты,  и  обитатели
дома, равно как и слуга полковника, онемели от изумления. Трое главарей этой
ученой шайки, укрепившись на своем посту, тотчас  начали  обсуждать  болезнь
пациента, которую каждый из них якобы изучил с  величайшей  заботливостью  и
усердием.  Тот,  кто  высказал  свое  мнение  первым,  определил  недуг  как
застарелый артрит; второй заявил, что  это  не  что  иное,  как  хронический
сифилис, а третий поклялся, что  это  запущенная  цынга.  Эти  разнообразные
мнения были подкреплены всевозможными цитатами из медицинских  авторов,  как
древних, так и новых, но цитаты оказались недостаточно  бесспорными  или  во
всяком случае не настолько точными, чтобы решить спор, ибо много есть ересей
в медицине, как и в религии, и каждая секта может цитировать отцов церкви  в
подтверждение догматов, ею исповедуемых. Короче, прения стали столь бурными,
что не только встревожили собратьев на лестнице, но  и  разбудили  пациента,
задремавшего впервые за десять суток. Будь он здоров, он поблагодарил бы  их
за шум, заставивший его очнуться, ибо в таком случае он избавился бы от  мук
адского пламени, которые, снилось ему,  он  претерпевает.  Но  этот  ужасный
кошмар был вызван тем впечатлением, какое произвела на мозг невыносимая боль
в суставах, и потому, когда он проснулся, страдания не только  не  ослабели,
но скорее усилились от остроты ощущения; в то же время беспорядочные крики в
соседней комнате коснулись его слуха, он  подумал,  что  сон  его  сбывается
наяву, и,  в  отчаянии  схватив  колокольчик,  находившийся  возле  кровати,
принялся звонить весьма энергически и настойчиво.
     Этот сигнал мгновенно прекратил диспут трех докторов,  которые,  узнав,
что он проснулся, бесцеремонно ворвались к нему в спальню; двое схватили его
за плечи, а третий приложил руку к его виску. Не успел пациент опомниться от
изумления, овладевшего  им  при  этом  неожиданном  вторжении,  как  комната
наполнилась остальными учеными мужами, которые вошли вслед за  камердинером,
явившимся на зов своего господина, и кровать немедленно была окружена  этими
зловещими  слугами  смерти.  Полковник,  видя  вокруг  себя  такое   сборище
глубокомысленных физиономий  и  фигур,  к  которым  он  всегда  относился  с
величайшей ненавистью и омерзением, пришел в неописуемое бешенство,  и  гнев
одушевил его в такой мере, что хотя  язык  и  отказывался  ему  служить,  но
остальные его члены  стали  выполнять  свои  функции.  Он  вырвался  из  рук
триумвирата, с удивительным проворством  вскочил  с  постели,  схватил  свой
костыль и с такой силой опустил его на одного из  докторов  как  раз  в  тот
момент, когда тот наклонился, чтобы исследовать мочу пациента, что его парик
с бантом на косичке упал в горшок, а сам он без чувств рухнул на пол.
     Это многозначительное выступление смутило всю  братию;  каждый  как  бы
инстинктивно  повернулся  к  двери,  а   так   как   всеобщему   отступлению
препятствовали усилия отдельных лиц, поднялась суматоха и оглушительный шум,
ибо  полковник,  отнюдь  не  исчерпав  своей  удали  этим  первым  подвигом,
размахивал оружием с удивительной энергией и ловкостью, и вряд ли кто из них
избежал знаков его неудовольствия, после чего бодрость изменила ему,  и  он,
совершенно  обессиленный,  снова  опустился  на  кровать.   Пользуясь   этой
передышкой,  расстроенные  ученые  мужи  подобрали  свои  шляпы  и   парики,
слетевшие во время стычки, и,  заметив,  что  враг  слишком  ослабел,  чтобы
возобновить атаку, дружно подняли крик и громогласно пригрозили ему судебным
преследованием за столь возмутительное нападение.
     Меж тем вмешался хозяин дома;  осведомившись  о  причине  переполоха  и
узнав о происшедшем от потерпевших, которые дали ему также понять,  что  все
они  были  вызваны  поутру  к  полковнику,  он  объявил  им,  что  их  надул
какой-нибудь озорник, ибо его жилец и не помышлял о том, чтобы  советоваться
с кем бы то ни было из медиков.
     Потрясенные этими словами, они мгновенно  перестали  горланить;  каждый
тотчас понял,  что  его  провели,  и,  потерпев  поражение,  они  потихоньку
улизнули с превеликим стыдом и смущением. Перигрин и его  друг,  которые  не
преминули  появиться  якобы  случайно  в  этих  краях,   остановились,   как
вкопанные, при виде столь необычайного шествия и  любовались  физиономией  и
плачевным состоянием каждого выходившего. Мало того, они даже подошли к тем,
кто был наиболее опечален своим положением,  и  лукаво  начали  донимать  их
вопросами о необычайном сборище; затем, получив сведения от хозяина  дома  и
от лакея полковника, они сделали пострадавших посмешищем всего  города.  Так
как виновникам потехи немыслимо было скрыться от  неутомимого  расследования
врачей, они не утаили своего участия в этом деле, хотя и постарались сделать
это таким манером, чтобы не подать повода к судебному преследованию.




     Перигрин укрощает знаменитого Гектора и встречает странного человека  в
доме одной леди

     Среди тех, кто неизменно проводил  сезон  в  Бате,  был  один  человек,
который, после нищенского существования, скопил благодаря своему  усердию  и
мастерской игре в карты около пятнадцати тысяч фунтов и, несмотря на  дурную
свою репутацию, снискал такое расположение так называемого лучшего общества,
что принимал самое близкое участие почти во всех  увеселениях,  устраиваемых
его представителями.  Был  он  гигантского  роста  и  имел  весьма  свирепую
физиономию; грубый от природы, он стал после всех своих похождений и успехов
нестерпимо наглым и тщеславным. Благодаря зверскому своему  лицу  и  смелому
поведению он приобрел  репутацию  неустрашимого  храбреца,  каковую  укрепил
многими подвигами, усмирив самых  высокомерных  героев  своего  братства;  и
теперь он царил в Бате, словно Гектор, пользуясь неоспоримым авторитетом.
     С этим баловнем фортуны начал Перигрин играть однажды вечером в карты и
с таким успехом, что не мог  не  уведомить  друга  о  своей  удаче.  Годфри,
выслушав описание несчастливого  игрока,  тотчас  признал  в  нем  человека,
которого знавал в Танбридже, и, заявив Пиклю, что это шулер чистейшей  воды,
посоветовал  ему  воздержаться  от  дальнейшего  общения  с  таким   опасным
партнером, который, по его утверждению, позволил  Пиклю  выиграть  небольшую
сумму с той целью, чтобы Пикль в следующий раз  проиграл  сумму  значительно
большую.
     Наш молодой джентльмен оценил этот совет; хотя он и предоставил  игроку
возможность возместить  потерю,  когда  тот  на  следующий  день  потребовал
реванша, однако наотрез отказался продолжать игру после  того,  как  партнер
отыгрался. Последний, почитая его за  вспыльчивого,  легкомысленного  юношу,
попытался воспламенить его гордость, с целью продолжить игру, отозвавшись об
его   мастерстве   презрительно   и   с   пренебрежением,   и,   наряду    с
другимисаркастическими замечаниями, посоветовал ему вернуться в школу  и  не
притязать на соревнование  с  мастерами  игры.  Наш  герой,  взбешенный  его
высокомерием, отвечал с большим жаром, что почитает себя достойным играть  с
людьми чести, которые играют без обмана, и выразил надежду, что всегда будет
считать позорным делом изучать и применять трюки профессионального игрока.
     - Кровь и гром! Вы имеете в виду  меня,  сэр?  -  крикнул  сей  артист,
придав своей физиономии самое грозное выражение.  -  Проклятье!  Я  перережу
горло любому негодяю,  который  дерзнет  предположить,  что  я  играю  менее
честно, чем любой дворянин в королевстве. И я требую, чтобы вы  объяснились,
сэр,  иначе  -  клянусь  преисподней!  -  я  буду   настаивать   на   другом
удовлетворении!
     Перигрин (чья кровь к тому времени закипела) отвечал, не колеблясь:
     - Ну, что ж! Я не считаю ваше требование неразумным, объяснюсь с полной
откровенностью и скажу вам, что, опираясь на бесспорный авторитет, я  считаю
вас бесстыжим мерзавцем и плутом.
     Гектор был столь удивлен и ошеломлен этим  недвусмысленным  заявлением,
которое, по его мнению, никто не посмел бы сделать в его присутствии, что  в
течение нескольких минут не мог опомниться и, наконец, шепотом бросил нашему
герою вызов на дуэль, каковой и был принят.
     Когда они явились утром на место поединка, игрок, скривив физиономию  в
устрашающую гримасу, выступил вперед со шпагой чудовищной длины  и,  став  в
позицию, грозно крикнул:
     - Обнажите шпагу, черт бы вас побрал, обнажите шпагу! Сейчас я отправлю
вас к праотцам!
     Юноша  не  замедлил  исполнить  его  желание;  оружие  было   мгновенно
выхвачено из ножен, и он бросился в атаку с таким пылом и так  искусно,  что
противник, с великим трудом парировав первый  удар,  отступил  на  несколько
шагов и открыл переговоры, стараясь внушить юноше, что тот поступает  крайне
опрометчиво  и  безрассудно,   принуждая   человека,   пользующегося   такой
репутацией,  как  он,  покарать  нашего  героя  за  дерзость;  но,  чувствуя
сострадание к молодости Перигрина, он  готов  его  пощадить,  если  Перигрин
отдаст свою шпагу и обещает публично просить прощения за  нанесенную  обиду.
Пикль был до такой степени возмущен этой  беспримерной  наглостью,  что,  не
удостаивая дать ответ, швырнул шляпу в лицо противнику и возобновил атаку  с
такою неустрашимостью и проворством, что игрок, видя  неминуемую  опасность,
обратился в бегство и с невероятной  быстротой  помчался  по  направлению  к
дому, преследуемый по пятам  Перигрином,  который,  вложив  шпагу  в  ножны,
осыпал его на бегу камнями и заставил его в тот же день бежать из Бата,  где
он так долго пользовался неограниченной властью.
     Благодаря этому подвигу, вызвавшему изумление всего  общества,  которое
до сей поры  считало  беглеца  героическим  смельчаком,  у  нашего  искателя
приключений создалась репутация человека, выдающегося  во  всех  отношениях,
хотя он своим поступком доставил  неудовольствие  многим  светским  щеголям,
которые  ранее  состояли  в  тесной  дружбе  с  изгнанным  игроком  и   были
раздосадованы  его  унижением,  словно  это  несчастье   постигло   человека
достойного. Впрочем,  этих  великодушных  покровителей  было  очень  немного
сравнительно с теми,  кто  остался  доволен  исходом  дуэли,  ибо  за  время
пребывания в Бате они были либо оскорблены, либо обмануты задирой. К тому же
этот пример доблести нашего героя не был неприятен батским леди, из коих  не
многие могли теперь устоять перед столькими талантами. В самом деле, и он  и
его друг Годфри не встретили бы затруднений в выборе очаровательной спутницы
жизни; но сердце Гантлита было уже  отдано  Софи,  а  Пикль,  занятый  своею
любовью к Эмилии, более сильной, чем он  сам  предполагал,  отличался  таким
непомерным честолюбием, что его не удовлетворила  бы  победа  над  любой  из
женщин, встреченных им в Бате.
     Поэтому он делал  визиты  без  разбора,  преследуя  одну  лишь  цель  -
позабавиться; и хотя  гордости  его  льстили  авансы  прекрасного  пола,  им
плененного, он и  не  помышлял  о  том,  чтобы  преступить  границы  простой
галантности,  и  заботливо  избегал  интимных  объяснений.   Но   наибольшее
удовольствие доставили ему сведения о  скрытых  подробностях  частной  жизни
окружающих лиц, полученные им от одного замечательного человека,  с  которым
он познакомился следующим образом.
     Явившись с визитом  в  дом  одной  леди,  он  был  поражен  наружностью
старика, который едва успел войти в комнату, как хозяйка дома очень  любезно
попросила одного из присутствовавших здесь остряков поднять на смех  старого
дурака. Сей petit-maitre, гордясь поручением, подошел к старику, у  которого
физиономия была весьма своеобразная и  значительная,  и,  приветствовав  его
изысканными поклонами, обратился к нему с такими словами:
     - К вашим услугам, старый мерзавец! Надеюсь, я буду иметь честь  видеть
вас повешенным. Ей-богу, ваши заплывшие глаза, впалые щеки  и  беззубый  рот
производят отвратительное впечатление. Как, вы делаете глазки  леди,  старый
вы распутник? Да, да, мы замечаем ваше подмигивание,  но,  черт  возьми,  вы
должны удовольствоваться судомойкой!  Вижу,  что  вам  хочется  сесть.  Ваши
слабые ноги дрожат под  непосильным  грузом.  Но  придется  вам  вооружиться
терпением,  старый  козел!  Будь  я  проклят,  если  не  хочу  еще   немного
поиздеваться над вами!
     Гостей так позабавила эта речь, произнесенная с  гримасами  и  жестами,
что они разразились громким смехом, притворяясь, будто он вызван  обезьяной,
сидевшей на цепочке в комнате; когда же хохот  замер,  остроумец  возобновил
атаку:
     - Кажется, у вас хватило глупости подумать, что этот смех  относился  к
обезьяне. Да, она здесь, и  советую  вам  обратить  на  нее  внимание:  черт
побери, она вам родня! Но смеялись-то над вами, и вы  должны  возблагодарить
небо за то, что оно сделало вас таким забавным.
     В то время как он произносил эти остроумные  фразы,  старый  джентльмен
отвешивал поклоны то ему,  то  обезьяне,  которая  как  будто  ухмылялась  и
тараторила, словно передразнивая щеголя; а затем с лукавым  и  торжественным
видом он проговорил:
     - Джентльмены, так как я не имею чести разуметь  ваши  комплименты,  вы
поступили бы гораздо лучше, если бы осыпали ими друг друга.
     С этими словами он сел и с удовольствием наблюдал, как  смех  обратился
против зачинщика, который был смущен и пристыжен  и  через  несколько  минут
покинул комнату, пробормотав при этом:
     - Будь я проклят, старик начинает грубить!
     В то время как Перигрин молча дивился этой необычайной  сцене,  хозяйка
дома, заметив его изумление, объяснила ему, что дряхлый посетитель  страдает
полной глухотой, что зовут  его  Кэдуоледер  Крэбтри,  нрав  у  него  крайне
мизантропический,  а  в  обществе  его  принимают  лишь   потому,   что   он
способствует  увеселению  своими  саркастическими  замечаниями  и  забавными
промахами, которые  совершает  вследствие  своего  недуга.  И  нашему  герою
недолго пришлось ждать того, чтобы  этот  странный  субъект  обнаружил  свой
нрав. Каждая его фраза была насыщена желчью;  и  сатирический  его  характер
сказался   не   в   общих   рассуждениях,   но   в   различных   замечаниях,
свидетельствовавших о весьма эксцентрическом и своеобразном уме.
     Среди лиц, присутствовавших на этой ассамблее, был один молодой офицер,
который, добившись с помощью подкупа избрания в нижнюю палату, почитал своим
долгом рассуждать о делах государственной важности и  в  результате  угостил
собравшихся сообщением о тайной экспедиции, которую  деятельно  подготовляют
французы, и заверил их, что слыхал об этом от  самого  министра,  коему  эти
сведения были переданы одним из его заграничных агентов.  Подробно  описывая
вооруженные силы, он  заявил,  что  у  французов  стоят  наготове  в  Бресте
двадцать линейных кораблей, снабженных командой и провиантом, которые должны
отплыть в Тулон, где к ним присоединится еще столько же кораблей, после чего
они приступят к выполнению  плана,  который,  по  его  словам,  не  подлежит
разглашению,
     Вскоре после того, как эти известия  были  доведены  до  сведения  всех
присутствующих, кроме  мистера  Крэбтри,  страдавшего  глухотой,  одна  леди
обратилась к этому цинику  и,  прибегнув  к  особой  азбуке,  -  соединяя  и
располагая определенным образом пальцы, - спросила его, не слыхал ли  он  за
последнее время какой-нибудь из ряда вон  выходящей  новости.  Кэдуоледер  с
обычной своей учтивостью отвечал, что, по-видимому,  она  принимает  его  за
придворного или за шпиона, ибо вечно досаждает ему этим вопросом.  Затем  он
стал разглагольствовать о дурацком любопытстве рода человеческого,  которое,
по его словам, проистекает либо из праздности, либо от отсутствия мыслей,  и
повторил чуть ли ни слово в слово сообщение офицера; это сообщение он назвал
необоснованным и нелепым слухом,  пущенным  каким-то  невежественным  фатом,
который вздумал поважничать и заслужил доверие  лишь  тех,  кто  понятия  не
имеет о политике и военных силах французского народа.
     В подтверждение своих слов он попытался доказать, сколь невозможно было
бы для французов снарядить хотя бы треть такого флота в столь  краткий  срок
после потерь, понесенных ими на войне, и подкрепил свои  доводы  заявлением,
что гавани Бреста и Тулона, насколько ему известно,  не  могут  в  настоящее
время выслать эскадру из восьми линейных кораблей.
     Член  парламента,  который  был  вовсе  незнаком  с  этим  мизантропом,
услыхав, с каким презрением относятся к его словам, почувствовал смущение  и
досаду и, повысив голос, начал с великим жаром  и  волнением  защищать  свою
правоту, присовокупляя к своим доводам красноречивые обвинения, направленные
против наглости и  грубости  предполагаемого  противника,  который  сидел  с
невыносимо  хладнокровным  видом,  пока  терпение  офицера   не   истощилось
окончательно. И тогда, к крайнему своему  раздражению,  он  узнал  о  полной
глухоте своего противника, который, по всей вероятности, не услышит и  трубы
страшного суда, если предварительно не будет исцелен его орган слуха.




     Он поддерживает  знакомство  с  мизантропом,  который  удостаивает  его
кратким рассказом о своей жизни

     Перигрин остался чрезвычайно доволен этим неожиданным отпором,  который
был дан столь кстати,  что  он  вряд  ли  мог  почитать  его  случайным.  На
Кэдуоледера он смотрел как на величайшую диковинку и так  ловко  поддерживал
знакомство со стариком, что не  прошло  и  двух  недель,  как  заслужил  его
доверие. Когда они прогуливались однажды в поле, мизантроп  открылся  ему  в
таких выражениях:
     - Хотя знакомство наше непродолжительно, вы должны были заметить, что я
проявляю к вам  не  совсем  обычное  доброжелательство,  которое,  могу  вас
уверить, вызвано не вашими талантами и не старанием вашим угодить  мне,  ибо
первым я не придаю значения,  а  второе  вижу  насквозь.  Но  есть  в  вашем
характере нечто, указывающее на закоренелое презрение к обществу, и, как мне
известно, вы сделали несколько удачных попыток выставить одну  половину  его
на посмешище другой. Опираясь на  эту  уверенность,  я  предлагаю  вам  свои
советы и помощь для осуществления других проектов того же порядка;  и,  дабы
вас убедить, что таким  союзом  пренебрегать  не  следует,  я  расскажу  вам
вкратце историю своей жизни, которая будет опубликована после моей смерти  в
сорока семи томах, мною самим составленных.

     "Я родился милях в сорока отсюда, и родители мои, для поддержания чести
древнего рода, оставили все свое состояние моему старшему брату, так  что  я
вряд ли что-нибудь унаследовал от отца, кроме солидной дозы желчи, каковой я
обязан весьма многими приключениями, которые не всегда оканчивались для меня
благополучно.  Восемнадцати  лет  от  роду  я  был  отправлен  в   город   с
рекомендательным письмом к некоему пэру, который целых  семь  лет  ухитрялся
тешить меня обещанием патента на офицерский чин; и не исключена  возможность
что настойчивость моя принесла бы богатые  плоды,  не  будь  я  арестован  и
заключен в Маршелси моим квартирохозяином, на чьи средства я жил  в  течение
трех лет, после того как отец отрекся от меня как от лентяя  и  бездельника.
Там я провел  полгода  среди  заключенных,  не  имевших  никаких  средств  к
существованию,  кроме  случайных  подаяний,  и   завязал   весьма   полезные
знакомства, которые сослужили мне  службу  в  последующей  моей  беспокойной
жизни.
     Как  только  меня  выпустили  на  основании  парламентского   акта   об
освобождении несостоятельных должников, я явился  в  дом  своего  кредитора,
которого немилосердно избил дубинкой; и, не  желая  оставлять  незаконченным
то, что надлежало мне сделать, я тотчас отправился в  Вестминстер-холл,  где
ждал, покуда не вышел мой патрон, и угостил его ударом,  после  которого  он
упал без памяти на мостовую. Но отступление мое оказалось менее удачным, чем
было мне желательно. Носильщики портшезов и лакеи мгновенно окружили меня  и
обезоружили; я был препровожден в Ньюгет  и  закован  в  кандалы;  а  весьма
проницательный джентльмен, председательствовавший в суде при  разборе  моего
дела, признал меня виновным в уголовном преступлении и предрек, что  я  буду
приговорен к заключению в Олд-Бейли. Однако его пророчество не  оправдалось,
ибо никто не преследовал меня судебным порядком в следующую сессию, и я  был
освобожден по предписанию суда. Невозможно рассказать за один день обо  всех
замечательных  похождениях,  в  которых  я  принимал   участие.   Достаточно
упомянуть, что я перебывал  во  всех  тюрьмах,  осужденный  на  всевозможные
сроки. Я бежал из всех узилищ по сю сторону Темпл-Бара. Ни один бейлиф в дни
моей безрассудной молодости не осмеливался привести в исполнение  приказ  об
аресте, не имея при себе дюжины помощников; и сами судьи трепетали, когда  я
стоял перед ними.
     Однажды меня изувечил возчик, с которым я повздорил, потому что он надо
мной издевался; череп  мой  был  рассечен  ножом  мясника  при  подобных  же
обстоятельствах. Меня пять раз протыкали насквозь шпагой, а пистолетная пуля
лишила меня кончика левого уха. После одного из таких поединков,  когда  мой
противник упал мертвым, у меня  хватило  ума  бежать  во  Францию;  а  через
несколько дней по прибытии  моем  в  Париж  я  завязал  беседу  с  какими-то
офицерами о политике, и когда разгорелся спор, я вышел из терпенья  и  столь
неуважительно отозвался о grand monarque {О великом монархе (франц.).},  что
на следующее утро был посажен в Бастилию в силу  lettre  de  cachet.  Там  я
провел несколько месяцев, лишенный всякого общения с разумными существами, -
обстоятельство, не вызывавшее у меня сожалений, ибо  тем  больше  оставалось
времени для обдумывания способов отомстить тирану, который заключил  меня  в
тюрьму, и негодяю, который донес о том, что  было  мною  сказано  в  частной
беседе. Но устав,  наконец,  от  этих  бесплодных  размышлений,  я  поневоле
отвлекся от мрачных своих мыслей и завязал знакомство с прилежными  пауками,
которые развесили в моей темнице свои искусные плетения.
     Я следил за их работой с  таким  вниманием,  что  вскоре  постиг  тайну
тканья и обогатился многими полезными наблюдениями и соображениями  об  этом
искусстве, из коих составится весьма любопытный трактат, который  я  намерен
завещать Королевскому обществу на благо нашей шерстяной мануфактуры, с целью
скорее увековечить свое имя, чем оказать услугу родине. Ибо, слава  богу,  я
отучился от всех подобных привязанностей и смотрю на себя как  на  человека,
мало чем обязанного какому бы  то  ни  было  обществу.  Хотя  я  пользовался
неограниченной властью над этим длинноногим народом и  присуждал  награды  и
наказания  каждому  по  заслугам  его,  однако  мне  начало  надоедать   мое
положение; и однажды, когда природные мои наклонности одержали верх, подобно
огню, которому долго не  давали  разгореться,  я  обратил  свое  негодование
против моих ни в чем неповинных подданных и в одно мгновение уничтожил  весь
их род. Когда я занимался этим всеобщим избиением, тюремщик, приносивший мне
пищу, открыл дверь и, видя меня в припадке бешенства, пожал плечами, оставил
полагавшуюся мне еду и вышел, говоря: "Le pauvre diable! La tete lui tourne"
{Бедняга! Он  рехнулся  (франц.).}.  Как  только  утих  мой  гнев,  я  решил
использовать эту догадку тюремного сторожа и с того дня  начал  притворяться
сумасшедшим с таким  успехом,  что  не  прошло  и  трех  месяцев,  как  меня
выпустили из Бастилии и сослали на галеры, где, по  их  предположениям,  мои
телесные силы могли сослужить службу, хотя  умственные  способности  и  были
расстроены. Прежде чем меня  приковать  цепью  к  веслу,  мне  дали  в  виде
приветствия триста ударов бичом, чтобы сделать  более  покладистым,  хотя  я
использовал все имевшиеся в моем распоряжении доводы с целью  доказать,  что
сумасшедшим я бываю только при северо-западном ветре, а когда  ветер  южный,
голова у меня на плечах.
     Во время второго плавания, на наше счастье, нас настигла буря, и  рабов
расковали, чтобы они  могли  с  большею  пользою  способствовать  сохранению
галеры и, в случае кораблекрушения, позаботиться о спасении своей жизни. Как
только нас освободили, мы, завладев судном,  ограбили  офицеров  и  посадили
судно на мель среди скал  португальского  побережья;  отсюда  я  поспешил  в
Лиссабон с  целью  устроиться  на  каком-нибудь  корабле,  направляющемся  в
Англию, где, как я надеялся, дуэль моя была к тому времени забыта.
     Но прежде чем был осуществлен этот план, мой злой гений завлек  меня  в
одну компанию;  и,  будучи  пьян,  я  начал  излагать  доктрины,  касавшиеся
религии, которыми кое-кто из присутствовавших был возмущен и рассержен; а на
следующий день меня подняли с кровати  слуги  инквизиции  и  препроводили  в
тюрьму, принадлежащую этому трибуналу.
     При первом допросе гнев мой был достаточно  силен,  чтобы  поддерживать
меня во время пытки, которую я вынес бестрепетно; но решимость моя ослабела,
а пыл остыл немедленно, когда я узнал от товарища по тюрьме,  стонавшего  за
перегородкой,  что  в  скором  времени  предстоит  auto  da  fe  {Акт   веры
(португальск.) - сожжение еретика на костре.}, вследствие чего  я,  по  всей
вероятности,  буду  приговорен  к  сожжению,  если  не  отрекусь  от   своих
еретических  заблуждений  и  не  подчинюсь  той  эпитимии,  которую  церковь
признает нужным на меня наложить. Этот несчастный  был  обвинен  в  юдаизме,
который благодаря попустительству втайне исповедовал в течение  многих  лет,
пока не нажил  состояния,  привлекшего  внимание  церкви.  Это  и  послужило
причиной его гибели, и теперь он готовился к костру, тогда как я, отнюдь  не
покушаясь на венец мученика,  решил  уступить.  Итак,  когда  меня  вторично
привели на допрос, я  произнес  торжественное  отречение.  Так  как  никакие
мирские богатства не препятствовали моему спасению,  я  был  принят  в  лоно
церкви и в качестве эпитимии получил приказание идти босиком в Рим в  одежде
паломника.
     Во время моих странствований по  Испании  я  был  задержан  как  шпион,
покуда не добился охранной грамоты  от  лиссабонской  инквизиции  и  показал
такую решительность и осторожность, что после моего освобождения меня  сочли
подходящим человеком для занятия места тайного осведомителя при одном дворе.
Принять эту должность я согласился без малейших колебаний и, получив  деньги
и доверительные грамоты,  перевалил  через  Пиренеи,  намереваясь  отомстить
испанцам за те строгости, какие испытал на себе во время заключения.
     Посему, совершенно изменив свою внешность с помощью другого  костюма  и
большого куска пластыря, закрывавшего один глаз, я нанял экипаж и появился в
Болонье, выдавая себя за странствующего врача. На этом поприще я  более  или
менее преуспевал до тех пор, пока мои слуги не скрылись ночью вместе с  моим
багажом, оставив меня в положении Адама. Короче говоря, я избороздил большую
часть Европы как нищий паломник, священник, солдат, игрок и лекарь-шарлатан,
изведал, что значит великая нужда и великое богатство, а также беспощадность
судьбы  со  всеми  ее  превратностями.  Я  узнал,  что  представители   рода
человеческого повсюду одинаковы, что здравый смысл  и  честность  встречаешь
неизмеримо реже, чем безумие и порок, и что жизнь в лучшем случае  не  имеет
никакой цены.
     Претерпев бесчисленные трудности, опасности и унижения,  я  вернулся  в
Лондон, где в продолжение нескольких лет  жил  на  чердаке  и  добывал  себе
ничтожное пропитание,  разъезжая  по  улицам  на  пегой  лошади  и  продавая
слабительные средства; при этом я имел  обыкновение  обращаться  с  речью  к
черни на ломаном английском языке, притворяясь,  будто  я  врач  из  Верхней
Германии.
     Наконец, умер мой дядя, после смерти которого я унаследовал  состояние,
приносившее триста фунтов годового дохода, хотя при жизни он не расстался бы
и с шестью пенсами, чтобы спасти мою душу и тело от погибели.
     Теперь я появляюсь в свете не в качестве члена общества и не в качестве
так называемого  социального  животного,  но  только  как  зритель,  который
забавляется гримасами паяца и услаждает свой  сплин,  созерцая  ссоры  своих
врагов. С целью предаваться этой склонности без всяких помех,  опасностей  и
необходимости принимать участие в беседе  я  притворяюсь  глухим  -  уловка,
благодаря которой я не только избегаю всех распрей с их последствиями, но  и
держу в своих руках тысячу маленьких секретов, о которых ежедневно  шепчутся
в моем присутствии, не подозревая, что их подслушивают.  Вы  видели,  как  я
обошелся в тот день с этим жалким политиком у миледи Плозебл. Тот же метод я
применяю к  сумасшедшим  тори,  к  фанатикам-вигам,  к  кислым  высокомерным
педантам,  раздражительным  критикам,  хвастливым   трусам,   пресмыкающимся
ничтожествам, наглым сводникам, лукавым шулерам и всем прочим разновидностям
негодяев и глупцов, которыми изобилует королевство.
     Благодаря своему общественному положению и репутации я  имею  свободный
доступ ко многим леди, среди коих заслужил прозвище  "скандальная  хроника".
Покуда я не нарушаю молчания меня считают не чем иным,  как  скамеечкой  для
ног или креслом, и леди  в  моем  присутствии  беседуют,  забывая  о  всякой
сдержанности, и услаждают мой слух удивительными сообщениями, которые - буде
я захочу доставить миру это удовольствие  -  явили  бы  любопытный  образчик
секретных историй и дали бы совершенно иное  представление  о  людях,  резко
отличное от общепринятого.
     Теперь вы можете убедиться, молодой джентльмен, что в моей власти стать
неоценимым сообщником и что в ваших интересах - заслужить мое доверие".

     Тут мизантроп оборвал свою речь, желая ознакомиться  с  мнением  нашего
героя, который согласился на этот союз с величайшим восторгом и  удивлением;
и как только договор был  заключен,  мистер  Крэбтри  начал  исполнять,  его
условия, сообщая тысячу  восхитительных  секретов,  обладание  коими  сулило
Перигрину  бесчисленные  удовольствия  и  наслаждения.  С   помощью   такого
союзника, в котором он видел кольцо Гигеса, Перигрин предвкушал  возможность
проникнуть не только в спальни, но даже в сокровенные мысли представительниц
женского пола. С целью отвратить подозрения  они  условились  поносить  друг
друга на людях и являться тайком на место свидания,  чтобы  делиться  своими
открытиями и договариваться относительно дальнейшего образа действий.
     Получив письмо лейтенанта  Хэтчуея,  уведомлявшего  о  том,  что  жизнь
коммодора находится в опасности, Перигрин  поспешно  распрощался  со  своими
друзьями и немедленно отбыл в крепость.




     Перигрин приезжает в крепость, где  выслушивает  последние  наставления
коммодора Траньона, который  на  следующий  день  испускает  дух;  его  тело
предают  земле,  соблюдая  его  последнюю  волю.  -  Кое-кто  из   окрестных
джентльменов делает бесплодную попытку  наладить  отношения  между  мистером
Гемэлиелом Пиклем и его старшим сыном

     Около четырех часов утра  наш  герой  прибыл  в  крепость,  где  застал
великодушного своего дядю при  смерти;  его  поддерживали  с  одной  стороны
Джулия, с другой - лейтенант Хэтчуей, тогда как мистер Джолтер доставлял ему
духовное утешение, а в промежутках успокаивал миссис Траньон, которая сидела
со своей служанкой у камина и плакала весьма благопристойно. Врач только что
получил в последний раз свой гонорар, после того как изрек роковой  прогноз,
выразив при этом искреннее желание ошибиться.
     Хотя речь коммодора прерывалась жесточайшей икотой, он все  еще  был  в
полном сознании и, когда Перигрин приблизился к нему, с явным  удовольствием
протянул руку. Молодой джентльмен, чье  сердце  было  преисполнено  любви  и
благодарности, не  в  силах  был  созерцать  это  зрелище  хладнокровно.  Он
постарался скрыть нежные чувства, которые по молодости лет и в гордыне своей
почитал  унизительным  для  мужчины,   но,   вопреки   всем   его   усилиям,
слезыбрызнули у него из глаз, когда он целовал руку старика; и  был  он  так
потрясен скорбью,  что  язык  отказался  ему  служить,  когда  он  попытался
заговорить; а коммодор, видя его смятение, собрал последние силы и начал его
утешать словами:
     - Сотри шваброй брызги с бугшприта, славный мой  мальчик,  и  скрути  в
бухту свой дух! Не допускай, чтобы гафели твоего сердца надломились, если ты
видишь что я в столь преклонные годы собираюсь пойти ко  дну.  Немало  людей
получше меня затонули, не пройдя и половины моего пути;  однако,  уповая  на
милосердие божие, я верю, что через несколько склянок благополучно прибуду в
порт и крепко пришвартуюсь в чудеснейшей гавани, ибо мой добрый друг Джолтер
перелистал судовой журнал моих грехов, и на  основании  его  наблюдений  над
состоянием  моей  души  я  питаю  надежду  счастливо  закончить  плавание  и
достигнуть небесных широт. Был здесь лекарь, который  хотел  нагрузить  меня
доверху лекарствами; но когда пробьет час, какой толк  в  том,  что  человек
отправится в путь с аптекарским складом в  трюме?  Эти  молодцы  подходят  к
борту умирающих, словно посланцы адмиралтейства с приказом об отплытии. Но я
ему сказал, что могу отдать канат без его помощи и указаний, и  он  отбыл  в
негодовании. Эта проклятая икота производит такую рябь в моем  голосе,  что,
верно, ты не понимаешь моих речей. А теперь, пока еще работает поршень моего
дыхательного насоса, я не прочь поговорить о некоторых  предметах,  которые,
надеюсь, ты занесешь для памяти в шканечный журнал, когда я окоченею. Там, у
камина, хнычет твоя тетка; я хочу, чтобы ты доставил ей на старости лет уют,
тепло и довольство; у нее по-своему честное  сердце,  и  хотя  она  немножко
капризна и склонна к крену, потому что частенько бывает перегружена водкой и
религией, но мне она была верным товарищем по плаванию и, кажется,  ни  разу
не ложилась спать с другим мужчиной с той поры, как мы  с  ней  вступили  на
борт одного и того же судна. Джек Хэтчуей, вам лучше, чем кому бы то ни было
в Англии, известна ее оснастка, и, кажется, она к вам питает добрые чувства;
посему,  если  вы  оба,  когда  меня  не  станет,   пожелаете   абордировать
супружество, думаю, что крестник мой из любви ко мне  разрешит  вам  жить  в
крепости до конца вашей жизни.
     Перигрин  уверил  его,  что  с  удовольствием  исполнит   его   просьбу
касательно тех двух особ, к которым он сам питает такое  глубокое  уважение.
Лейтенант  с  озорной  усмешкой,  от  которой  не  удержался  даже  в   этот
торжественный момент, поблагодарил их обоих за  доброжелательство  и  сказал
коммодору, что признателен ему за дружеские чувства, проявившиеся в старании
повысить его в чине, передав командование судном, которое успело износиться,
служа самому коммодору, но что он тем не менее готов взять это судно на свое
попечение, хотя невольно  побаивается  стать  заместителем  столь  искусного
мореплавателя.
     Траньон, сколь ни был он истощен, улыбнулся этому остроумному ответу и,
помолчав, продолжал свои увещания: - Мне незачем говорить  о  Пайпсе:  знаю,
что ты и без моих просьб его не оставишь; парень  выдержал  вместе  со  мной
немало жестоких штормов, и я ручаюсь, что это самый отважный моряк из  всех,
боровшихся с противным ветром. Но, надеюсь, ты позаботишься и  об  остальном
моем экипаже и не понизишь его в чине, предпочтя новых  слуг.  Что  касается
этой молодой женщины, дочери Нэда Гантлита, мне сообщили о  том,  какая  она
прекрасная девица и как она тебя уважает; поэтому, если  ты  ее  абордируешь
каким-нибудь незаконным  способом,  я  тебе  завещаю  свое  проклятье  и  не
сомневаюсь в том, что ты никогда не  преуспеешь  в  житейском  плаванье.  Но
верю, что ты - честный человек и  не  поведешь  себя,  как  пират.  Со  всею
любовью прошу тебя  беречь  свое  здоровье  и  остерегаться  столкновения  с
распутными девками, которые ничуть не лучше тех сирен, что сидят на скалах в
море и показывают на погибель путникам прекрасные свои лица; впрочем, должен
сказать, что мне ни разу не случилось повстречаться с  этими  сладкозвучными
певицами, а ведь я плавал по морям в продолжение тридцати лет.  Но,  как  бы
там ни  было,  держи  курс  подальше  от  всех  этих  адских  с...  Страшись
обращаться в суд так же, как надлежит страшиться дьявола; а  всех  адвокатов
почитай прожорливыми акулами или хищными ненасытными рыбами.  Как  только  я
испущу дух, пусть стреляют каждую минуту из пушек, покуда мой прах не  будет
благополучно засыпан землей. Я хочу также, чтобы меня похоронили  в  красной
куртке, которая была  на  мне,  когда  я  абордировал  и  завладел  "Ренеми"
{Искаженное "Реномэ" - "Слава" (франц.).}.  Положите  со  мной  в  гроб  мои
пистолеты, кортик и  карманный  компас.  Пусть  меня  несут  до  могилы  мои
молодцы, оснащенные черными шапками и белыми рубахами, какие, бывало, носила
команда моего корабля. И покуда мою могилу не  придавит  надгробный  камень,
они должны хорошенько держать вахту, чтобы эти негодяи воры не вытащили меня
со дна в надежде на поживу.  Что  касается  до  девиза  -  или  как  он  там
называется, - то я предоставлю это тебе и мистеру Джолтеру как людям ученым;
но я желаю, чтобы надпись  была  выгравирована  не  на  греческом  и  не  на
латинском  языке  и  уж,  разумеется,  не  на  французском,  к  коему  питаю
отвращение, но на простом английском, чтобы ангел мог сразу признать во  мне
британца и заговорить со мной на  родном  моем  языке,  когда  явится  он  в
великий день и звуками трубы призовет всю команду. А теперь я больше  ничего
не имею сказать, и пусть отец небесный помилует мою душу, а вам всем  пошлет
попутный ветер, куда бы вы ни держали путь!
     С этими словами он окинул присутствующих ласковым  взглядом  и,  закрыв
свой единственный глаз, приготовился опочить; все, не исключая даже  Пайпса,
были опечалены до слез, а миссис Траньон согласилась покинуть комнату, чтобы
избегнуть невыразимых мучений при виде его кончины.
     Однако последние его минуты наступили не  так  скоро,  как  думали.  Он
задремал, а в промежутках наслаждался покоем вплоть  до  полудня  следующего
дня; во время этих передышек слышно было, как он в  благочестивых  возгласах
выражал надежду, что, несмотря на тяжкий  груз  своих  грехов,  в  состоянии
будет преодолеть ванты  отчаяния  и  подняться  к  краспиц-салингам  божьего
милосердия. Наконец, голос его ослабел до такой степени, что его уже  нельзя
было расслышать; он лежал около часу, почти не подавая  признаков  жизни,  и
испустил дух со стоном, возвестившим о его кончине.
     Удостоверившись в этом печальном исходе, Джулия, плача навзрыд,  тотчас
побежала  в  спальню  своей  тетки,  и  эта  достойная   вдова   со   своими
приближенными не замедлила исполнить весьма пристойный концерт.  Перигрин  и
Хэтчуей удалились,  покуда  убирали  покойника,  а  Пайпс,  окинув  умершего
печальным и зорким взглядом, промолвил:
     - Добрый путь твоей душе, старый Хаузер Траньон! Мальчишкой и  взрослым
мужчиной я знал тебя вот уже тридцать пять лет, и, право же,  ты  был  самым
верным человеком из всех, кто грыз морские сухари.  Много  жестоких  штормов
пришлось тебе выдержать, но теперь  все  твои  испытания  миновали,  и  твой
корабль благополучно прибыл в гавань. Никогда не пожелал бы я  себе  лучшего
командира, и - кто знает? - быть может, я еще помогу тебе  отдать  паруса  в
ином мире!
     Все слуги в доме были огорчены кончиной своего старого  хозяина,  тогда
как окрестные бедняки собрались у  ворот  и  протяжным  воем  выражали  свою
скорбь по случаю смерти  их  щедрого  благодетеля.  Перигрин  -  хотя  он  и
чувствовал все, что может внушить в подобном случае любовь и  благодарность,
- был не настолько подавлен горем, чтобы лишиться возможности взять  в  свои
руки бразды правления в доме. Он с  большою  осмотрительностью  распорядился
касательно похорон, предварительно выразив сочувствие тетке, которую  утешил
заверением в неизменном своем почтении и любви. Он распорядился,  чтобы  для
каждого обитателя крепости было заказано траурное  платье,  и  пригласил  на
похороны всех окрестных джентльменов, не исключая своего отца и брата  Гема,
которые, однако, не удостоили погребальный обряд своим присутствием; да и  у
матери его не хватило человеколюбия навестить удрученную скорбью золовку.
     При погребении была в точности соблюдена последняя  воля  коммодора,  и
наш герой пожертвовал пятьдесят фунтов в  пользу  бедняков  прихода,  о  чем
забыл упомянуть в завещании его дядя.
     После предания тела земле, совершенного с соблюдением всех распоряжений
покойного, Перигрин ознакомился с завещанием, к  которому  не  было  сделано
никаких добавлений с той поры,  как  оно  было  впервые  написано,  утвердил
выплату  наследственных  легатов  и,  будучи  единственным  душеприказчиком,
сделал подсчет состоянию, перешедшему к нему, каковое - после всех вычетов -
составляло тридцать тысяч фунтов. Обладание таким богатством, находившимся в
полном его распоряжении, отнюдь не способствовало смирению духа, но  внушило
ему новые  мысли  о  величии  и  великолепии  и  вознесло  упования  его  на
высочайшие вершины.
     Когда домашние дела были улажены, его посетили чуть ли ни все окрестные
джентльмены,  принесшие  ему  поздравления  по  случаю  вступления  в  права
наследства; и кое-кто из них предложил свои услуги с целью  споспешествовать
примирению его с отцом, каковое предложение было вызвано всеобщей ненавистью
к его наглому и злобному брату Гему, которого к тому времени  соседи  начали
почитать  исчадием  ада.  Наш  юный  сквайр  поблагодарил  их  за   любезное
предложение, которое и принял;  а  старый  Гемэлиел  после  их  просьб  был,
по-видимому, весьма расположен к любому соглашению, но не смел  высказаться,
не посоветовавшись предварительно с женой, и его благосклонное  расположение
духа  оказалось  совершенно  беспомощным   перед   подстрекательством   этой
неумолимой женщины; поэтому наш герой отказался от всякой  надежды  войти  в
дом своего отца. Его брат по обыкновению использовал каждый удобный  случай,
чтобы повредить его репутации лживыми толками и клеветой,  с  целью  нанести
ущерб его  доброму  имени;  да  и  сестре  его  Джулии  не  позволили  мирно
наслаждаться благополучием. Если бы  Перигрин  претерпел  такие  гонения  от
людей, чуждых ему по крови, мир услыхал бы о его мщении; но при  всем  своем
негодовании  он  был  слишком  заражен  родственными  предрассудками,  чтобы
поднять карающую  руку  против  сына  своих  родителей,  и  это  соображение
сократило срок его  пребывания  в  крепости,  где  он  предполагал  провести
несколько месяцев.




     Молодой джентльмен, уладив домашние свои дела,  прибывает  в  Лондон  и
приобретает прекрасную экипировку. - Он встречает Эмилию и знакомится  с  ее
дядей

     Его тетка, вняв настойчивым уговорам Джулии и  ее  мужа,  поселилась  в
доме этой любящей родственницы,  которая  поставила  себе  целью  покоить  и
лелеять  безутешную  вдову;  а  Джолтер,  в  ожидании  бенефиции,   еще   не
освободившейся, оставался  в  крепости  в  качестве  управляющего  поместьем
нашего героя. Что касается лейтенанта, то наш молодой джентльмен вел  с  ним
серьезную беседу о предложении коммодора взять в жены миссис Траньон.  Джек,
устав от одинокой жизни холостяка, которую мог  выносить  так  долго  только
благодаря обществу старого командира, отнюдь не обнаружил отвращения к этому
союзу, но заметил с лукавой усмешкой, что ему не в  первый  раз  командовать
судном в отсутствие капитана Траньона, и посему,  если  вдова  согласна,  он
готов бодро взяться за ее руль и -  в  надежде,  что  служба  его  не  будет
продолжительной, - постарается благополучно ввести ее в гавань, где коммодор
может явиться на борт и снова принять командование ею.
     После такой декларации было решено, что мистер Хэтчуей начнет ухаживать
за  миссис  Траньон,  как  только  приличия  позволят  ей  отвечать  на  это
ухаживанье, а мистер Кловер и его жена обещали использовать свое  влияние  в
его  интересах.  В  то  же  время  Перигрин  высказал  желание,  чтобы  Джек
по-прежнему жил в замке, и объявил ему, что замок будет отдан в  полное  его
владение, как только ему удастся заключить брачный договор.
     Разрешив все эти вопросы  к  полному  своему  удовлетворению,  Перигрин
распрощался с друзьями и по прибытии в великую столицу купил новую карету  и
лошадей, нарядил Пайпса и другого лакея в богатые  ливреи,  снял  элегантную
квартиру на Пел-Мел и появился во всем блеске  в  обществе  светских  людей.
Благодаря такой экипировке и веселому образу жизни молва - это вечная лгунья
- объявила его молодым джентльменом, который только  что,  по  смерти  дяди,
вступил во владение имуществом, приносящим пять тысяч фунтов годового дохода
и унаследует не меньшее состояние после кончины отца, не говоря уже  о  двух
солидных вдовьих частях, которые перейдут к нему после смерти его  матери  и
тетки. Как ни были лживы и нелепы эти слухи, у него не хватило  мужества  их
опровергнуть. Впрочем, он сожалел о том, что его изображают в ложном  свете,
но тщеславие не позволило ему предпринять шаги, которые могли бы умалить его
значение в глазах тех, кто добивался  знакомства  с  ним,  предполагая,  что
состояние его действительно столь велико, как о нем говорят. Мало этого,  он
был до такой  степени  бессилен  бороться  со  своей  слабостью,  что  решил
потворствовать заблуждению, ведя образ жизни, соответствующий  молве.  Итак,
он принял участие в самых дорогих  развлечениях,  уповая,  что,  прежде  чем
истощатся его средства, счастье его будет  окончательно  упрочено  благодаря
его талантам, которые он найдет случай показать высшему  свету,  ведя  такую
расточительную жизнь. Короче говоря, тщеславие  и  гордость  были  основными
недостатками нашего предприимчивого героя, который  почитал  себя  способным
восстановить свое богатство всевозможными средствами задолго  до  того,  как
узнает хотя бы тень нужды или лишений. Он полагал, что может в  любое  время
жениться на богатой  наследнице  или  состоятельной  вдове;  честолюбие  уже
толкало его домогаться  руки  молодой  и  красивой  вдовствующей  герцогини,
которой он нашел способ быть представленным; в случае, если  супружество  не
будет отвечать его склонностям, он не  сомневался,  что  влияние,  какое  он
приобретет среди аристократов, доставит ему  выгодный  пост,  который  щедро
вознаградит его за расточительность. Немало  есть  молодых  людей,  лелеющих
подобные  надежды,  отнюдь  не  имея  тех  оснований,   какие   питали   его
самонадеянность.
     В разгар этих фантастических расчетов страсть его к Эмилии  не  угасла,
но,  напротив,  в  нем  вспыхнули  столь  пламенные  желания,  что  мысль  о
нейпрепятствовала всем другим его  размышлениям  и  лишала  его  возможности
осуществлять те  грандиозные  планы,  которые  рисовались  его  воображению.
Поэтому он задумал явиться к ней во всем своем великолепии с целью  победить
ее добродетель ловкостью и хитростью и покорить ее благодаря своему высокому
положению и богатству. Да, преступная страсть до такой степени поглотила его
понятие о чести, его совесть, человечность и уважение к предсмертным  словам
коммодора, что у него хватило  низости  порадоваться  отсутствию  его  друга
Годфри, который, находясь в ту пору со  своим  полком  в  Ирландии,  не  мог
проникнуть в его замысел и принять меры, чтобы расстроить злодейский план.
     Предаваясь этим доблестным чувствам, он решил выехать в Сасекс в  своей
карете, запряженной шестеркой, в сопровождении камердинера и двух лакеев;  а
так как он понимал теперь, что  во  время  последней  своей  попытки  сделал
неверный ход, то и решил изменить тактику  и  осаждать  крепость  с  помощью
самого почтительного, нежного и вкрадчивого обхождения.
     Вечером накануне задуманного путешествия он вошел по обыкновению в одну
из театральных лож, чтобы показаться дамам, и, обозревая общество  в  лорнет
исключительно по той причине,  что  считаться  подслеповатым  было  в  моде,
увидел  свою  возлюбленную,  очень  скромно  одетую,  сидящую  в  кресле   и
беседующую с очень некрасивой молодой женщиной. Хотя сердце  его  неудержимо
забилось при виде Эмилии, он в течение нескольких минут не смел повиноваться
велениям любви благодаря  присутствию  знатных  леди,  которые,  боялся  он,
изменят свое мнение о нем к худшему,  видя,  как  он  публично  приветствует
особу, столь скромно одетую. Даже страстное его желание не одержало бы  верх
над гордыней и не привело бы его к ней, если бы он не рассудил, что  знатные
его друзья примут Эмилию за какую-нибудь прекрасную  Эбигейл,  с  которой  у
него галантная интрига, и, стало быть, поздравят его с любовным похождением.
     Окрыленный этой мыслью, он подчинился голосу любви и  устремился  туда,
где  сидела  его  очаровательница.  Его   костюм   и   осанка   были   столь
примечательны,  что  вряд  ли  могли  ускользнуть  от   взгляда   любопытных
наблюдателей; к тому же он  вошел  в  тот  момент,  когда  неизбежно  должен
былпривлечь внимание зрителей, - я подразумеваю тот момент, когда  весь  зал
притих, следя за представлением на сцене. Поэтому Эмилия заметила  его,  как
только он появился; судя по направленному на нее лорнету, она убедилась, что
ее увидели, и, угадав его намерение, когда он стремительно  вышел  из  ложи,
призвала  на  помощь  всю  силу  духа  и  приготовилась  его  встретить.  Он
приблизился к ней с видом  радостным  и  нетерпеливым,  но  в  то  же  время
скромным и почтительным, и сказал, что весьма рад встрече с ней.
     Хотя она  была  чрезвычайно  довольна  таким  неожиданным  обхождением,
однако скрыла свои чувства  и  отвечала  на  его  приветствие  с  притворным
спокойствием  и  равнодушием,  которые  могли  бы   свидетельствовать   лишь
олюбезности особы, встретившей случайного  знакомого.  Удостоверившись,  что
она находится в добром здоровье, он очень учтиво осведомился о ее  матери  и
мисс Софи, сообщил, что недавно имел удовольствие получить письмо от Годфри,
что намеревался завтра же отправиться в путь и нанести миссис Гантлит визит,
который теперь, когда ему посчастливилось с  нею  встретиться,  он  отложит,
чтобы  иметь  удовольствие  сопутствовать  ей  в  ее  поездке   в   деревню.
Поблагодарив его за доброе намерение, она сказала ему, что ее  мать  ожидают
здесь через два-три дня, а сама  она  приехала  в  Лондон  несколько  недель
назад, чтобы ухаживать за теткой, которая  была  опасно  больна,  но  теперь
почти оправилась от недуга.
     Хотя разговор, как полагается,  шел  о  самых  обыкновенных  предметах,
Перигрин, пока длилось представление, пользовался  каждым  удобным  случаем,
чтобы выразить взглядом тысячу нежных уверений. Она  заметила  покорный  его
вид и втайне порадовалась, но, не вознаградив  его  ни  одним  одобрительным
взглядом, старательно избегала этого безмолвного общения и даже  кокетничала
с каким-то молодым  джентльменом,  делавшим  ей  глазки  из  ложи  напротив.
Перигрин со свойственной ему проницательностью без труда угадал ее чувства и
был  уязвлен  ее  лицемерием,  послужившим  к  тому,  что  он  укрепился   в
недостойных своих умыслах, направленных против ее особы.  Он  упорствовал  в
своем ухаживании с неутомимой настойчивостью; по окончании спектакля  усадил
ее вместе с ее спутницей в наемную карету  и  с  трудом  добился  разрешения
сопровождать их к дяде Эмилии,  которому  наш  герой  был  представлен  этой
молодой леди как близкий друг ее брата Годфри.
     Старый джентльмен, который был в полной мере осведомлен  об  отношениях
Перигрина к  семейству  его  сестры,  уговорил  его  остаться  поужинать  и,
казалось, был весьма доволен его речами и поведением, каковые тот, благодаря
присущей ему смекалке, удивительно приспособил к нраву хозяина  дома.  После
ужина, когда леди удалились, олдермен потребовал себе трубку, а наш  лукавый
искатель приключений последовал его примеру. Хотя он терпеть  не  мог  этого
растения, однако курил якобы с величайшим удовольствием и распространялся  о
достоинствах табака, словно принимал большое участие  в  торговле  Виргинии.
Поддерживая разговор, он осведомился о мнении купца и, когда  речь  зашла  о
государственном долге, начал разглагольствовать о процентных бумагах не хуже
маклера. Когда олдермен пожаловался на ограничения  и  препятствия,  чинимые
торговле, гость начал  поносить  чрезмерные  пошлины,  с  природой  которых,
казалось, был знаком так же хорошо, как любой таможенный чиновник. Дядя  был
поражен его познаниями и выразил изумление по  поводу  того,  что  у  такого
веселого молодого джентльмена нашелся досуг и охота  заниматься  предметами,
столь чуждыми светским развлечениям молодежи.
     Воспользовавшись этим случаем, Пикль сообщил  ему,  что  происходит  из
купеческого рода и  в  ранней  юности  почел  своим  долгом  ознакомиться  с
различными отраслями торговли, которую изучил не только как  фамильную  свою
профессию, но и как источник всех наших национальных богатств и  могущества.
Затем он принялся восхвалять торговлю и всех, кто споспешествовал  ей,  и  в
виде противопоставления столь забавно описал со всем присущим ему остроумием
поведение и воспитание  людей  так  называемого  высшего  света,  что  купец
держался  за  бока  и  чуть  не  задохнулся  от  смеха.  А  нашего  искателя
приключений он признал чудом уравновешенности и благоразумия.
     Снискав, таким образом, расположение дяди, Перигрин распрощался,  а  на
следующее утро приехал в своей  карете  навестить  племянницу,  которая  уже
выслушала  наставления  дяди  вести  себя  осмотрительно  и  совет  его   не
пренебрегать ухаживанием и не обескураживать столь достойного поклонника.




     С большой ловкостью и упорством он стремится привести в исполнение свой
план, касающийся Эмилии

     Получив благодаря лицемерию свободный доступ к своей возлюбленной,  наш
искатель приключений повел осаду  и  выразил  самое  искреннее  раскаяние  в
прежнем своем легкомыслии, с такою страстностью умоляя ее о  прощении,  что,
как ни была она защищена против  его  лести,  однако  готова  была  поверить
мольбам, которым сопутствовали даже слезы, и в  значительной  мере  изменила
той суровости и сдержанности, каковые предполагала соблюдать во время  этого
свидания. Впрочем,  она  отнюдь  не  удостоила  его  признанием  в  ответном
чувстве, ибо, расточая клятвы в верности и постоянстве до гроба, он даже  не
заикнулся о  браке,  хотя  имел  теперь  полное  право  распоряжаться  своей
судьбой; и эта мысль породила сомнения, которые дали ей  силу  противостоять
всем его атакам. Однако то, что  скромность  ее  желала  бы  скрыть,  выдали
взоры,  выражавшие,  вопреки  всем  ее  усилиям,  радость  и   любовь.   Ибо
расположению ее  к  нему  потакала  ее  самоуверенность,  которая  объясняла
молчание поклонника касательно этого  пункта  стремительностью  и  смятением
чувств и внушала ей мысль, что у него по отношению к ней могут  быть  только
честные намерения.
     Коварный  влюбленный  ликовал,  видя  ласковые  ее   взгляды,   которые
предвещали  ему  полную  победу;  но  дабы  не  повредить  себе   чрезмерной
торопливостью, он не хотел рисковать и  объясняться,  покуда  сердце  ее  не
запутается в сетях так, что голос чести, осторожности и гордости  уже  не  в
силах  будет  его  освободить.  Вооружившись  таким  решением,  он   обуздал
нетерпеливый свой нрав,  оставаясь  в  границах  деликатнейшего  обхождения.
Испросив и получив разрешение сопровождать ее в ближайший день в  оперу,  он
взял ее руку, с почтительнейшим видом поднес к своим губам и вышел,  оставив
ее в тревожной неизвестности, нарушаемой то надеждой, то страхом.
     В назначенный день он снова явился около пяти часов пополудни и,  видя,
сколь выигрывают благодаря наряду природные ее чары, преисполнился  радостью
и восхищением; провожая ее в Хаймаркет, он едва  мог  обуздать  бурную  свою
страсть и соблюсти правила осторожности, им усвоенные.  Когда  она  вошла  в
партер, тщеславие его было удовлетворено в  полной  мере,  так  как  в  одно
мгновение она затмила всех особ женского пола, из которых каждая признала  в
глубине души, что за исключением ее самой  незнакомка  была  красивейшей  из
присутствующих женщин.
     Здесь наш герой насладился двойным триумфом:  он  кичился  возможностью
упрочить свою репутацию галантного кавалера среди светских леди  и  гордился
случаем показать своих знатных знакомых  Эмилии,  чтобы  она  могла  придать
сугубое значение одержанной ею победе и, принимая его ухаживание,  отнестись
с большим уважением к его особе. Желая извлечь  наибольшую  выгоду  из  этой
ситуации, он встал и приветствовал каждого из присутствующих  в  партере,  с
кем  был  хоть  немного  знаком,  говорил  шепотом  и  смеялся  с  напускной
фамильярностью и даже кланялся издали некоторым аристократам только  на  том
основании, что ему случилось стоять неподалеку от них при дворе или угостить
их понюшкой рапэ в кофейне Уайта.
     Это нелепое чванство - хотя сейчас он чванился с целью споспешествовать
своему замыслу - являлось не чем иным, как слабостью, которая  до  известной
степени обнаруживалась во всем его поведении, ибо ничто  не  доставляло  ему
такого удовольствия, как возможность показать собеседникам, какие прекрасные
у него отношения с людьми высокого звания и  положения.  Так,  например,  он
частенько замечал, как бы случайно, что герцог Г. - один  из  добродушнейших
людей  в  мире,  и  подтверждал  это  заявление  каким-либо   примером   его
благосклонности, касавшейся самого Пикля. Затем, неожиданно меняя  тему,  он
повторял какую-нибудь остроумную реплику леди Т. и отмечал bon mot  {Остроту
(франц.).} графа К., которая была сказана в его присутствии.
     Многие молодые люди  подобно  ему  позволяют  себе  обращаться  слишком
вольно с именами, хотя они никогда не имели доступа  к  знатным  особам;  но
иначе обстояло дело  с  Перигрином,  который  благодаря  своей  внешности  и
предполагаемому богатству был принят в домах великих мира сего.
     Возвращаясь с Эмилией  из  оперы,  он  в  поведении  своем  по-прежнему
соблюдал все приличия, хотя и осыпал ее пламенными  уверениями  в  любви,  с
великим жаром пожимал ей руку, утверждал, что душа его поглощена ее  образом
и что он не может жить, лишенный ее расположения. Как ни была  она  довольна
его  пылкими  и  патетическими  речами,  равно  как  и  почтительностью  его
ухаживания, однако у нее хватило осторожности и  твердости  сдержать  нежные
чувства, готовые излиться; ей помогала противостоять его уловкам мысль,  что
теперь, если намерения у него честные, долг повелевает ему  о  них  заявить.
Вот почему она отказалась дать ответ на страстные его мольбы и притворилась,
будто принимает их как проявление галантности и благовоспитанности.
     Эта напускная веселость и добродушие, обманув его надежду исторгнуть  у
нее признание, которым он мог бы воспользоваться немедленно,  тем  не  менее
побудили его заметить, пока карета проезжала по Стрэнду,  что  час  поздний,
что, прежде чем они прибудут в дом ее дяди, там, несомненно, уже  отужинают,
и предложить отвезти ее  куда-нибудь,  где  они  могли  бы  получить  легкую
закуску. Она была обижена этим дерзким  предложением,  к  которому,  однако,
отнеслась как к шутке, поблагодарив его за учтивое приглашение и заявив, что
если ей когда-нибудь захочется угоститься  в  таверне,  он  один  удостоится
чести предложить ей это угощение.
     Так как дядя ее был в гостях, а тетка ушла спать,  ему  посчастливилось
наслаждаться tete-a-tete {Наедине (франц.).} с нею в  течение  целого  часа,
который он использовал с таким непревзойденным искусством, что  осторожность
ее едва не была побеждена. Он не только пустил  в  ход  артиллерию  вздохов,
клятв, просьб и слез, но  даже  честь  свою  предложил  в  залог  любви.  Он
поклялся в том, что если бы сердце  ее  и  сдалось  ему,  полагаясь  на  его
порядочность, он придерживается правил,  которые  никогда  не  позволят  ему
оскорбить такую невинность и красоту; и на этот раз порыв страсти  до  такой
степени заслонил от него его цель, что, потребуй она объяснения в то  время,
как он был столь возбужден, он подчинился бы ее желанию и связал себя такими
узами, которых не мог бы разорвать, не нанеся ущерба своей репутации. Но  от
таких настояний она воздержалась отчасти из гордости, а  отчасти  из  боязни
убедиться в том, что столь приятная догадка окажется ошибочной. Поэтому  она
радовалась счастью, которое  сулила  ей  судьба,  уступила  просьбе  принять
драгоценности,  купленные  им  на  часть  выигранных  в  Бате  денег,  и   с
очаровательной снисходительностью  разрешила  ему  заключить  ее  в  горячие
объятия, когда он прощался, получив предварительно  позволение  навещать  ее
так часто, как будет ему желательно и удобно.
     По  возвращении  домой,  окрыленный  успехом,  он   предался   безумным
надеждам, уже поздравлял себя с победой  над  добродетелью  Эмилии  и  начал
помышлять о новых завоеваниях среди достойнейших особ женского пола.  Однако
внимание его отнюдь не было отвлечено этими суетными размышлениями; он решил
сосредоточить все душевные  силы  на  осуществлении  первоначального  своего
намерения, отказался на время от всяких других затей, суливших удовольствие,
развлечение и удовлетворение честолюбия, и  нанял  квартиру  в  Сити,  чтобы
наилучшим образом достичь цели.
     В то время как наш влюбленный услаждал свое воображение, его  владычица
тешилась  надеждой,  смущаемой  сомнениями  и  беспокойством.  Его  молчание
касательно конечной цели ухаживания оставалось тайной, о которой она боялась
думать; а дядя докучал ей расспросами о признаниях и поведении Перигрина. Не
желая давать этому родственнику ни малейшего повода для подозрений,  которые
положили бы конец всякому общению между нею и ее  обожателем,  она  говорила
все то, что, по ее мнению, должно было усыпить его осторожность и заботу  об
ее благополучии; и благодаря таким разговорам  она  наслаждалась  без  помех
обществом нашего искателя  приключений,  который  преследовал  свою  цель  с
удивительным рвением и упорством.




     Он убеждает Эмилию отправиться с ним  в  маскарад,  пытается  хитростью
добиться ее любви и встречает заслуженный отпор

     Вряд ли проходил хотя бы один вечер, чтобы Перигрин не  провожал  ее  в
места  общественных  увеселений.  Полагая,  что  в  результате   вероломного
поведения им завоеваны ее доверие и  привязанность,  он  начал  подстерегать
удобный случай; и, услыхав, как она упомянула в разговоре о том, что никогда
не бывала в маскараде, он попросил разрешения сопровождать  ее  в  ближайший
день на бал; в то же время он обратился с этим приглашением к молодой  леди,
в чьем обществе видел ее в театре, ибо  она  присутствовала  в  тот  момент,
когда речь зашла о маскараде. Он обольщал себя надеждой, что  леди  отклонит
предложение,  так  как  была  она,  по-видимому,  скромной  особой,  которая
родилась и выросла в Сити, где подобные развлечения считаются  непристойными
и постыдными. Однако на этот раз он обманулся в своих расчетах:  любопытство
имеет такую же власть в Сити, как и  в  другом  конце  города,  где  обитают
придворные круги. Едва только Эмилия приняла его предложение, ее  подруга  с
величайшим  удовольствием  согласилась  участвовать  в  увеселении,   и   он
принужден был благодарить ее за такую  снисходительность,  повергшую  его  в
полное уныние. Он начал изощрять свой ум, измышляя способ  воспрепятствовать
ее неуместной навязчивости. Будь такая возможность, он решился бы  взять  на
себя обязанности ее врача и прописать ей лекарство, которое принудило бы  ее
остаться дома. Но так как слишком поверхностное знакомство с ней лишало  его
возможности прибегнуть к этому способу, он придумал другое средство, которое
и применил с величайшим успехом. Зная, что  бабка  оставила  ей  наследство,
обеспечивающее независимость ее  от  родителей,  он  препроводил  письмо  ее
матери, сообщая,  что  дочь,  отправляясь  якобы  в  маскарад,  намеревается
вступить в брак с каким-то джентльменом и  что  через  несколько  дней  мать
будет оповещена обо всех обстоятельствах интриги в том случае, если сохранит
это уведомление втайне и изобретет средство удержать молодую леди  дома,  не
давая ей повода предположить, будто знает  о  ее  намерениях.  Эта  записка,
подписанная: "Ваш доброжелатель и неведомый вам  покорный  слуга",  возымела
желаемое действие на заботливую матрону, которая в  день  бала  притворилась
тяжело больной, благодаря чему мисс не могла, не  нарушая  правил  приличия,
покинуть спальню своей мамаши и прислала днем извинение Эмилии, тотчас после
прихода Перигрина, который сделал вид, будто крайне огорчен неудачей,  тогда
как сердце его трепетало от восторга.
     Часов в десять влюбленные отправились в Хаймаркет;  он  был  в  костюме
Панталоне, она - Коломбины; и как только они вошли в зал,  заиграл  оркестр,
раздвинулся занавес, и открылась вся сцена, к восторгу Эмилии, чьи  ожидания
были превзойдены этим зрелищем. Наш кавалер, проведя ее  по  всем  комнатам,
ввел ее в  круг,  и  когда  настал  их  черед,  они  протанцевали  несколько
менуэтов; затем, проводив ее в буфетную, он уговорил ее  отведать  конфет  и
выпить бокал шампанского. После вторичного  обозрения  собравшейся  компании
они приняли  участие  в  контрдансах,  которыми  и  занимались,  покуда  наш
искатель приключений не порешил, что  кровь  его  дамы  в  достаточной  мере
воспламенилась, чтобы он мог приступить к  осуществлению  своего  намерения.
Исходя из такого  предположения,  опиравшегося  на  ее  замечание,  что  она
чувствует усталость и жажду, он убедил ее закусить  и  отдохнуть  и  с  этой
целью повел ее вниз, в ресторан, где, усадив за столик, предложил ей  стакан
вина с водой; и, так как она жаловалась на слабость, влил в стакан несколько
капель эликсира, который отрекомендовал как наилучшее укрепляющее лекарство,
тогда как это была всего-навсего возбуждающая настойка, коварно  припасенная
им для подобного случая. Выпив эту смесь, весьма улучшившую ее  расположение
духа, она съела кусок ветчины и крылышко холодной курицы и  запила  стаканом
бургундского после настойчивых просьб своего  поклонника.  Эти  возбуждающие
средства, содействуя брожению крови, разгоряченной  энергическим  движением,
не преминули повлиять  на  организм  хрупкого  юного  создания,  которое  от
природы было веселым и живым. Глаза ее  засверкали  огнем,  сотни  блестящих
острот срывались с ее уст, и каждая маска, с ней заговаривавшая, выслушивала
меткий ответ.
     Перигрин, обрадованный успехом своего лечения, предложил снова  принять
участие в контрдансах с целью усилить действие эликсира и начал красноречиво
изъясняться ей в любви, когда она, по его мнению, была наиболее  расположена
слушать об этом предмете. Дабы возбудить в себе ту решимость, какой требовал
его план, он  выпил  две  бутылки  бургундского,  которое  воспламенило  его
страсть до такой степени, что он  почувствовал  себя  способным  задумать  и
осуществить любой проект для удовлетворения своего желания.
     Эмилия, расположенная столь многими возбудительными средствами в пользу
человека, которого любила, в  значительной  мере  изменила  привычной  своей
сдержанности, выслушивала его речи с непритворным удовольствием  и,  доверяя
своему счастью, не скрыла от него, что он является  властелином  ее  сердца.
Восхищенный этим признанием, он уже полагал,  что  вот-вот  пожнет  чудесные
плоды своей хитрости и настойчивости,  и,  поскольку  приближалось  утро,  с
удовольствием согласился на первое же ее предложение вернуться домой.  Шторы
кареты были спущены; он воспользовался благоприятным расположением  ее  духа
и, притворяясь безрассудным вследствие выпитого им вина, заключил ее в  свои
объятия и запечатлел тысячу поцелуев  на  ее  пухлых  губках,  -  вольность,
которую она простила как  привилегию  опьянения.  Пока  он,  таким  образом,
предавался безнаказанно  наслаждению,  экипаж  остановился,  и  когда  Пайпс
открыл дверь, хозяин его ввел ее в коридор, прежде чем она  сообразила,  что
подъехали они отнюдь не к дому ее дяди.
     Испуганная этим открытием, она не без смущения пожелала узнать,  почему
он привез ее в этот час в незнакомое место. Но он ничего не отвечал, пока не
ввел ее в комнату, где объяснил ей, что, так как семейство ее дяди  было  бы
потревожено ее возвращением в такой поздний час,  а  улицы  близ  Темпл-Бара
кишат разбойниками и головорезами, он приказал своему кучеру остановиться  у
этого дома, где проживает одна его родственница, прекраснейшая леди, которая
будет рада случаю оказать услугу особе,  внушившей  ему,  как  ей  известно,
такую нежность и уважение.
     Эмилия была слишком проницательна, чтобы  поверить  этому  благовидному
предлогу. Несмотря на свое расположение к Перигрину, которое никогда еще  не
было столь сильным, как сейчас, она мгновенно разгадала весь его план.  Хотя
кровь  ее  кипела  от  негодования,  она  поблагодарила  его  с   притворной
невозмутимостью за доброе отношение к ней  и  выразила  признательность  его
кузине, но в то же время настаивала на том, чтобы ехать домой,  так  как  ее
отсутствие приведет в ужас дядю и тетку, которые, как она  знала,  не  лягут
спать до ее возвращения.
     Приводя тысячу  доводов,  он  убеждал  ее  позаботиться  о  собственных
удобствах и благополучии, обещая послать Пайпса в  Сити  для  успокоения  ее
родственников. Но так как она оставалась глухой к его  мольбам,  он  заявил,
что  через  несколько  минут  подчинится  ее  требованию,  и   попросил   ее
подкрепиться для предупреждения простуды возбуждающим напитком,  который  он
налил в ее  присутствии,  но  теперь  у  нее  проснулось  подозрение  и  она
отказалась пить, несмотря на все его уговоры.
     Тогда он упал перед ней на колени, слезы брызнули у него из глаз, и  он
поклялся,  что  больше  не  может  существовать,  питаясь   одними   зыбкими
надеждами, и что если она не соизволит увенчать его счастье,  он  немедленно
падет жертвой ее презрения. Такие неожиданные речи,  а  также  все  признаки
безумного  возбуждения  не  преминули  смутить  и  испугать  нежную  Эмилию,
которая, собравшись с духом, отвечала решительным тоном, что  ей  непонятно,
какие у него основания жаловаться на ее  сдержанность,  от  которой  она  не
вольна отказаться, пока он не заявит  формально  о  своих  намерениях  и  не
получит согласия тех, кому долг приказывает ей повиноваться.
     - Божественное создание! - воскликнул он, схватив ее руку и прижимая ее
к губам. - От вас одной я жду той благосклонности, которая преисполнит  меня
восторгами  небесного  блаженства.  Взгляды   родителей   пошлы,   глупы   и
ограниченны! Я не намерен подчиняться стеснениям, созданным для повседневной
жизни. Любовь моя слишком нежна и деликатна,  чтобы  носить  эти  вульгарные
цепи,  которые  способны  лишь  уничтожить  добровольную   привязанность   и
непрестанно  докучают  человеку  принудительными  обязательствами,  на   ней
лежащими.  Мой  милый  ангел,  избавьте  меня  от  унижения  быть   насильно
принужденным вас любить и будьте  единственной  владычицей  моего  сердца  и
состояния! Я не оскорблю вас  разговором  о  денежном  возмещении;  все  мое
имущество в вашем распоряжении.  В  этом  бумажнике  на  две  тысячи  фунтов
банкнотов; доставьте мне удовольствие, примите их; завтра я положу  к  вашим
ногам еще десять  тысяч.  Одним  словом,  вы  будете  госпожой  всего  моего
состояния, а я буду почитать себя счастливым, живя в  зависимости  от  ваших
щедрот!
     О, небо! Что испытало сердце целомудренной, чувствительной, деликатной,
нежной Эмилии, когда она услышала это дерзкое объяснение  из  уст  человека,
которого удостоила  своей  любви  и  уважения!  Не  только  ужас,  скорбь  и
негодование охватили ее  вследствие  такого  недостойного  поведения,  но  и
мучительная боль,  порожденная  всеми  этими  чувствами  и  вызвавшая  взрыв
истерического хохота, когда она сказала ему, что не может не восхищаться его
великодушием.
     Обманутый  этим  судорожным  смехом  и  ироническим  комплиментом,  ему
сопутствовавшим, влюбленный вообразил, что  весьма  приблизился  к  цели,  и
теперь следует взять крепость штурмом,  чтобы  избавить  ее  от  неприятного
сознания, будто она  уступила  без  сопротивления.  Одержимый  этой  нелепой
мыслью, он вскочил и, сжав ее в объятиях, попытался приступить к  выполнению
неудержимого и низкого своего желания. С видом хладнокровным  и  решительным
она предложила вступить в переговоры, и когда после повторных ее  требований
он согласился, она обратилась к нему с такими словами, в то время как  глаза
ее сверкали благородным негодованием:
     - Сэр, я не намерена докучать вам повторением  прежних  ваших  клятв  и
уверений, не хочу я также воскрешать в памяти те маленькие уловки,  которыми
вы пользовались с целью залучить в западню мое сердце, потому что - хотя  вы
с помощью коварнейшего притворства нашли способ ввести меня в заблуждение  -
вам, несмотря на все ваши усилия, так и не удалось усыпить мою  бдительность
или, завоевав мою любовь, лишить меня возможности отвергнуть вас без  единой
слезы, как только честь моя потребует такой жертвы. Сэр, вы недостойны моего
внимания и сожалений, и вздох, вырывающийся сейчас  из  моей  груди,  вызван
сокрушением о моей собственной слепоте. Что же касается до  этого  покушения
на мою невинность, я презираю вашу силу, так же  как  ненавистные  мне  ваши
намерения. Под личиной нежнейшего уважения вы, заманили  меня  туда,  где  я
лишена защиты друзей, и измыслили другие гнусные планы с целью нарушить  мой
покой и погубить мое доброе имя, но я слишком  доверяю  своей  невинности  и
авторитету  закона,  чтобы  допустить  мысль  о  страхе  или  пасть   духом,
очутившись в  том  положении,  до  которого  довели  меня  обманом.  Сэр,  в
настоящее время ваше поведение гнусно и позорно! Ибо вы, негодяй, не посмели
помыслить об осуществлении вашего подлого плана, когда  вам  было  известно,
что здесь  находится  мой  брат,  способный  предотвратить  оскорбление  или
отомстить за него.  Стало  быть,  вы  не  только  вероломный  злодей,  но  и
презреннейший трус!
     Произнеся эту речь с величественной строгостью, она открыла дверь и,  с
удивительной решимостью спустившись вниз,  поручила  себя  заботам  сторожа,
отыскавшего для  нее  наемный  портшез,  в  котором  она  была  благополучно
доставлена к дому своего дяди.
     Между тем влюбленный был так ошеломлен этими язвительными упреками и ее
возмущением, что решимость покинула его, и он не только не мог  помешать  ее
отступлению, но не в силах был вымолвить слово, чтобы  умилостивить  ее  или
уменьшить  свою  вину.  Разочарование  и  мучительные   угрызения   совести,
охватившие его, когда он подумал о том, в какой неблаговидной роли  выступил
перед Эмилией, вызвали такое душевное смятение, что  молчание  его  внезапно
сменилось  припадком  умоисступления;  он  бесновался,  как  сумасшедший,  и
совершил  тысячу  безумных  поступков,  которые  убедили  обитателей   дома,
являвшегося чем-то вроде притона, что он действительно сошел с ума. Пайпс  с
великой тревогой разделял это мнение и с помощью слуг помешал  ему  выбежать
из дому и преследовать прекрасную беглянку, которую в  безумии  своем  он  и
проклинал и воспевал, осыпая страшными ругательствами и расточая ей похвалы.
Верный его лакей, прождав добрых два  часа  в  надежде,  что  взрыв  страсти
утихнет, и видя, что припадки скорее усиливаются, весьма благоразумно послал
за знакомым его господину  врачом,  который,  расследовав  обстоятельства  и
симптомы  заболевания,  распорядился   сделать   ему   немедленно   обильное
кровопускание и прописал микстуру для успокоения взволнованных чувств. Когда
этот приказ был в точности исполнен, Перигрин стал спокойнее и  сговорчивее,
он опомнился настолько, что устыдился своего исступления, и покорно дал себя
раздеть  и  уложить  в  постель,  где  усталость,  вызванная  пребыванием  в
маскараде, а также перенесенные  волнения  погрузили  его  в  глубокий  сон,
который весьма содействовал сохранению рассудка. Однако,  проснувшись  около
полудня, он  отнюдь  не  наслаждался  полным  спокойствием.  Воспоминание  о
происшедшем повергло его в уныние. Обвинительная речь Эмилии еще  звучала  в
его ушах; и, глубоко обиженный ее презрением, он не мог  не  восхищаться  ее
мужеством, и сердце его воздавало должное ее чарам.




     Он старается примириться со своей  возлюбленной  и  упрекает  ее  дядю,
который отказывает ему от дома

     Раздираемый  этими  противоречивыми  чувствами,  он  вернулся  домой  в
портшезе; и в то время как  он  рассуждал  сам  с  собой,  надлежит  ли  ему
отказаться от преследования и постараться изгнать ее образ из своего  сердца
или немедленно  пойти  и  принести  извинение  разгневанной  возлюбленной  и
предложить свою руку, чтобы загладить преступление, слуга подал  ему  пакет,
доставленный в дом рассыльным. Едва увидав адрес, написанный  рукой  Эмилии,
он угадал, что находится в пакете, и, с тревожным нетерпением сломав печать,
обнаружил подаренные им ей драгоценности, которые были  вложены  в  записку,
составленную в таких выражениях:

     "Чтобы не было у меня причин упрекать себя за то, что я сохранила  хотя
бы малейшее воспоминание о негодяе,  которого  равно  презираю  и  ненавижу,
пользуюсь случаем возвратить эти бессильные орудия его гнусного покушения на
честь Эмилии".

     Горечь этого язвительного послания столь  усилила  и  воспламенила  его
раздражение, что он грыз себе ногти, пока кровь из-под них не  выступила,  и
даже плакал от злости. Он клялся отомстить  ее  высокомерной  добродетели  и
поносил себя за то, что поторопился  с  признанием,  сделанным  прежде,  чем
окончательно созрел его план; и тут же взирал на ее поведение с уважением  и
благоговением и склонялся перед непреодолимей силой  ее  очарования.  Короче
говоря, грудь его разрывали противоречивые страсти; любовь, стыд и раскаяние
состязались с тщеславием, честолюбием и жаждой  мести,  и  неизвестно,  кому
досталась бы победа, если бы не вмешалось упрямое желание и не побудило  его
к примирению с оскорбленной красавицей.
     Под влиянием этого побуждения он отправился  после  полудня  в  дом  ее
дяди, питая некоторые надежды на ту  радость,  какая  неизбежно  сопутствует
примирению нежных и чувствительных влюбленных. Хотя сознание вины  приводило
его в тягостное замешательство, тем не менее он был слишком уверен  в  своих
достоинствах и ловкости, чтобы не надеяться на прощение; а к  тому  времени,
когда он подошел к дому олдермена, у него уже была готова весьма  хитроумная
и трогательная речь,  которую  он  намеревался  произнести  в  свою  защиту,
возлагая вину за свое поведение на необузданную свою  страсть,  возбужденную
бургундским,  коим  он  злоупотребил.  Но   ему   не   представился   случай
воспользоваться объяснением, заранее придуманным. Эмилия, подозревая, что он
сделает такого рода попытку с целью вернуть ее благосклонность, ушла из дому
якобы в гости, оповестив предварительно  дядю  о  своем  намерении  избегать
общества Перигрина вследствие двусмысленного его поведения, которое она,  по
ее словам, наблюдала вчера вечером в маскараде. Она  предпочла  намекнуть  о
своих подозрениях в  такой  туманной  форме,  чтобы  не  сообщать  со  всеми
подробностями о бесчестном умысле молодого человека, так как  это  сообщение
могло разжечь гнев родственников и  навлечь  опасность,  возбудив  вражду  и
жажду мести.
     Обманувшись в надежде увидеть ее, наш искатель приключений осведомился,
дома ли старый джентльмен, который, по мнению Перигрина, находился  под  его
влиянием и готов был принять извинения, в случае если бы  сообщение  молодой
леди  восстановило  его  против  нашего  героя.  Но  и   тут   он   потерпел
разочарование, так как  дядя  уехал  обедать  за  город,  а  жена  его  была
нездорова. Итак,  он  не  мог  найти  предлог  остаться  в  доме  вплоть  до
возвращения его очаровательницы. Будучи, однако, искушенным в  хитрости,  он
отпустил свою карету и занял комнату в таверне, обращенную окнами к  воротам
купца;  здесь  он  намеревался   оставаться   на   страже   вплоть   до   ее
возвращения.Этот план он привел в исполнение с  несокрушимым  упорством,  но
ему не сопутствовал ожидаемый успех.
     Эмилия,  чья  предусмотрительность  была  столь  же  зорка,   сколь   и
похвальна, предвидя, что его плодовитое воображение  грозит  ей  опасностью,
вошла в дом через черный ход, о котором понятия не имел ее поклонник;  а  ее
дядя вернулся домой в такой поздний час, что Перигрин уже не мог  добиваться
свидания, не нарушая правил приличия.
     Наутро он не преминул снова явиться, и,  когда,  согласно  распоряжению
его возлюбленной, ему сообщили об  ее  отсутствии,  он  добился  свидания  с
хозяином дома, который принял его с холодной учтивостью, дав ему понять, что
осведомлен о неудовольствии племянницы. Тогда Перигрин с простодушным  видом
заявил олдермену, что тот, если судить по его поведению, является поверенным
мисс Эмилии, у которой он пришел просить прощения за нанесенное оскорбление;
если его к ней допустят, ему удастся доказать, что преступление его не  было
умышленным, или хотя бы принести такие извинения,  которые  вполне  загладят
вину.
     На эти слова купец без всяких уверток и церемоний  отвечал,  что,  хотя
ему неизвестна природа нанесенного оскорбления, однако оно, несомненно, было
весьма серьезным, если могло до такой степени  восстановить  его  племянницу
против человека,  к  которому  она  до  сей  поры  относилась  с  величайшим
уважением. Он признался,  что  она  заявила  о  своем  намерении  отказаться
навсегда от знакомства с Перигрином,  и,  конечно,  у  нее  были  для  этого
основания; и он  не  желает  способствовать  примирению,  если  Перигрин  не
уполномочит его  повести  речь  о  браке,  каковой,  полагает  он,  является
единственным средством доказать искренность нашего героя и получить прощение
Эмилии.
     Гордость Перигрина была возмущена этим прямым и  грубым  заявлением,  в
котором он увидел результат сговора между молодой леди и ее  дядей  с  целью
извлечь выгоду из его страсти. Поэтому он,  не  скрывая  своего  отвращения,
ответил, что не находит никакой нужды в посреднике для улаживания  размолвки
между ним и Эмилией и добивается только возможности оправдаться лично.
     Купец откровенно заметил, что, так как племянница выразила  настойчивое
желание избегать общества  Перигрина,  он  отнюдь  не  намерен  стеснять  ее
свободу, а затем дал ему понять, что чрезвычайно занят.
     Наш герой вознегодовал на такое высокомерное обращение. - Я ошибался, -
сказал он, - думая найти благовоспитанность по  сю  сторону  Темпл-Бара;  но
разрешите вам сказать, сэр,  что,  если  я  не  удостоюсь  свидания  с  мисс
Гантлит, мне придется заключить, что вы, преследуя  какие-то  свои  недобрые
цели, действительно стесняете ее свободу.
     - Сэр, - ответил старый джентльмен, - можете выводить любые заключения,
какие придутся вам по вкусу, но будьте добры, предоставьте  мне  право  быть
хозяином в моем собственном доме.
     С этими словами он весьма учтиво указал ему на дверь, а наш влюбленный,
не доверяя своей сдержанности и опасаясь встретить еще более  оскорбительное
обхождение там, где личная храбрость могла только  усугубить  его  унижение,
удалился в бешенстве, с которым не в силах был  справиться,  и  на  прощание
сказал, что, если бы преклонный возраст не служил хозяину дома  защитой,  он
покарал бы его за дерзость,




     Он замышляет дерзкий план, в результате которого попадает в  незавидное
положение, усугубляющее его разочарование

     Лишившись,   таким   образом,   возможности   встречаться   со    своей
возлюбленной,  он  попытался  вернуть  ее  расположение  с   помощью   самых
почтительных и трогательных посланий, которые ухитрялся ей препровождать; но
когда  эти  усилия  не  принесли  никаких  плодов,  желание  его  перешло  в
нетерпеливую страсть, граничившую с безумием, и он решил поставить на  карту
свою жизнь, состояние и доброе имя, только бы  не  отступать  от  бесчестных
намерений. В самом деле, чувство негодования было у него так же глубоко, как
и любовь, и обе эти страсти настойчиво и громко требовали удовлетворения.  В
надежде найти способ ее похитить, он нанял  людей,  оповещавших  его  об  ее
выходах из дому; но ее осмотрительность  разрушила  этот  замысел,  ибо  она
ждала  подобных  поступков  от  такого  человека,  как  он,  и   вела   себя
соответственно.
     Сбитый с толку ее осторожностью и проницательностью,  он  изменил  свой
план. Под предлогом, будто его вызвали домой по важному делу, он  выехал  из
Лондона и, заняв комнату в доме одного фермера, расположенном  близ  дороги,
по которой она непременно должна была проехать на обратном  пути  к  матери,
прервал  общение  со  всеми  людьми,  кроме  своего  камердинера  и  Пайпса,
получивших приказ рыскать по  окрестностям,  разведывать  в  каждом  доме  и
наводить справки о каждой карете, появляющейся на этой  проезжей  дороге,  с
целью задержать в пути его Аманду.
     По прошествии недели, проведенной в засаде,  камердинер  известил  его,
что он и его  товарищ  разведчик  заметили  карету,  запряженную  шестеркой,
мчавшуюся им навстречу, после чего оба надвинули шляпы на  глаза,  чтобы  не
быть узнанными в том  случае,  если  их  увидят,  и,  притаившись  за  живой
изгородью, обнаружили в проехавшей  мимо  карете  скромно  одетого  молодого
человека и леди в маске, ростом, фигурой и осанкой походившую на  Эмилию;  и
что Пайпс последовал за ними  издали,  тогда  как  сам  он  вернулся,  чтобы
передать эту весть.
     Перигрин едва дал ему договорить. Он бросился в конюшню, где его лошадь
стояла всегда под седлом, и, нимало не сомневаясь в том, что упомянутая леди
- его возлюбленная, которую сопровождает один из клерков ее дяди,  мгновенно
вскочил в седло и помчался галопом в погоню за каретой; проехав  около  двух
миль, он узнал от Пайпса, что она остановилась у  соседней  гостиницы.  Хотя
страсть побуждала его немедленно войти в комнату Эмилии,  он  внял  уговорам
своего тайного советчика, который возражал против столь опрометчивого  шага,
говоря, что немыслимо осуществить  его  замысел  и  увезти  ее  насильно  из
гостиницы,  находящейся  в  густо  населенной  деревне,  жители  которой  не
преминут встать на ее защиту. Поэтому Пайпс предложил ему подстеречь  карету
на каком-нибудь  отдаленном  и  пустынном  участке  дороги,  где  они  могут
достигнуть своей цели без труда и опасности. Приняв этот совет, наш искатель
приключений  приказал  Пайпсу  следить  за  гостиницей,  чтобы   Эмилия   не
ускользнула каким-нибудь  другим  путем,  в  то  время  как  сам  он  и  его
камердинер, стараясь никому не попадаться на  глаза,  поехали  по  пустынной
тропе и, выбрав место, подходящее для их целей, поместились в засаде.  Здесь
они провели добрый час, не  видя  кареты  и  не  получая  вестей  от  своего
часового. Наконец, юноша, будучи не в силах справиться со своим нетерпением,
приказал камердинеру оставаться на посту, а сам  поскакал  назад,  к  своему
верному слуге, который заверил его, что путешественники  еще  не  снялись  с
якоря и не тронулись в путь.
     Несмотря  на  это  сообщение,  у  Пикля   вспыхнули   такие   тревожные
подозрения,  что  он  не  мог  совладать  с  собой  и,  подойдя  к  воротам,
осведомился  о  путешественниках,  которые   недавно   прибыли   в   карете,
запряженной шестеркой. Хозяин гостиницы, очень недовольный  поведением  этих
пассажиров, не счел нужным соблюдать данные ему приказания;  вопреки  им  он
сказал напрямик, что карета здесь не остановилась, но, въехав в одни ворота,
выехала в другие, с целью обмануть тех, кто ее преследовал, о чем  он  узнал
со  слов  джентльмена,  который  настойчиво  требовал,  чтобы  избранное  им
направление  было  скрыто  от  всех,  кто  вздумает  расспрашивать   об   их
путешествии.
     -  Что  касается  до  меня,  мистер,  -  продолжал   сей   сердобольный
трактирщик, - то я полагаю, что они ничуть не лучше, чем кажутся,  иначе  им
нечего было бы так бояться, что их догонят. Черт возьми, подумал я,  увидав,
как им не терпится поскорей уехать, будь я проклят, если это не какой-нибудь
лондонский подмастерье, удирающий с дочерью своего хозяина. Но кто бы он там
ни был, ясно одно:  нисколько  он  не  похож  на  джентльмена,  потому  что,
потребовав от меня такой услуги, он, однако, не потрудился опустить  руку  в
карман или спросить: "Не  хотите  ли  выпить,  любезный?"  Впрочем,  это  не
касается до  его  спешки,  и  человек  может  иной  раз  ошибиться  в  своих
заключениях.
     По всей вероятности, словоохотливый хозяин гостиницы сослужил бы службу
нашему путешественнику, если бы Перигрин дал ему договорить до конца; но наш
стремительный юноша, не желая слушать дальнейшие его замечания, прервал  его
в самом начале речи, нетерпеливо  спросив,  по  какой  дороге  они  поехали;
получив ответ трактирщика, он пришпорил лошадь,  приказав  Пайпсу  уведомить
камердинера об избранном им пути, чтобы они могли присоединиться к нему  без
промедления.
     Рассказ  трактирщика   о   поведении   путешественников   укрепил   его
первоначальные подозрения. Он не щадил коня и, всецело поглощенный  желанием
увидеть Эмилию в своей власти, не обратил внимания на  то,  что  дорога,  по
которой он ехал, ведет отнюдь не к жилищу  миссис  Гантлит.  Камердинер  был
вовсе незнаком с этой частью графства, а что касается до мистера Пайпса,  то
подобные соображения были совершенно несвойственны природе его ума.
     Добрых десять миль проехал наш герой, когда,  наконец,  посчастливилось
ему увидеть на расстоянии мили карету, поднимающуюся на  холм;  удвоив  свои
старания, он стал с каждой минутой нагонять экипаж и  подъехал  к  нему  так
близко, что мог уже разглядеть леди и ее провожатого,  которые,  высунувшись
из окна,  озирались  и  поочередно  окликали  кучера,  казалось  умоляя  его
погонять лошадей.
     Будучи, так сказать, у входа в гавань, он  пересек  дорогу,  как  вдруг
лошадь его, попав в колею, споткнулась, а он, перекувырнувшись через голову,
отлетел на несколько ярдов. Так как лошадь получила при падении вывих плеча,
он лишился возможности сорвать плод, который  почти  держал  в  руках;  слуг
своих он оставил далеко позади, а если бы они и находились за его  спиной  и
подали ему другого коня, лошади у них были неважные, и, стало быть,  у  него
все равно не оставалось бы надежды догнать беглецов,  которые  столь  удачно
воспользовались этой катастрофой, что карета в одно  мгновение  скрылась  из
виду.
     Легко можно угадать, как вел себя молодой человек с таким нравом, как у
Перигрина, очутившись в столь незавидном положении. Он  громко  возопил,  но
мольбы его отнюдь не отличались  покорностью.  С  невероятной  быстротой  он
побежал назад, навстречу своему камердинеру,  которого  тотчас  же  заставил
спешиться, занял его место и пустил в  ход  хлыст  и  шпоры,  предварительно
приказав швейцарцу следовать за ним  на  другом  мерине  и  поручив  хромого
гунтера заботам Пайпса.
     Распорядившись  таким  манером,  наш  искатель  приключений   продолжал
преследование  со  всем  присущим  ему  упорством   и,   проехав   некоторое
расстояние, узнал от одного  крестьянина,  что  карета  свернула  на  другую
дорогу и, по его разумению, опередила их примерно на три мили, хотя, по всей
вероятности,  лошади  скоро  выбьются  из  сил,  так  как  казались   совсем
измученными, когда поравнялись  с  его  домом.  Ободренный  этим  известием,
Перигрин стремительно продолжал путь; однако ему не удалось увидеть  карету,
пока не начали сгущаться ночные тени, да и тогда она только мелькнула  перед
его глазами: сумерки поглотили экипаж, едва успел Перигрин  его  разглядеть.
Короче говоря, он не отказывался от погони вплоть до наступления ночи и,  не
ведая о  местонахождении  предмета  своих  поисков,  завернул  в  уединенную
харчевню с целью получить какие-нибудь сведения, как вдруг, к великой  своей
радости, заметил стоявшую в стороне карету и загнанных лошадей во дворе.  Не
сомневаясь в том, что цель его усилий, наконец,  достигнута,  он  тотчас  же
спешился и, подбежав с пистолетом  в  руке  к  кучеру,  повелительным  тоном
потребовал, чтобы тот под страхом смерти проводил его в спальню леди.
     Возница,  устрашенный  этими  грозными  словами,  отвечал   с   большим
смирением, что ему неизвестно, куда удалились его пассажиры, так как  с  ним
расплатились и от услуг его отказались, потому что он не мог  везти  их  всю
ночь, не дав передышки лошадям.  Но  он  обещал  пойти  за  лакеем,  который
проводит нашего героя в их комнату. С этим поручением он и был послан, тогда
как наш герой  оставался  на  страже  у  ворот  вплоть  до  прибытия  своего
камердинера, который до возвращения кучера сменил его на  караульном  посту.
Тогда  молодой  джентльмен,  возмущенный  медлительностью  своего  посланца,
ворвался в дом  и  бегал  из  комнаты  в  комнату,  угрожая  отомстить  всем
обитателям дома; но он не встретил ни души, пока не поднялся на чердак,  где
увидел хозяина харчевни и его жену, лежащих  в  постели.  Эта  робкая  чета,
узрев при свете тростниковой свечи на камине  незнакомца,  с  грозным  видом
ворвавшегося к ним в спальню, была охвачена ужасом и жалостно стала  молить,
чтобы он ради Христа пощадил их жизнь, а взамен взял все их имущество.
     Перигрин, слыша эту мольбу и видя их лежащими в постели, понял, что они
принимают его за грабителя и не ведают  цели  его  прихода;  он  рассеял  их
опасения, объяснив им причину своего визита, и потребовал, чтобы муж встал и
помог ему в его поисках.
     Получив такое подкрепление,  он  обыскал  все  уголки  в  гостинице  и,
наконец, узнал от конюха в конюшне, к  бесконечному  своему  огорчению,  что
джентльмен и леди, прибывшие в карете, немедленно наняли почтовых лошадей до
деревни, находящейся на расстоянии пятнадцати миль, и  отправились  в  путь,
даже не закусив. Наш герой, взбешенный неудачей, тотчас вскочил в седло и со
своим спутником поскакал по той же дороге, твердо решив скорее умереть,  чем
отказаться от своего замысла. С трех часов пополудни он успел к тому времени
проехать свыше тридцати миль; лошади были изнурены и сделали этот перегон  с
таким трудом, что наступило уже утро, когда Перигрин прибыл к  месту  своего
назначения; там он  не  только  не  нашел  беглецов,  но  узнал,  что  лица,
соответствующие его описанию, здесь не проезжали  и,  по  всей  вероятности,
отправились в противоположную сторону, предварительно  дав  конюху  неверные
сведения с целью направить  преследователей  на  ложный  путь.  Эта  догадка
подкреплялась  сделанным  им  впервые  наблюдением,  что   они   значительно
уклонились в сторону от той дороги, которая должна была привести их  к  дому
матери Эмилии; эти соображения окончательно лишили его  того  самообладания,
какое он до сей поры сохранял. В бешенстве и безумии он вращал белками, пена
выступила у него на губах, он топал ногами, осыпал проклятьями самого себя и
весь род людской и готов был скакать неведомо куда на той же лошади, которая
чуть дышала от  усталости,  не  найди  его  наперсник  способа  успокоить  и
образумить его, указав на то, в каком состоянии находятся бедные животные, и
посоветовав ему нанять свежих  лошадей  и  ехать  на  почтовых  до  деревни,
расположенной неподалеку  от  дома  миссис  Гантлит,  где  они  не  преминут
перехватить ее дочь, если опередят ее в пути.
     Перигрин не только одобрил этот разумный совет, но  и  последовал  ему.
Лошади  были  оставлены  на  попечение  хозяина  гостиницы,  а  Пайпсу  даны
инструкции в случае, если он явится  разыскивать  своего  господина;  подали
пару выносливых меринов, и Перигрин со своим лакеем снова отправился в путь,
следуя указаниям форейтора, который вызвался  быть  их  проводником.  Первый
перегон  приближался  к  концу,  когда  они  заметили  карету,  только   что
остановившуюся перед гостиницей, где они  намеревались  переменить  лошадей.
Тогда наш искатель приключений, одержимый предчувствием, пустил коня  своего
во весь опор и в тот момент,  когда  путешественники  выходили  из  экипажа,
приблизился к ним и мог убедиться в том, что это те самые лица,  которых  он
так долго преследовал.
     Воодушевленный этим открытием, он галопом въехал во  двор,  и  леди  со
своим спутником едва успели запереть дверь комнаты, куда удалились с великой
поспешностью, тогда как преследователь убедился в том, что добыча  находится
теперь в его руках. Отнюдь,  впрочем,  не  желая  полагаться  на  удачу,  он
поместился на лестнице, по которой они поднялись к себе в комнату, и, послав
привет молодой  леди,  попросил  о  свидании,  угрожая  в  противном  случае
пренебречь всякими  церемониями  и  добиться  милости,  в  которой  она  ему
отказывает. Слуга, передав его поручение через замочную скважину, вернулся с
ответом, что она не отступит от принятого ею решения и скорее погибнет,  чем
подчинится его воле. Наш искатель приключений, не потрудившись возразить  на
эти  слова,  взбежал  по  лестнице,  забарабанил  в  дверь,  требуя,   чтобы
еговпустили, и услыхал от спутника нимфы, что мушкет заряжен и что  было  бы
куда лучше, если бы Перигрин не вынуждал его проливать кровь в защиту особы,
признавшей его своим защитником.
     - Законы этой страны, - сказал  он,  -  не  могут  распутать  узы,  нас
связывающие, и посему я намерен защищать ее как  свою  собственность;  итак,
лучше вам отказаться от бесплодной попытки и подумать о своей  безопасности,
ибо, клянусь богом, меня создавшим, я выстрелю в вас  из  этого  ружья,  как
только вы сунете нос в дверь, и кровь ваша да падет на вашу голову!
     Таких угроз со стороны клерка было бы достаточно для Пикля, чтобы взять
штурмом крепость, даже если бы им не  сопутствовало  сообщение  о  том,  что
Эмилия удостоила отдать свою руку столь презренному сопернику. Это  известие
придало крылья его возмущенью, он заколотил ногами в дверь  с  такой  силой,
что дверь распахнулась, и он вошел, держа  в  руке  пистолет  со  взведенным
курком. При его появлении противник, вместо того чтобы стрелять из  мушкета,
попятился с явным изумлением и испугом, восклицая:
     - Господи Иисусе! Сэр, да вы совсем не тот! И вы спутали нас с кем-то!
     Не успел Перигрин ответить на такое приветствие, как леди  рванулась  к
нему и, сняв маску, открыла лицо, которое он доселе никогда не видывал. Если
верить древним мифам, голова Горгоны производила молниеносное и  потрясающее
впечатление,  но  все  же  не  такое,  какое  произвела  эта  физиономия  на
изумленного юношу. Взор его, словно  прикованный  волшебной  силой,  не  мог
оторваться от незнакомого лица, ноги как бы приросли к полу,  и,  неподвижно
простояв в течение нескольких минут, он рухнул наземь, пораженный  приступом
отчаяния и разочарования. Следовавший за  ним  по  пятам  швейцарец,  увидав
своего господина в таком состоянии, поднял  его  и,  положив  на  кровать  в
соседней комнате, тотчас и не колеблясь пустил ему  кровь,  так  как  всегда
имел  при  себе  ящик  с  ланцетами  на   случай   какого-нибудь   дорожного
происшествия. Этой предусмотрительности наш герой, по всей вероятности,  был
обязан жизнью. Благодаря весьма обильному кровопусканию он пришел в себя, но
усталость, в соединении с пережитым им неистовым  возбуждением,  породила  в
крови опасную лихорадку, и прошло несколько дней, прежде чем врач, вызванный
из ближайшего городка, мог поручиться за его жизнь.




     Перигрин  посылает  письмо  миссис  Гантлит,  которая   отвергает   его
предложение. - Он отправляется в крепость

     Наконец, здоровая его натура преодолела недуг, не раньше, впрочем,  чем
этот последний укротил в значительной мере неистовый его нрав и заставил его
серьезно  призадуматься  о  своем  поведении.  Пребывая  в  таком  смиренном
расположении духа, он размышлял со стыдом и раскаянием  о  своем  вероломном
обхождении с прекрасной и целомудренной Эмилией; он вспоминал  прежнее  свое
чувство к ней, а также заветы умирающего дяди; он воскрешал в памяти  дружбу
свою с ее братом, перед которым столь тяжко провинился, и,  поразмыслив  обо
всех ее поступках, нашел их столь похвальными, смелыми и  благородными,  что
начал почитать ее особой, вполне достойной  его  ухаживания,  даже  если  бы
чувство долга не побуждало его к такому решению. Но, будучи обязан  принести
извинение почтенному семейству, столь грубо им  оскорбленному,  он  поспешил
заявить о своем раскаянии и, как только удалось ему удержать  перо  в  руке,
написал письмо миссис Гантлит, в котором, сокрушаясь  и  скорбя,  признавал,
что разыграл роль, отнюдь не  подобающую  честному  человеку,  и  отныне  не
обретет спокойствия духа, покуда не заслужит ее прощения. Он утверждал, что,
хотя счастье его всецело зависит от решения Эмилии, он готов  отказаться  от
всякой надежды на ее благосклонность, если  мать  укажет  ему  иной,  лучший
способ загладить вину перед этой очаровательной молодой леди, чем положить к
ее ногам свое сердце и состояние и отдать  свою  жизнь  в  ее  распоряжение.
Поэтому он трогательно заклинал  миссис  Гантлит  простить  его,  приняв  во
внимание его раскаяние, и  воспользоваться  материнским  влиянием  на  дочь,
чтобы та разрешила ему явиться к  ней  с  обручальным  кольцом,  как  только
состояние его здоровья позволит ему передвигаться.
     Когда это послание было вручено  Пайпсу,  отыскавшему  к  тому  времени
своего господина, молодой  джентльмен  осведомился  о  чете,  которую  столь
неудачно преследовал, и узнал от своего камердинера, слыхавшего  их  историю
из их же собственных уст, что леди была единственной дочерью богатого еврея,
а спутник ее, ученик этого еврея, обратил ее в христианскую веру  и  женился
на ней; когда же тайна сия раскрылась, старый иудей, измыслил план разлучить
их навеки, а они, узнав о его намерениях, нашли  способ  бежать  из  дома  с
целью укрыться во Франции,  пока  дело  не  будет  улажено;  при  виде  трех
человек, преследовавших с такой стремительностью и упорством, они нимало  не
сомневались, что за ними гонится ее отец со своими друзьями или  слугами,  и
потому продолжали путь в трепете и с великой поспешностью, пока, к  счастью,
не убедились в своей ошибке в тот самый момент, когда не ждали ничего, кроме
беды.  Далее  швейцарец  присовокупил,  что,  выразив  сожаление  по  поводу
печального положения юноши и  слегка  закусив,  они  отправились  в  Дувр  и
теперь, по всей вероятности, прибыли благополучно в Париж.
     Пайпс, посланный с письмом, вернулся через сутки, принеся ответ  такого
содержания от матери Эмилии:

     "Сэр, я получила ваше послание и  рада  за  вас,  так  как  вы  должным
образом почувствовали и поняли свой жестокий  и  нехристианский  поступок  с
бедной Эми. Благодарение богу, что никого из моих детей никогда  доселе  так
не оскорбляли. Разрешите сказать вам, сэр, что дочь моя отнюдь не  выскочка,
лишенная друзей  и  не  получившая  образования,  но  молодая  леди,  хорошо
воспитанная и более  благородного  происхождения,  чем  большинство  леди  в
королевстве; а потому, хотя вы не питали никакого уважения к ее  особе,  вам
следовало бы воздать должное ее происхождению,  которое,  не  в  обиду  будь
сказано, сэр, почтеннее вашего. Что касается  до  вашего  предложения,  мисс
Гантлит и слушать о нем не станет, так как полагает, что честь  не  позволит
ей принять какие бы то ни было условия примирения; и она  еще  не  настолько
бедна, чтобы соглашаться на  предложение,  которое  ей  хоть  сколько-нибудь
неприятно. В настоящее время она так  сильно  расхворалась,  что  отнюдь  не
может принимать гостей; поэтому я прошу вас  не  утруждать  себя  бесплодной
поездкой в наши края. Быть может, своим поведением вы заслужите в будущем ее
прощение; и, право же, поскольку я забочусь о вашем  счастье,  которое,  как
утверждаете вы, зависит от ее благосклонности, я от всей души  желаю,  чтобы
это случилось, и остаюсь,  несмотря  на  все  происшедшее,  вашей  искренней
доброжелательницей

                                                          Сесилией Гантлит".

     Из этого  письма  и  от  своего  посланца  наш  герой  узнал,  что  его
возлюбленная извлекла пользу из его нелепой погони и благополучно  вернулась
в материнский дом. Узнав с огорчением об  ее  нездоровье,  он  был,  однако,
уязвлен ее неумолимостью, равно как и высокомерными фразами в письме матери,
которые, по его мнению, были продиктованы скорее ее тщеславием, чем  здравым
смыслом. Эти поводы к неудовольствию помогли  ему  перенести  разочарование,
как подобает философу;  к  тому  же  он  успокоил  свою  совесть,  предложив
загладить нанесенную обиду, а что до  его  любви,  то  он  пришел  в  мирное
расположение духа, вызванное надеждой и покорностью.
     Своевременный  приступ  болезни  -  превосходное  лекарство  от  буйной
страсти. Лихорадка произвела такой переворот  в  ходе  его  мыслей,  что  он
рассуждал  теперь,  как  апостол,  и  строил  разумные   планы   дальнейшего
поведения.
     Тем временем, как только  силы  его  в  достаточной  мере  окрепли,  он
предпринял поездку в крепость с целью навестить своих друзей  и  услыхал  из
уст самого Хэтчуея, что тот проломил лед, начав ухаживать за его  теткой,  и
теперь  подвигается  вперед  на  всех  парусах;  однако,  когда  он  впервые
объяснился  с  вдовой,  должным  образом  подготовленной   к   этому   своей
племянницей и  друзьями,  она  отнеслась  к  его  предложению  с  подобающей
холодностью и при воспоминании о своем супруге благочестиво  пролила  слезы,
утверждая, что никогда не встретит равного ему.
     Перигрин,  воспользовавшись  своим  влиянием,  содействовал  ухаживанию
лейтенанта,  и  когда  все  возражения  миссис  Траньон  против  брака  были
устранены, они порешили назначить день свадьбы  не  раньше,  чем  через  три
месяца, чтобы репутации ее не повредило слишком поспешное обручение.  Другой
его заботой было сооружение простого мраморного памятника дяде,  на  каковом
памятнике  появилась  следующая  надпись,  начертанная  золотыми  буквами  и
сочиненная женихом:

                               Здесь покоится
                          На глубине девяти футов
                                   Остов
                          Хаузера Траньона, эскв.,
                       Бывшего командующего эскадрой
                         На службе его величества,
                Который повернул круто к ветру в пять часов
                           пополудни акт. 10-го,
                                Имея от роду
                           Семьдесят девять лет.
                      Пушки его были всегда заряжены,
                        И такелаж в полном порядке,
                И он никогда не показывал кормы неприятелю,
                  Разве только, когда брал его на буксир;
                                    Но,
                         Когда снаряды его иссякли,
                          Все фитили были сожжены
                         И надводная часть разбита,
                                 Он затонул
                         Под тяжким грузом Смерти.
                                   Однако
                            Его поднимут со дна
                               В Судный День
                          С обновленными снастями
                            И исправным кузовом,
                        И, дав залп из всех орудий,
                              Он пустит ко дну
                               Своего врага.




     Он  возвращается  в  Лондон  и  встречается  с  Кэдуоледером,   который
развлекает его многими любопытными сообщениями. - Крэбтри выпытывает  мнение
герцогини и выводит из заблуждения Пикля,  который  благодаря  чрезвычайному
случаю, заводит знакомство с другой знатной леди

     Отдав этот последний долг своему  усопшему  благодетелю  и  презентовав
мистеру Джолтеру  долгожданную  бенефицию,  которая  в  то  время  оказалась
вакантной, молодой джентльмен вернулся в Лондон  и  предался  прежним  своим
развлечениям; однако он не в состоянии был отвлечь свои мысли от Эмилии  или
хотя бы вспоминать о ней без глубокого душевного смятения; ибо,  как  только
он обрел физические силы, к нему вернулась  прежняя  страсть,  а  потому  он
решил завязать какую-нибудь  любовную  интригу,  которая  завладела  бы  его
чувствами и заняла его мысли.
     Человек,  отличавшийся  таким  светским  обхождением,   как   Перигрин,
неизбежно должен был  встречаться  с  различными  особами,  на  которых  его
галантность  могла  бы  произвести  соответственное   воздействие;   и   это
затрудняло его выбор,  так  как  всегда  был  он  склонен  руководствоваться
капризом и прихотью. Я уже упомянул о том, что он ради целей матримониальных
направил свое внимание на леди, знатную и почтенную, и  теперь,  когда  мисс
Гантлит его отвергла и он наслаждался маленькой передышкой, так  как  огонь,
зажженный ее чарами в его сердце, угасал, он возобновил свое  ухаживание  за
ее светлостью. Не осмеливаясь еще объясниться, он имел удовольствие  видеть,
сколь любезно его принимают в качестве близкого  знакомого,  и  льстил  себя
надеждой, что расположил в свою  пользу  ее  сердце;  в  этом  самоуверенном
предположении его укрепляли слова ее горничной, которую он с помощью  щедрых
подарков заставил служить своим интересам, так как  она  ухитрилась  убедить
его, что пользуется доверием своей госпожи. Но, несмотря на такое  поощрение
и надежды, внушенные его же  собственным  тщеславием,  он  опасался  сделать
преждевременную декларацию, чтобы не стать жертвой ее насмешек  и  гнева,  и
решил отложить объяснение, пока не  обретет  большей  уверенности  в  успехе
своей политики. Пребывал, таким  образом,  в  нерешимости,  он  был  приятно
обрадован  однажды  утром  появлением  своего  друга  Крэбтри,   который   с
разрешения Пайпса, хорошо его знавшего, вошел к нему в спальню, когда он еще
спал, и, энергически тряхнув за плечо, вырвал из объятий сна.  После  обмена
приветствиями Крэбтри сообщил о своем приезде накануне  вечером  из  Бата  и
позабавил  его  таким  смешным  отчетом  о  своих  дорожных  спутниках,  что
Перигрин, впервые со дня их разлуки развеселился и  чуть  не  задохнулся  от
смеха.
     Крзбтри, рассказав об этих  приключениях  с  тем  своеобразным  юмором,
который усиливал комизм каждой детали, и передав  все  скандальные  сплетни,
ходившие в Бате после отъезда Перигрина, услыхал от юноши  о  его  видах  на
некую герцогиню, чей ответ, по всей вероятности, будет благоприятным; тем не
менее он не рискует объясниться, пока не  удостоверится  в  ее  чувствах,  и
хотел  бы  руководствоваться  теми   сведениями,   какие   может   доставить
Кэдуоледер, который, как ему известно, принят у нее в доме.
     Прежде чем обещать свою помощь,  мизантроп  спросил,  клонятся  ли  его
планы к супружеству, а когда наш искатель приключений, угадав смысл  вопроса
ответил отрицательно, Крэбтри взялся выведать ее чувства,  заявив  в  то  же
время, что никогда не стал бы участвовать в проекте, который  не  преследует
цели опозорить и обмануть женский  пол.  На  таких  условиях  он  согласился
действовать в интересах нашего героя, и немедленно был  разработан  план,  в
результате которого они встретились как бы случайно за столом ее  светлости.
Пикль, проведя здесь часть вечера и пересидев всех гостей, кроме  мизантропа
и одной вдовствующей леди, которая, по слухам, была  наперсницей  герцогини,
удалился под предлогом неотложного дела, дабы Крэбтри воспользовался случаем
перевести разговор на его особу.
     Итак,  не  успел  он  покинуть  дом,  как  этот  циник,  с  угрюмым   и
презрительным видом проводивший его до двери, сказал.
     - Будь я неограниченным властелином и будь этот  юноша  одним  из  моих
подданных, я повелел бы ему носить вретище и гонять моих ослов  на  водопой,
чтобы высокомерный его дух опустился до уровня его заслуг. Поистине гордость
павлина является смирением, если сравнить  ее  с  тщеславием  этого  щеголя,
которое всегда было наглым,  а  теперь  стало  вовсе  невыносимым  благодаря
репутации, приобретенной им в Бате, где он избил бретера,  перехитрил  шайку
неопытных шулеров и совершил ряд других проделок, в исполнении коих  помогал
ему не столько ум,  сколько  удача.  Но  ничто  так  не  способствовало  его
дерзости  и  самонадеянности,  как   благосклонность,   встреченная   им   у
многочисленных леди. Да, у леди, сударыня, - и пусть  все  это  знают,  -  у
леди, которые - к  чести  их  будь  сказано  -  неизменно  покровительствуют
щеголям и глупцам, если те добиваются их поощрения. И, однако, этот щенок не
был на положении  тех  двуполых  животных,  коих  можно  отнести  к  разряду
горничных, которые проветривают ваше белье, чешут ваших  комнатных  собачек,
рассматривают ваш нос в увеличительное стекло,  чтобы  выдавить  угри,  моют
ваши зубные щетки, обрызгивают духами ваши носовые платки и заготовляют  для
ваших нужд мягкую бумагу. Этого Пикля принимали для более важных услуг;  его
служба начиналась не раньше, чем все эти птицы отправлялись на насест; тогда
он залезал в окно, перепрыгивал через ограду сада, и в темноте миссис  Бетти
впускала его в дом. Мало того, члены городского управления Бата презентовали
ему почетное гражданство  потому  только,  что  благодаря  его  деятельности
целебные воды приобрели необычайную  славу;  ибо  каждая  из  сколько-нибудь
привлекательных  женщин,  приехавших  туда  вследствие   своего   бесплодия,
избавилась от недуга за время его пребывания в  Бате.  А  теперь  сей  юноша
считает, что ни одна женщина не может устоять перед его ухаживанием.  Он  не
провел здесь и трех минут, как я заметил уголком глаза, что он  намеревается
одержать победу над вашей светлостью - я имею в виду честные намерения, хотя
у этого негодяя хватит бесстыдства на любую попытку!
     С  этими  словами   он   устремил   взгляд   на   герцогиню,   которая,
раскрасневшись от негодования, повернулась к своей наперснице и воскликнула:
     - Клянусь честью, мне кажется, в словах  этого  старого  грубияна  есть
доля истины! Я сама заметила, что молодой человек смотрит на меня  с  особым
вниманием.
     - Нет ничего удивительного, - сказала ее подруга, - в том, что юноша  с
такой внешностью не остался равнодушен к чарам вашей светлости! Но, полагаю,
он осмеливается питать только самые похвальные и почтительные чувства.
     - Почтительные чувства! - с невыразимым презрением  вскричала  леди.  -
Если бы я думала, что у этого наглеца хватит самоуверенности рассчитывать на
что-нибудь, я бы отказала ему от дома. Клянусь честью, такая дерзость должна
побудить знатных особ держать  этих  мелких  дворянчиков  на  более  далеком
расстоянии, так как от малейшей поддержки  и  поощрения  они  склонны  стать
бесстыдными.
     Удовольствовавшись этим заявлением,  Кэдуоледер  завел  речь  о  других
предметах, а на следующий день поведал о  сделанном  открытии  своему  другу
Пиклю, который испытал мучительные уколы  оскорбленного  самолюбия  и  решил
покориться и отказаться от своего проекта. Впрочем, такое  самоотречение  не
причинило  ему  ни  малейшего  беспокойства,  ибо  сердце  его   нимало   не
участвовало в этой затее, а тщеславие тешилось возможностью открыто  заявить
о своем равнодушии. Итак, при первом же визите к  ее  светлости,  он  держал
себя очень непринужденно, весело и  простодушно;  когда  же  вдова,  которой
поручено было выведать его склонности, искусно повела разговор о  любви,  он
высмеял эту страсть весьма развязно и язвительно и не  постеснялся  заявить,
что сердце его  свободно.  Хотя  герцогиня  возмущалась  предполагаемой  его
любовью,  но  теперь  ее  обидело  его  равнодушие,  и  она  даже   проявила
неудовольствие,  заметив,  что,   быть   может,   внимание   к   собственным
достоинствам мешает ему видеть других людей.
     Пока он  наслаждался  этим  сарказмом,  смысл  которого  прекрасно  мог
понять, к их обществу присоединился некий плут, получивший свободный  доступ
во все аристократические дома  благодаря  своему  замечательному  таланту  к
сплетням и шутовству. Шел ему теперь  семьдесят  пятый  год;  он  был  столь
темного происхождения, что вряд ли знал имя  своего  отца;  его  образование
соответствовало достоинству его предков;  на  его  репутации  лежало  клеймо
человекоубийства, распутства и вероломства; однако этот  человек,  счастливо
унаследовав непоколебимую наглость и бесчестно преступив все правила морали,
дабы служить великим мира сего, приобрел независимое  состояние  и  завоевал
такое расположение высшего общества, что (хотя все знали о его роли сводника
у трех поколений знати) не нашлось в  королевстве  ни  одной  великосветской
леди, которая постыдилась бы принимать его при совершении ею своего  туалета
или хотя бы появляться с таким спутником в местах  общественных  увеселений.
Впрочем, сей мудрец приносил иной раз пользу своим ближним благодаря  связям
с богачами, ибо  нередко  ходатайствовал  о  милостыне  беднякам  в  надежде
присвоить половину пожертвования. Такого рода дело и привело  его  сейчас  в
дом ее светлости.
     По прошествии нескольких минут он  сообщил  присутствующим,  что  может
предоставить им возможность облагодетельствовать бедную даму, которая  дошла
до крайней нищеты после смерти своего супруга и только что произвела на свет
двух крепких мальчуганов. Далее они  поняли  из  его  слов,  что  эта  особа
происходит из хорошей семьи, которая от нее отреклась, когда она вышла замуж
за  бедного  прапорщика,  и  даже  воспользовалась  своим  влиянием,   чтобы
воспрепятствовать его повышению по службе; эта жестокость произвела на  мужа
такое впечатление,  что  вызвала  расстройство  рассудка  и  довела  его  до
отчаяния, в припадке которого он покончил с собой, оставив жену, в  ту  пору
беременную, жертвой нищеты и скорби.
     Немало критических замечаний вызвала эта трогательная картина,  которую
старик нарисовал  с  большою  выразительностью.  Герцогиня  заключила,  что,
должно быть, эта особа лишена всякого чувства и рассудительности, если могла
остаться в живых, несмотря  на  столь  тяжелое  несчастье,  и,  стало  быть,
заслуживает  не  большей  поддержки,  чем  простая  нищенка;  тем  не  менее
герцогиня была столь великодушна, что предложила дать ей рекомендацию, чтобы
ее приняли в больницу, которая получала вспомоществование от ее светлости; в
то же время  она  посоветовала  ходатаю  отправить  близнецов  в  приют  для
подкидышей, где их заботливо выкормят и вырастят полезными членами общества.
Другая леди, не нарушая должного уважения  к  мнению  герцогини,  осмелилась
порицать великодушие ее светлости, которое  лишь  поощряет  детей  оказывать
неповиновение родителям и может не только продлить страдания несчастной,  но
и повредить  благополучию  какого-нибудь  юного  наследника  -  быть  может,
надежды родовитой семьи! - так  как  она  полагает,  что  эта  особа,  когда
истечет месяц и ребята ее будут пристроены, постарается покорить публику при
помощи своих чар, если удастся ей  извлечь  пользу  из  своей  внешности  и,
следуя обычаю, она перейдет из Сент-Джеймса в Друри-Лейн. На этом  основании
леди полагала, что из сострадания они должны оставить ее погибать в нужде, а
старый джентльмен не заслуживает прощения, если будет упорствовать  в  своих
усилиях  помочь  ей.  Третья  особа,  член   этой   сердобольной   компании,
осведомившись, красива ли  эта  молодая  женщина,  и  получив  отрицательный
ответ, согласилась с тем, что много здравого смысла было в  речах  почтенной
леди, которая только что высказала свое мнение; однако  она  берет  на  себя
смелость смягчить этот приговор.
     - Нужно отправить младенцев в приют, по совету ее светлости, и  сделать
сбор скромных пожертвований в пользу  матери.  Когда  же  она  оправится  от
болезни, я возьму ее к себе в дом в качестве старшей служанки пли посредницы
между мной и моей горничной, ибо - клянусь жизнью! - мне  нестерпимо  делать
выговоры или отдавать распоряжения женщине, которая по происхождению  своему
и воспитанию почти не поднимается над уровнем черни.
     Эти слова вызвали всеобщее одобрение.  Герцогиня  приступила  к  сбору,
каковое обстоятельство должно способствовать бессмертной ее славе, и  внесла
одну крону; после  чего  все  присутствующие  должны  были  ограничить  свою
щедрость половиной этой суммы, чтобы не нанести  оскорбления  ее  светлости;
когда  же  особа,  предложившая  сделать  сбор,  пожелала   узнать   имя   и
местожительство бедной женщины, старый посредник поневоле  должен  был  дать
указания леди, хотя и был чрезвычайно  огорчен  -  по  многим  основаниям  -
такими результатами своего ходатайства.
     Перигрин, "капризный, как зима, умел пролить слезу сострадания,  и  был
он щедр, как день, для милостыни", -  Перигрин  был  возмущен  последствиями
этого отвратительного совещания. Он внес, однако, свои полкроны  и,  покинув
общество,  отправился  в  жилище  покинутой  и  бедствующей   леди,   следуя
полученным им сведениям. Осведомившись о ней, он узнал, что в тот  момент  у
нее находится одна сострадательная дама, которая  послала  за  кормилицей  и
теперь  ждет  возвращения  посланца;  он  поручил  засвидетельствовать  свое
почтение больной и просил разрешения посетить ее на том  основании,  что  он
якобы был близко знаком с ее покойным мужем.
     Хотя бедная женщина никогда не слыхала его имени, она не сочла уместным
отвергнуть эту просьбу, и его проводили в убогую комнату на четвертом этаже,
где он увидел несчастную вдову, которая сидела на жалкой кровати  и  кормила
грудью одного из своих младенцев; черты ее лица,  от  природы  правильные  и
нежные, выражали душевную боль, вызывавшую величайшее  сострадание;  другого
младенца баюкала  особа,  чье  внимание  было  всецело  поглощено  малюткой,
благодаря чему она больше ничего не видела. Лишь после обмена  приветствиями
между  злосчастной  матерью  и  нашим  героем  обратил  он  взгляд  на  лицо
незнакомки, которое внушило ему глубокое уважение и восхищение. Он  созерцал
ее грацию и красоту, дышавшую  чувствительностью  и  добротой  и  смягченную
чарующей нежностью трогательного сострадания. Когда он объявил, что причиной
его посещения является исключительно желание оказать помощь страждущей леди,
и презентовал банкнот в двадцать  фунтов,  то  удостоился  такого  ласкового
взгляда от этого  очаровательного  создания,  которое  поистине  можно  было
принять за ангела, заботящегося о нуждах смертных, что  почувствовал  прилив
любви и благоговения. Этого восхищения отнюдь не уменьшило сообщение  вдовы;
излив свою благодарность в потоке слез, она сказала Перигрину, что неведомым
предметом его почитания была благородная особа, которая, услыхав случайно  о
бедственном ее положении,  немедленно  послушалась  голоса  человеколюбия  и
пришла облегчить ее  страдания;  эта  особа  не  только  щедро  снабдила  ее
деньгами на жизнь, но также взялась доставить кормилицу ее младенцам и  даже
обещала  свое  покровительство,  если  вдова  выживет  после  постигшего  ее
несчастья. Сообщив эти сведения, она  добавила,  что  ее  благодетельница  -
прославленная леди ***, чье имя было знакомо юноше, хотя он  никогда  ее  не
видел.  Поразительный  блеск  ее  красоты  слегка  потускнел  от  времени  и
превратностей фортуны, но и теперь ни один человек со вкусом и воображением,
чьи чувства были еще не окончательно заморожены старостью, не мог взирать на
нее безнаказанно. А так как Перигрин  видел  ее  еще  более  привлекательной
благодаря тем нежным заботам, которым она предавалась,  он  был  поражен  ее
красотой и столь восхищен ее состраданием, что  не  мог  скрыть  волнения  и
начал пылко восхвалять ее милосердие.
     Ее лордство приняла его комплименты весьма учтиво и ласково; а так  как
дело, которое привело их сюда,  одинаково  интересовало  обоих,  между  ними
завязалось знакомство, и они стали совещаться о средствах помочь вдове и  ее
двум младенцам, одного из которых наш герой хотел сделать своим  крестником.
Пикль был достаточно известен в beau monde, чтобы слухи о нем  не  дошли  до
этой леди, и потому она не обескураживала его попыток завоевать ее дружбу  и
уважение.
     Условившись обо всем, что касалось особы, находившейся на их попечении,
он проводил ее лордство домой и в беседе с ней имел удовольствие  убедиться,
что ум ее отвечает другим ее совершенствам. Да и у  нее  не  было  оснований
предполагать, что молва преувеличила достоинства нашего героя.
     Один из усыновленных ими  младенцев  умер  до  крещения,  так  что  они
сосредоточили свою заботу на другом и были его  восприемниками.  Узнав,  что
старый агент начал  докучать  своими  визитами  матери,  которой  преподавал
советы, возмущавшие ее добродетель, они переселили ее в другой дом,  где  ей
не могли угрожать его козни. Не прошло и месяца,  как  наш  герой  узнал  от
одного аристократа, что седовласый сводник действительно взялся свести его с
этой  бедной,  удрученной  горем  женщиной  и,  потерпев  неудачу  в   своем
намерении,  заменил  ее  девицей  из   Ковент-Гардена,   которая   заставила
аристократа жестоко поплатиться за оказанные ему милости.
     Между  тем  Перигрин  со  свойственной  ему   ловкостью   и   упорством
поддерживал новое знакомство и, основываясь на репутации и  судьбе  леди,  а
также надеясь на свои достоинства, полагал,  что  со  временем  ему  удастся
удовлетворить страсть, которая уже загорелась в его сердце.
     Так как ее лордство испытала всевозможные  приключения  и  превратности
судьбы, о  которых  до  него  дошли  туманные  слухи,  многое  искажавшие  и
извращавшие, Перигрин умолял  ее  поведать  историю  ее  жизни,  как  только
близкое знакомство дало ему право добиваться этой милости; после настойчивых
просьб она согласилась удовлетворить его любопытство  в  избранном  кругу  и
рассказала то, что изложено в следующей главе.

     "Лорду ***

     Милорд! Разговор, происшедший вчера вечером по желанию вашего лордства,
вынуждает  меня  привести  оправдания  шагу,  недавно  мною  сделанному,   -
опубликованию "Мемуаров моей жизни", - и я почитаю себя вправе  узнать  ваше
мнение о мотивах,  которые  я  тогда  объяснила;  об  этом  я  прошу,  чтобы
сослаться на ваше суждение и защитить себя в глазах  тех,  кому  мои  доводы
могли показаться слабыми или пустыми. Ибо, хотя никто из присутствовавших не
пытался оспаривать аргументы, мною выдвинутые, я могла  заметить,  что  один
джентльмен был не совсем убежден в правильности такой меры. Быть  может,  вы
припоминаете, как он сделал несколько замечаний, выражая свое  несогласие  в
такой скромной форме: "Признавая превосходство суждений  вашего  лордства...
Но, разумеется, вы бы не сделали такого шага, не взвесив предварительно всех
последствий... Ваши мотивы были,  конечно,  очень  вески,  но  свет  склонен
истолковывать все в худую сторону..."  и  бросал  тому  подобные  осторожные
намеки,  которые  часто  смущают  больше,  чем  открытые  возражения  явного
противника, ибо в них как будто таится некий глубокий смысл, который  личное
уважение старается замаскировать. Эти  сентенции  произвели  на  меня  такое
впечатление, что я размышляла  ночь  напролет,  стараясь  обнаружить  слабую
сторону моих доводов, но так как к своим собственным  делам  человек  всегда
относится пристрастно,  я  поневоле  прибегаю  к  вашей  проницательности  и
чрезвычайно хотела бы знать, в какой мере вы, милорд, признаете  правильными
оправдания

                                         покорнейшей слуги вашего лордства".

                                   Ответ

     "Сударыня, я не могу не  заметить,  что  та  серьезность,  с  какою  вы
спрашиваете  мое  мнение  о  мотивах,  побудивших  вас   опубликовать   ваши
"Мемуары", в точности соответствует поведению тех, кто обращается к  друзьям
не столько за советом,  сколько  за  одобрением,  и,  не  услышав  ожидаемых
похвал, еще упорнее держится за свои собственные домыслы. Как  отнеслось  бы
ваше лордство, если бы я в результате  вашей  просьбы  принял  тон  сурового
нравоучителя и сказал, что вами сделан шаг опрометчивый  и  непростительный;
что вы напрасно  признались  в  своем  неблагоразумии,  вызвали  негодование
отдельных лиц и навлекли на себя упреки злоязычного  света;  и  что,  помимо
этих неприятностей, вы навеки обрекли себя на домашний разлад, возбудив гнев
тирана, на которого жаловались,  до  такой  степени,  когда  уже  невозможно
прощение  и  примирение?  Быть  может,  негодование  разочарованного  автора
овладеет вашим лордством,  омрачит  это  беззаботное  лицо  и  заставит  эти
прекрасные  глаза  загореться  неудовольствием?  Нет,  вы  были  бы   скорее
удивлены, чем оскорблены моими замечаниями. Вы  решили  бы,  что  все  время
заблуждались, оценивая мою  деликатность  и  рассудительность.  Вы  были  бы
огорчены,  убедившись  в  собственной  ошибке,  и  смотрели  бы  на  меня  с
состраданием, как на одного из тех смирных, робких  рационалистов,  которые,
будучи от природы  флегматическими  и  боязливыми,  совершенно  незнакомы  с
утонченными  чувствами   человеческого   сердца,   неспособны   оценить   ту
умилительную нежность, которой сами они никогда  не  испытывали,  и  слишком
нерешительны,  чтобы  противостоять  натиску  невежественной,  злобной   или
нелепой клеветы, затрагивающей репутацию, которой надлежит им интересоваться
по долгу дружбы. Признаюсь, ваши чувства в таком случае были бы справедливы,
за исключением того, что я, заслуживая пренебрежение, вызвал  бы  жалость  у
вашего лордства и, вместо того чтобы  встретить  презрение  как  равнодушный
друг, оставался бы в ваших глазах слабым  и  пугливым  доброжелателем.  Если
ваше доброе имя жестоко пострадало от лживых толков;  если  ваши  недостатки
были  бесконечно  преувеличены  завистью  и  сплетней;  если  душевные  ваши
качества были опорочены или оклеветаны и кое-кто сомневался даже, в  здравом
ли вы рассудке, - я согласен с вашим лордством, что не только  простительно,
но крайне необходимо  было  опубликовать  подробное  описание  вашей  жизни,
которое освободит вас от всех  или  почти  всех  скандальных  поклепов.  Эту
задачу, по моему мнению, вы выполнили к полному удовлетворению всех разумных
и непредубежденных людей. Лишенным чистосердечия и чувства должен быть  тот,
кто, читая ваши "Мемуары", не выскажется в вашу пользу; кто  не  встанет  на
защиту красоты, невинности и любви; кто не поймет, что вы остались  бы  тем,
чем были когда-то, -  образцом  супружеской  верности,  -  если  бы  суровые
превратности фортуны не заставили вас изменить природным вашим наклонностям;
кто не оправдает нежности, которой юность и чувствительность  не  могли  при
таких обстоятельствах противостоять, и кто, размышляя о  природе  искушения,
не находит извинения проступку. Лишенным  рассудительности  и  вкуса  должен
быть тот, кто не восхищается вашим мужеством, изяществом и умом;  он  должен
быть нечувствительным ко всем тончайшим движениям души, если его не  волнует
и не приводит в трепет и  восторг  ваша  умилительная  история.  Кое-кто  из
друзей вашего лордства, весьма заинтересованные чтением, сожалел о том,  что
вы не избавили себя от некоторых излишних признаний, которые, по их  мнению,
совершенно бесполезны  и  могут  только  доставить  вашим  врагам  пищу  для
обвинений и поношений. В сущности я сам разделял этот  взгляд,  пока  вы  не
доказали  мне,  что,  если   скрыть   какое-либо   обстоятельство,   которое
впоследствии может обнаружиться, правдивость всей повести будет  подвергнута
сомнению. Да и что такое вы открыто признали, в чем могли  бы  вас  обвинить
злейшие враги, что, кроме вашего пренебрежения к противоестественному союзу,
который, хотя его и разрешали законы вашей страны,  был  навязан  вам  вашей
нуждой,  молодостью  и  неопытностью?  Это  поведение  не  было  результатом
порочного  легкомыслия  и  невоздержанности.  Вы  уже  дали   неопровержимые
доказательства своего постоянства и супружеской верности первому  властелину
ваших чувств, который был вашим избранником  и  которому  ваше  сердце  было
неизменно предано.Взлелеянная этой беспримерною заботливостью,  нежностью  и
вниманием, ваша природная чувствительность стала столь  деликатной,  что  ей
уже не могла прийтись по вкусу любовь заурядного супруга. Итак, не чудо, что
вы были несчастливы во втором браке, столь  не  походившем  на  первый;  что
малейший  контраст  действовал  на  вас  в  высшей  степени  раздражающе   и
соответственно влиял на ваше воображение и  что  вы  не  были  равнодушны  к
приятным качествам, пленившим некогда ваше сердце, и не могли  противостоять
льстивым речам, невероятному упорству и удивительной  настойчивости  ловкого
кавалера. И, право же, он не мог выбрать  более  благоприятного  случая  для
своего ухаживания. Чувства ваши были необычайно  обострены  горем;  вы  были
неудовлетворены своим семейным  положением,  вы  были  одиноки,  лишены  той
задушевной близости, которой  наслаждались  прежде;  в  груди  вашей  пылали
трогательные и нежные чувства, в то время как  вы  еще  не  ведали  коварных
козней мужчины.  В  таком  печальном  состоянии  душа  жаждет  сочувствия  и
утешения; она ищет отдохновения в нежной дружбе спутника, который разделит и
облегчит ее скорбь. Такой утешитель явился в лице  благовоспитанного  юноши;
рассудок ваш остался доволен его талантами;  своим  поведением  он  заслужил
ваше  уважение,  ваша  дружба  была  завоевана  его  искренностью,  и   ваша
благосклонность  постепенно  обратилась  на   него.   Короче   говоря,   все
способствовало успеху  его  ухаживания,  и  я  удивляюсь  не  тому,  что  он
преуспел, но тому, что вы так долго сопротивлялись. Ваше  отношение  к  тем,
кто порицал ваш  поступок,  вполне  соответствует  тому  здравому  смыслу  и
снисходительности, которые всегда вызывали у меня восторг  и  уважение.  Что
касается до  писателей,  не  щадивших  своего  пера,  дабы  оскорблять  ваше
лордство, то они вызывают либо смех, либо сожаление. Они - бедные безобидные
создания - в глубине души не желают вам зла. Их задача - утолять свой голод,
по возможности честно, но во всяком случае утолять его. Я глубоко убежден  в
том, что за ничтожную сумму вы  можете  нанять  все  это  племя,  чтобы  оно
отказалось от своих же собственных обвинений и во всю силу легких  воспевало
вам хвалу. Право же, было бы жестоко, а также и нелепо, выражать какое бы то
ни было негодование против столь слабосильных противников, которые  являются
поистине однодневками. Они -  те  назойливые  насекомые,  которых  неизменно
производит на свет солнце или высокое совершенство; они  -  тени,  постоянно
сопутствующие удаче; и с таким же успехом человек может сражаться  со  своей
собственной тенью, как и пытаться покарать столь эфемерные призраки.  Но  из
всех душевных ваших движений  я  в  настоящее  время  больше  всего  склонен
восхищаться тою скорбью, какую вы  выражаете,  видя  себя  вынужденной  ради
собственного  оправдания  порицать  и  разоблачать   человека,   с   которым
неразрывно связана ваша судьба, а также принятым  вами  похвальным  решением
жить с ним впредь в мире, если он не изменит того поведения,  какое  не  так
давно избрал. При всем том, хотя вы, быть может, и воспламенили  язвительную
зависть  и  злобу,  вызвали  негодование  некоторых  лиц,  чье   безумие   и
неблагодарность вы имели возможность обнаружить, и  навлекли  на  себя  хулу
тех, кто почитает своим долгом громко осуждать малейшее нарушение брака, как
бы  ни  был  он  несчастлив,  -  ваши  "Мемуары"  будут  всегда  прочтены  с
удовольствием каждым, кто не лишен вкуса и проницательности, и ваша слава, -
слава красавицы и писательницы, - переживет  на  многие  годы  худую  молву,
порожденную предубеждением и личной враждой.  А  теперь,  когда  я  выполнил
задачу, мне заданную, разрешите добавить, что я имею честь быть,

                              сударыня, вашим преданнейшим покорным слугой".




     Мемуары знатной леди

     Обстоятельства той истории, которую я расскажу вам, убедят вас  в  моем
чистосердечии, тогда как вы уже уведомлены о моем безрассудстве. Вы  будете,
я надеюсь, в состоянии  почувствовать,  что,  как  бы  ни  были  грешны  мои
помыслы, сердце мое всегда оставалось чистым, и я была несчастна потому, что
я - женщина и я любила.
     Мне кажется,  не  лишним  будет  упомянуть,  что  я  была  единственным
ребенком человека весьма состоятельного, который лелеял меня  в  детстве  со
всей отеческой лаской; когда мне исполнилось шесть лет,  он  послал  меня  в
частную школу,  где  я  пробыла  до  двенадцати  лет  и  сделалась  всеобщей
любимицей,  так  что  меня  в  раннем  возрасте  возили  в  места  публичных
увеселений и даже ко двору, а это  льстило  моей  страсти  к  удовольствиям,
которым  я,  натурально,  предавалась,  и  поощряло  во  мне   тщеславие   и
честолюбивые мысли, возникающие столь рано в человеческом уме.
     Я  была  веселой  и  добронравной,   мое   воображение   было   склонно
воспламеняться, мое сердце свободно и бескорыстно, но я так упрямо держалась
своих мнений, что не выносила прекословии; своим нравом я напоминала Генриха
V, как он описан у Шекспира.
     На тринадцатом году я приехала в Бат, где впервые меня начали  вывозить
в свет как взрослую; на эту  привилегию  я  получила  право  благодаря  моей
фигуре, так как была очень рослой для своих лет; там  мое  воображение  было
целиком захвачено разнообразными увеселениями,  на  которые  меня  постоянно
приглашали. Это не значит, что званые вечера были для меня совсем внове,  но
теперь ко  мне  относились  как  к  важной  особе,  и  меня  окружала  толпа
поклонников, добивавшихся  со  мной  знакомства  и  питавших  мое  тщеславие
хвалебными отзывами и лестью. Заслужила ли я их похвалы, предоставляю судить
свету.  Но  моя  наружность  вызывала  одобрение,  а  мое  умение  танцевать
встретило всеобщее восхищение. Не удивительно, если  все  кажется  радостным
молодому созданию, которому столь чужды опытность  и  притворство,  что  оно
верит в искренность любого сердца, как в свою собственную, а также и  в  то,
что каждый предмет именно таков, каким кажется.
     Среди  поклонников,  которые  вздыхали  по  мне  или  делали  вид,  что
вздыхают, были двое, в равной мере делившие мою  благосклонность  (она  была
слишком  поверхностна,  чтобы  называть  ее  любовью).  Один  из   них   был
скороспелый юноша шестнадцати лет,  очень  красивый,  живой  и  дерзкий.  Он
сопровождал в качестве пажа принцессу  Эмилию,  проводившую  сезон  в  Бате.
Другой был шотландским аристократом лет тридцати, удостоенным красной  ленты
и танцевавшим прекрасно, - два качества весьма важные для девицы  моих  лет,
чье сердце не очень глубоко затронуто. Однако паж одержал  победу  над  этим
сильным соперником; впрочем,  мои  отношения  к  нему  выражались  только  в
кокетстве и оборвались, когда я уехала.
     В следующем году я снова посетила это приятное место и проводила  время
среди таких же развлечении, благодаря которым каждый сезон в Бате  похож  на
следующий, если не считать того, что общество постоянно  меняется.  Снова  я
встретила такой же лестный прием  и  снова  избрала  поклонника,  шотландца,
пехотного капитана лет сорока, слегка хромавшего, - недостаток, обнаруженный
мною не раньше, чем мне указали на него мои кавалеры, поднявшие меня на смех
за мой выбор. Он был всегда весел, очень влюблен, имел  красивую  внешность,
был очень рассудителен, отличался большой хитростью и убедил бы  меня  выйти
за него замуж, если бы меня не удерживал авторитет отца,  согласие  которого
нельзя было получить человеку с такими, как у капитана, средствами.
     В этот период времени немало предложений было сделано  моим  родителям;
но все они исходили от тех, кто мне не нравился, и я  их  отвергла,  порешив
отказывать каждому, кто не обращался ко мне лично, потому что  я  признавала
только брак по любви.
     Среди  соискателей  был  шотландский  граф,   домогательства   которого
кончились неудачей благодаря разногласиям при обсуждении брачного  договора,
а также сын английского барона, с которым мой отец вел переговоры в ту пору,
когда привез меня в  Лондон  навестить  одну  молодую  леди,  подругу  моего
детства. Она недавно произвела на свет первенца, и мы  были  восприемниками;
это событие задержало нас на целый месяц, и я попала  на  придворный  бал  в
день рождения королевы и там впервые поняла, что есть любовь и красота.
     Второй сын герцога X. недавно вернувшийся из  путешествия,  танцевал  с
принцессой, когда  появилась  одна  молодая  леди  и  предложила  мне  пойти
взглянуть на путешественника, которым восхищались все. На нем был кафтан  из
белого сукна, отделанный голубым шелком и расшитый серебром, и камзол из той
же материи; прекрасные волосы ниспадали  локонами;  его  шляпа  была  обшита
серебром и украшена белым пером; а его наружность я не могла  бы  изобразить
всловах. Он был высок и строен, не толст и не худощав и складно сложен, лицо
у него было открытое и горделивое, глаза полны нежности  и  оживления,  зубы
ровные, а пухлые губы были цвета дамасской розы. Короче, он был  создан  для
любви и внушал ее, где бы ни  появился;  и  он  не  был  скупцом,  но  щедро
расточал ее или то, что за нее выдают, ибо он был преизрядным волокитой, что
может засвидетельствовать по собственному опыту немало женщин  этой  страны.
Но он восставал против брака, потому что не встретил до той  поры  ни  одной
женщины, ради чар которой мог бы отказаться от свободы, хотя,  как  говорят,
французская принцесса и некая дама, столь же высокопоставленная, были  тогда
в него влюблены.
     Я вернулась домой, всецело захваченная мыслями о нем,  и  льстила  себя
надеждой, что он обратил на меня особое  внимание;  я  была  молода,  только
недавно появилась в свете, и мне  посчастливилось  вызвать  одобрение  самой
королевы.
     На следующий день, отправившись  в  оперу,  я  была  приятно  удивлена,
увидев этого очаровательного незнакомца, который, заметив меня,  приблизился
к тому месту, где я сидела, так что я подслушала  слова,  сказанные  им  его
спутникам,  и  была  счастлива,  узнав,  что  являюсь  предметом  разговора,
изобиловавшего словами любви и восхищения.
     Я не могла слушать эти восторженные  речи  без  душевного  волнения;  я
побледнела, сердце билось  с  необычной  силой,  а  глаза  мои  предательски
обнаружили  мою  склонность  в  ласковых  взглядах,  которые,  казалось,  он
толковал исправно, хотя и не мог извлечь пользу из  своего  успеха  в  такой
мере, чтобы выразить мне свои чувства, так как мы не были знакомы.
     Я провела эту ночь в  величайшей  тревоге,  и  прошло  несколько  дней,
прежде чем я его увидела  снова.  Наконец,  на  придворном  балу,  собираясь
отказаться от танцев, я  заметила  его  в  толпе  и  к  несказанной  радости
увидела, что он приближается с лордом П., который  его  мне  представил.  Он
скоро нашел средство изменить мое решение, и я согласилась быть его дамой на
весь вечер, в течение которого он изъяснился в своей страсти в самых  нежных
и  убедительных  выражениях,  какие  подлинная  любовь  могла  внушить   или
плодовитое воображение изобрести.
     Я верила его речам, так как желала, чтобы они были искренними, и была к
тому же неопытной пятнадцатилетней девушкой. Я  удовлетворила  его  усердные
домогательства посетить меня и даже пригласила к завтраку на следующее утро:
и вы легко можете представить (я обращаюсь к тем,  кто  умеет  чувствовать),
что в эту ночь я недолго вкушала покой. Таково было смятение и волнение моей
души, что я поднялась в шесть часов, чтобы принять его в  десять.  Я  надела
новое розовее атласное платье, лучшее белье, обшитое кружевами, и столь была
возбуждена, что, если когда-либо моя наружность и заслуживала  комплиментов,
то именно в это свидание.
     Долгожданная минута наступила, и мой кавалер предстал  передо  мной.  Я
была преисполнена радости, скромности и непонятного мне страха.  Мы  уселись
за завтрак, но не  приступали  к  еде.  Он  возобновил  свои  комплименты  с
неодолимым красноречием и настаивал на том, чтобы я сочеталась с ним  браком
без дальнейших колебаний. Против такой торопливости я возражала, так как она
нарушала не только благопристойность, но и мой долг перед отцом, которого  я
нежно любила.
     Хотя я и  сопротивлялась  столь  преждевременному  предложению,  но  не
пыталась скрыть свои чувства, вследствие чего завязались  нежные  отношения,
которые поддерживались письмами, когда я была в поместье, и продолжались  во
время моего пребывания в столице благодаря тайным свиданиям два-три  раза  в
неделю в доме моей модистки, где мы предавались  нежным  ласкам,  о  которых
знают счастливые влюбленные, а другие могут только догадываться. Верность  и
невинность отличали меня, тогда как его сердце было исполнено искренности  и
любви. Столь частые встречи породили дружбу, которая становилась,  по  моему
разумению, опасной, и в конце концов я уступила его многократным  настояниям
соединиться навеки узами брака. Однако я решила его избегать вплоть до  дня,
который надлежало назначить, и очень невинно, хотя и не столь  благоразумно,
сообщила ему о причине  такого  решения;  причиной  являлось  сознание  моей
неспособности отказать ему во всем, что заблагорассудилось бы  ему  от  меня
потребовать как доказательство моей любви.
     День свадьбы был назначен, и в течение нескольких дней,  оставшихся  до
срока, я хотела вымолить согласие моего отца, хотя питала слабую надежду его
получить. Но отец был каким-то способом оповещен о нашем умысле прежде,  чем
я успела познакомить его с нашим решением. Вечером в канун назначенного  дня
я танцевала с моим возлюбленным на балу,  и,  быть  может,  наши  глаза  нас
выдали. Во всяком случае родственники лорда В-ма, враждебно  относившиеся  к
нашему браку, подошли и начали подсмеиваться над его страстью. Лорд  С-к,  в
частности,  выразился  примечательно:  "Племянник,   любите,   сколько   вам
вздумается, но никаких браков".
     На следующий день, когда священник был уже предупрежден, а  жених  ждал
меня в назначенном месте со всем пылом нетерпеливого упования, меня увозил в
поместье без всякого  предуведомления  отец,  который  скрыл,  что  ему  все
известно, и заманил меня в карету под предлогом,  будто  хочет  прогуляться;
когда  же  мы  достигли  Тарнхемгрина,  он  сказал,  что  собирается   здесь
пообедать.
     Выхода не было. Я была вынуждена скрывать обманутые надежды,  хотя  мое
сердце страдало, и подняться наверх в комнату, где он мне сказал, что  знает
о моих матримониальных планах. Я не пыталась утаить истину, но убеждала его,
- и слезы брызнули у меня из глаз, - что только  недостаток  мужества  мешал
мне осведомить его о моей страсти; но я должна сказать, что выйду  замуж  за
лорда В-ма, даже если он не одобрит моего выбора! Я  напомнила  ему  о  том,
какой тяжелой была моя жизнь дома, и искренно призналась, что  люблю  своего
обожателя слишком сильно, чтобы без него жить; поэтому, если отец окажет мне
милость и даст согласие, я отсрочу свое решение и  назначу  по  его  желанию
любой день для нашей свадьбы.  Пока  же,  просила  я,  он  должен  мне  дать
разрешение послать весточку лорду В-му, который ждет моего приезда  и  может
вообразить, будто я им играла. Отец уступил этой моей просьбе, после чего  я
послала письмо возлюбленному, который  по  получении  его  едва  не  лишился
чувств, решив, что меня заточат в поместье и я  навсегда  ускользну  из  его
рук. Терзаемый этим опасением, он немедля переоделся и  решил  следовать  за
мной, куда бы мы ни отправились.
     После обеда мы доехали до Брентфорда,  где  и  заночевали,  рассчитывая
быть  в  поместье  отца  на  следующий  день  вечером,  и   мой   обожатель,
остановившись в той же таверне, прибег ко всем уловкам, какие мог изобрести,
чтобы добиться свидания; но все его попытки оказались тщетными,  потому  что
я, вовсе не подозревая, что он находится столь близко, ушла спать сейчас  же
по приезде, измученная горем и слезами.
     Утром я бросилась к ногам отца и заклинала его  всеми  узами  отцовской
привязанности дать мне возможность увидеть моего обожателя еще  раз,  прежде
чем меня увезут. Печальное мое состояние, когда я обращалась с этой мольбой,
смягчило доброе сердце моего родителя, уступившего моим мольбам, и он  повез
меня назад в город.
     Лорд В-м, следивший за нами и вернувшийся к себе домой раньше,  чем  мы
прибыли в дом отца, немедленно  повиновался  моему  приглашению  и  предстал
передо мною, как ангел. Потрясенные радостью встречи и скорбью, мы некоторое
время не могли выговорить ни слова. Наконец, я обрела дар  речи  и  сообщила
ему, что приехала в город проститься с ним с разрешения моего отца, которому
обещала, прежде чем получила согласие на приезд,  отправиться  на  следующий
день в поместье; главной причиной и поводом приезда являлось мое  ревностное
желание убедить его, что я неповинна в крушении его надежд, причинившем  ему
страдание, и что я его увижу снова через месяц,  когда  брачные  узы  свяжут
нас, несмотря на все препятствия.
     Мой возлюбленный,  который  знал  свет  лучше,  чем  я,  почти  лишился
рассудка, услышав эту новость. Он поклялся, что не покинет меня, пока  я  не
обещаю встретиться с ним и выйти за него замуж на следующий день; если же  я
не соглашусь удовлетворить эту просьбу, он немедленно покинет королевство  и
никогда больше сюда не вернется; но перед отъездом расправится с  лордом  X.
Б., сыном герцога С. .А., - единственным человеком  на  земле,  который  мог
предать нас отцу, так как он один был доверительно посвящен в  тайну  нашего
предполагаемого  брака  и  даже  согласился  быть  моим  посаженым  отцом  -
обязанность, от которой он впоследствии уклонился. Лорд В-м утверждал также,
что мой отец заманивает меня в поместье, чтобы  заточить  там  и  решительно
воспрепятствовать нашим встречам и переписке.
     Тщетно я упоминала о всем известной доброте моего отца и приводила  все
доводы, какие могла измыслить для  отвращения  его  от  намерения  отомстить
лорду X. Он был глух ко всем моим уговорам, и ничто  не  могло  утишить  его
злобы, кроме твердого обещания удовлетворить желание, ранее им  высказанное.
Я сказала ему, что отважусь на все, чтобы  сделать  его  счастливым,  но  не
могу, сколько-нибудь считаясь со своим долгом, решиться  на  такой  шаг,  не
оповестив родителя; но даже если бы я склонялась к этому, нам все  равно  не
удалось бы обмануть его бдительность и подозрения. Тем не менее он  приводил
столь убедительные  доводы  и  заручился  столь  сильным  союзником  в  моей
собственной груди, что, прежде чем мы расстались, я пообещала ему  приложить
все силы для удовлетворения его желания; а он уведомил меня о своем  решении
бодрствовать всю ночь, ожидая моего появления в его доме.
     Он удалился тогда только, когда я пошла в соседнюю комнату и обратилась
к отцу с просьбой назначить день нашей свадьбы; в таком случае я с  радостью
отправлюсь с ним в  поместье;  если  же  он  отвергнет  мою  просьбу,  чтобы
остаться и испросить согласие родственников моей  матери,  что  было  весьма
сомнительно, я выйду замуж за лорда В-ма при первом удобном случае, чего  бы
это ни стоило. Отец дал согласие  на  брак,  но  не  назначил  дня  свадьбы,
которую он предложил отсрочить до той поры, когда все придут  к  соглашению,
чего, как я опасалась, никогда не случится.
     Тогда я решила про себя не обмануть упований возлюбленного и убежать из
дому, если возможно, в эту же ночь, хотя исполнение такого плана было крайне
затруднительно, так как отец был настороже, а моя горничная, спавшая в одной
комнате со мной, всецело была ему предана. Несмотря на  эти  соображения,  я
нашла средства склонить одну из служанок на  мою  сторону,  и  она  заказала
наемную карету, которая должна была ждать всю ночь; спать  я  пошла  с  моей
Эбигейл, которую разбудила в пять часов утра - эту ночь я не сомкнула глаз -
и послала уложить кое-какие вещи для предполагаемой поездки.
     Пока она этим  занималась,  я  вскочила  и  кое-как  оделась,  стоя  на
подушке, чтобы отец, лежавший в комнате под моей спальной, не услышал  шагов
и не заподозрил моего умысла.
     Одевшись с великой спешкой и как попало, я бросилась вниз по  лестнице,
ступая как можно тяжелее, чтобы он принял меня за одного из слуг,  и,  когда
моя сообщница открыла дверь, выбежала на  улицу,  хотя  не  знала,  в  какую
сторону идти; к несказанному моему огорчению,  ни  кареты,  ни  портшеза  не
оказалось.
     Пройдя пешком немалое расстояние в надежде найти более  удобный  способ
передвижения и не только обманувшись  в  этом,  но  и  заблудившись  в  моих
странствиях, я стала опасаться встречи с кем-нибудь, кто меня знал; если  бы
это произошло, мое  намерение  обнаружилось  бы  немедленно  благодаря  всем
обстоятельствам, сопровождавшим мое появление в такой час; так как я  надела
те самые  вещи,  какие  сняла  вечером,  то  мое  одеяние  было  чрезвычайно
странным. Туфли на мне были очень тонкие,  а  на  широком  обруче  я  носила
розовую атласную стеганую юбку,  обшитую  серебром,  поверх  которой  надела
белое канифасовое платье на четверть ярда короче юбки; косынку и передник  я
надела второпях  и  не  пришпилила  булавками;  чепчик  не  покрывал  волос,
спадавших в полном беспорядке мне на уши, а  мое  лицо  выражало  надежду  и
страх, радость и стыд.
     Находясь в столь затруднительном положении, я обратилась  к  почтенному
члену общества - чистильщику сапог,  которого  усердно  просила  нанять  мне
карету или портшез, суля ему щедрую награду за хлопоты; но, к несчастью,  он
был хром и не мог поспеть за мною; по его  совету  и  указаниям  я  вошла  в
первую попавшуюся харчевню, где  и  оставалась  некоторое  время  в  великом
смущении среди множества бедняков, которым сочла нужным  дать  денег,  чтобы
они меня не обидели, опасаясь  при  этом,  как  бы  они  меня  не  ограбили.
Наконец, мой посланец вернулся с портшезом, которым я немедленно  завладела;
боясь, что в это время моя семья уже  забила  тревогу  и  послала  прямо  на
квартиру лорда В-ма, я  приказала  нести  себя  туда  кружным  путем,  чтобы
остаться незамеченной.
     Эта стратагема увенчалась успехом согласно  моим  желаниям.  В  великом
смятении я взбежала по лестнице к моему верному возлюбленному, который  ждал
меня с крайним нетерпением и тревогой. Глаза его  загорелись  восторгом,  он
сжал меня в объятиях, как самый дорогой для него дар небес, сообщил, что мой
отец уже посылал к нему разыскивать меня;  затем,  приветствуя  мое  решение
самыми  восторженными  речами,  он  приказал  нанять  карету.  Дабы  мы   не
подверглись риску быть разлученными, он проводил меня до церкви,  где  мы  и
сочетались законным браком пред лицом неба.
     Тогда опасения его рассеялись, но мои возродились с удвоенной силой;  я
страшилась  увидеть  отца   и   разделяла   его   печаль,   вызванную   моей
непокорностью; я любила его с самой почтительной нежностью, и мне легче было
бы вынести любое огорчение, чем  причинить  ему  малейшую  неприятность;  но
любовь неодолима, если она является полной владычицей; она преодолевает  все
препятствия и поглощает все прочие соображения. Так было со мной, и  теперь,
когда я сделала непоправимый шаг, моим первым желанием было  избегать  отца.
Поэтому  я  просила  лорда  В-ма  позаботиться  о  каком-нибудь   уединенном
местечке, куда мы могли бы уехать; он немедленно препроводил меня в Блекхит,
где  мы  были  встречены  весьма  любезно  некоей  веселой  дамой,  которая,
по-видимому, приняла меня за одну из своих сестер.
     Приметив ее заблуждение, я пожелала, чтобы лорд В-м образумил ее, после
чего она была оповещена о нашем положении и привела нас в отдельную комнату,
где я потребовала перо и бумагу и  написала  отцу  письмо  в  защиту  своего
поступка, противного его воле в столь важном деле.
     Когда это было исполнено, мой муж сказал, что  необходимо  лечь  нам  в
постель и закрепить наш союз, дабы отец,  открыв  наше  местопребывание,  не
разлучил нас до завершения брака. Я просила об отсрочке до  вечера,  полагая
неприличным ложиться в постель днем; но он нашел способ уничтожить  все  мои
доводы и убедить меня в том, что теперь мой долг -  повиноваться.  Не  желая
навлечь на себя обвинение в упрямстве и строптивости в первый же день  моего
испытания, я позволила ему отвести  меня  в  комнату,  которую  погрузили  в
темноту по моему настоятельному требованию, чтобы я могла скрыть стыдливость
и смущение, уступая правам дорогого супруга, любившего меня до безумия.
     В пять часов дня нас пригласили к обеду, который мы заказали к четырем.
Но мы забыли о таких пустяках, предаваясь блаженству. Однако мы  встали,  и,
спустившись вниз, я очень смутилась, увидя дневной свет и встречаясь глазами
с моим любимым супругом. Я ела мало, говорила еще меньше,  чувствовала  себя
счастливой, хотя  пребывала  в  смущении,  и  меня  обуревали  разнообразные
чувства, из коих иные причиняли боль, но зато другие  были  восхитительны  и
несли усладу; мы были на  вершине  счастья,  удовлетворив  наши  желания,  и
переживали все то, что любовь могла подарить, а чувствительность - вкусить.
     Когда стемнело, мы вернулись на городскую квартиру лорда  В-ма,  где  я
нашла письмо отца, уведомляющего, что он никогда  больше  не  пожелает  меня
видеть.  Но   было   одно   обстоятельство,   показавшееся   мне   радостным
предзнаменованием его прощения. Он начал письмо обычным обращением  "дорогая
Фанни",  которое  затем  зачеркнул  и  заменил  словом  "madame"   {Сударыня
(франц.).}, но это позволило мне надеяться,  что  его  отцовская  любовь  не
угасла.
     За ужином нас посетила младшая сестра лорда В-ма, которая высмеяла  наш
безрассудный  брак,  хотя  призналась,  что  завидует  нашему   счастью,   и
предложила мне воспользоваться ее платьями, пока я не получу своих. Она была
очень весела,  прямодушна,  учтива,  дружелюбна  и  весьма  благовоспитанна.
Подарив нас своим обществом вплоть до  наступления  ночи,  она  ушла  только
тогда, когда мы удалились в спальню.
     Наша квартира не была ни  просторной,  ни  великолепной,  и  мы  решили
принимать только немногих; но это решение не привело  ни  к  чему  благодаря
многочисленным знакомым, лорда В-ма, который принимал у  себя  полгорода;  и
так я  проводила  всю  неделю  среди  остроумцев,  которым  всегда  нравится
дразнить молодую знатную особу, если случится ей тайком выйти  замуж.  Среди
тех, кто нас навещал, был младший брат моего супруга,  который  в  то  время
завоевал расположение одной  богатой  наследницы,  мужеподобной  на  вид,  и
воспользовался случаем щегольнуть своим костюмом, в самом деле великолепным,
но к нему мы отнеслись равнодушно, так как  для  нас  была  богатством  наша
взаимная любовь.
     Когда выполнена была церемония приема  посетителей,  мы  навестили  его
мать, герцогиню X., которая, узнав, что  я  унаследую  некоторое  состояние,
охотно простила сыну женитьбу без разрешения и приняла нас весьма  сердечно;
в течение нескольких месяцев мы обедали у  нее,  и,  должна  сознаться,  она
всегда была  неизменна  в  своем  радушии  и  учтивости,  несмотря  на  свой
характер, надменный и своенравный. Несомненно, она  была  женщиной  высокого
ума, но подвержена некоей слабости, которая извращает и искажает все  прочие
качества.
     Недели через три  после  нашего  бракосочетания  я  была  осчастливлена
прощением моего отца, к которому мы отправились засвидетельствовать уважение
и покорность. Увидев меня, он заплакал, и я также  не  могла  удержаться  от
слез. Мое сердце отягощено было нежностью и печалью, так как я обидела столь
снисходительного отца; слезы наши смешались, а мой дорогой супруг, чья  душа
отличалась мягкостью и благородством, умилился при  виде  этой  трогательной
сцены.
     Примирившись с отцом, мы поехали вместе  с  ним  в  поместье,  где  нас
встретила моя мать, добрая и умная женщина, но не чувствительная к  любви  и
неспособная простить слабость, которая была ей чужда. Таким был и мой  дядя,
после смерти которого я надеялась  получить  наследство.  Он  был  человеком
добродушным и встретил нас весьма  учтиво,  хотя  его  понятия  о  любви  не
совпадали с нашими. Но я была столь счастлива в своем выборе, что моя  семья
не только примирилась с этой партией, но и полюбила лорда В-ма.
     Пробыв недолго в поместье, мы вернулись в Лондон,  чтобы  представиться
ко двору,  а  затем  отправились  на  север  к  моему  деверю,  герцогу  X.,
пригласившему нас к себе в письме к лорду В-му. Отец снабдил нас лошадьми  и
деньгами, так как наши средства были крайне  скудны  и  состояли  только  из
незначительного  годового  содержания,  назначенного  его   светлостью,   от
которого братья всецело зависели после внезапной смерти отца,  не  успевшего
обеспечить прилично своих младших детей.
     Когда  я  распрощалась  со  своими   родственниками,   сказала   прости
родительскому дому и поняла, что отныне пускаюсь в мир забот и  треволнений,
- хотя путешествие, в которое я отправилась,  было  вполне  добровольным,  а
моим спутником являлся человек, любимый мной до безумия, - я опечалилась, но
это чувство вскоре уступило  место  более  приятным  мыслям.  В  городе  мне
сделали визиты почти все светские дамы, и многие из  них,  как  я  заметила,
завидовали мне,  так  как  я  обладала  человеком,  который  произвел  столь
странные опустошения в их сердцах, а  иные  из  этих  леди  знали  цену  его
благосклонности. Одна  в  особенности  пыталась  завязать  со  мной  дружбу,
выказывая  необычайные  знаки  внимания;  но  я  предпочла   отвергнуть   ее
домогательства, оставаясь в границах учтивости; ни одной из леди я не дарила
особых симпатий, ибо все свое время посвящала предмету моей  любви,  который
занял все мои помыслы до такой степени, что, не будучи ревнивой, потому  что
поводов к этому не было, я завидовала счастью каждой  женщины,  которую  ему
приходилось иногда подсаживать в карету.
     Герцогиня ***, недавно вышедшая замуж за графа П., приятеля лорда В-ма,
повезла меня ко двору и представила королеве, выразившей свое одобрение моей
наружности в самых отменных выражениях и, при взгляде на мое  сиявшее  лицо,
пожелавшей, любуясь мною, чтобы ее придворные дамы обратили внимание на  то,
сколь мало зависит счастье от богатства, так как мое лицо  выражало  радость
больше, чем лица всех придворных, ее окружавших.
     Это замечание вызвало у меня румянец, который ее величество наблюдалане
без удовольствия; она несколько раз повторила  свои  слова  и  в  милостивых
выражениях представила меня знатным иностранцам.  Она  пожелала  лорду  В-му
счастья взамен развлечений  и  благосклонно  обещала  позаботиться  о  своих
красивых нищих. В самом деле, мы были богаты только любовью.  Однако  мы  не
терпели нужды и провели все лето, развлекаясь и посещая  балы,  устраиваемые
большей частью сестрой лорда В-ма и  еще  одной  леди,  бывшей  в  то  время
любовницей  первого  министра.  Сестра  лорда  В-ма  была   остроумной,   но
некрасивой женщиной; другая леди - очень красива и обладала мужским умом; их
связывала тесная дружба, хотя обе они любили власть и поклонение.
     Эта леди, в чьих руках была большая  власть,  отличалась  элегантностью
так  же,  как  и  расточительностью  в  устройстве  развлечений,  в  которых
принимали участие и мы, особливо в прогулках по реке.  Во  время  одного  из
таких увеселений произошел маловажный случай, о котором я расскажу, так  как
он свидетельствовал о ревнивой чувствительности, отличавшей нрав лорда В-ма.
Большое общество, состоявшее из леди и джентльменов, сговорилось  обедать  в
Воксхолле и поужинать  в  Марблхолле,  где  предполагалось  закончить  вечер
танцами; одна лодка не могла вместить всех, и компания разделилась по жребию
на группы, вследствие чего я и мой супруг вынуждены  были  разлучиться.  Эта
разлука была неприятна нам обоим, так как мы были  влюблены  друг  в  друга,
хотя и связаны узами брака; мое неудовольствие усилилось, когда  мне  выпало
сидеть рядом с сэром В. И., известным волокитой; хотя лорд В-м  до  женитьбы
ухаживал за каждой женщиной, но я хорошо  знала,  что  он  не  желал,  чтобы
кто-нибудь волочился за его женой.
     Дабы не вызвать и тени подозрений разговором с этим щеголем,  я  завела
беседу с шотландским аристократом, который слыл в  прежнее  время  одним  из
моих поклонников.  Таким  образом,  пытаясь  избежать  одной  ошибки,  я  по
неведению совершила еще большую и причинила такое огорчение лорду В-му,  что
он не скрывал своего гнева; столь глубоко был он оскорблен моим  поведением,
что вечером, когда начался бал, едва удостоил предложить мне руку  во  время
танцев и метал на меня грозные взгляды, проникавшие до  глубины  моей  души.
Мое огорчение увеличивалось еще  из-за  неведения,  в  чем  я  грешна.  Меня
терзали тысячи беспокойных мыслей; я начала думать, что ошиблась в его нраве
и отдала сердце человеку, который уже устал от обладания;  однако  я  решила
терпеть, не жалуясь на свою долю, которую сама себе уготовила.
     Я воспользовалась  первой  возможностью  с  ним  поговорить  и  открыла
причину его гнева; для уговоров не было времени, и он по-прежнему пребывал в
заблуждении, выражая свое недовольство в такой мере, что все  присутствующие
обращались ко мне, любопытствуя  о  причине  его  состояния;  итак,  я  была
вынуждена удовлетворить их любопытство, говоря, что вчера ему нездоровилось,
и его  недомогание  мешает  ему  танцевать.  Столь  был  он  разгневан  этим
злосчастным моим поступком, хотя я и не помышляла его огорчить, что  задумал
отомстить мне за мое безрассудство, и за ужином, случайно заняв место  между
двумя красивыми леди, одна из которых недавно умерла, а  другая  ныне  живет
неподалеку от моего поместья, он притворился веселым и открыто волочился  за
обеими.
     Это наказание не было единственным, какое он наложил на  свою  невинную
жену. В тот вечер мы  занялись  незатейливой  игрой,  кончающейся  тем,  что
джентльмены приветствуют  леди  поцелуем;  и  вот  лорд  В-м,  выполняя  это
повеление, неучтиво  мною  пренебрег,  когда  очередь  дошла  до  меня;  мне
пришлось, несмотря на всю мою гордость, скрыть  от  присутствующих  мучения,
вызванные этим знаком безразличия и неуважения.  Но  я  одержала  над  собой
победу  и  притворилась,  будто  посмеиваюсь  над  его   поведением,   столь
свойственным мужьям, тогда как слезы стояли  у  меня  на  глазах,  а  сердце
билось, грозя разорваться.
     Мы разошлись около пяти часов утра, и этот вечер был самым тягостным из
всех, какие я помню;  оскорбленный  возлюбленный  удалился  спать  в  хмуром
молчании и раздражении. Как ни хотелось мне объясниться с ним, я чувствовала
себя столь обиженной его непонятным подозрением, что  решила  потребовать  у
него объяснений, лишь после  того,  как  он  задремал;  тогда  моя  гордость
уступила место нежности, и я обняла его, хотя он пытался отклонить эти знаки
моей любви. Я спросила его, как может он быть  столь  несправедливым,  чтобы
негодовать на мое учтивое обращение с тем, кому я отказала ради него, о  чем
он хорошо знает. Я пожурила его за жестокие попытки возбудить мою ревность и
привела такие неотразимые доводы в свою  защиту,  что  он  убедился  в  моей
невинности, закрепил мое оправдание  ласковым  объятием,  и  мы  насладились
восторгами нежного примирения.
     Не могло быть страсти более горячей, нежной и искренней,  чем  та,  что
пылала в нас. Мы не могли насытиться взаимным обладанием, и наслаждение наше
с течением времени только усиливалось. Когда обстоятельства  разлучали  нас,
хотя бы на несколько часов, мы были несчастны во время этой краткой  разлуки
и встречались  снова,  как  любовники,  для  которых  единственной  радостью
является присутствие любимого существа. Как  много  упоительных  вечеров  мы
провели в нашей маленькой квартире, когда мы приказывали унести свечи, чтобы
можно было насладиться мягким лунным  светом  в  прекрасные  летние  вечера!
Столь пленительная и торжественная картина  натурально  располагала  душу  к
покою и умилению; коль скоро  присовокуплялась  к  этому  беседа  с  любимым
человеком, какой  неизреченной  сладости  исполнялось  воображение!  О  себе
скажу: мое сердце было так  поглощено  моим  супругом,  что  я  не  находила
удовольствия в увеселениях, если он не принимал в них участия; и не  была  я
повинна ни в одной мысли, противной моему долгу и моей любви.
     Осенью мы отправились на север и  встречены  были  в  пути  герцогом  и
двадцатью джентльменами, которые сопровождали нас до X.,  где  мы  зажили  в
роскоши. Его светлость имел в то время сотню слуг, оркестр, всегда  игравший
за обедом,  держал  открытый  стол  и  принимал  у  себя  большое  общество.
Надзирала за хозяйством его старшая сестра, красивая молодая леди с приятным
нравом, и с ней  я  завязала  тесную  дружбу.  Она  подсмеивалась  вместе  с
герцогом над моей любовью к лорду В-му, который  был  причудником  и,  когда
нападала на него блажь, мог оставить общество и  уйти  спать  в  семь  часов
вечера. В таких случаях я  также  уходила,  помышляя  только  о  том,  чтобы
угодить моему супругу, и не обращала внимания на насмешки его родственников,
порицавших меня за то, что я его балую, потакая ему во  всем.  Но  могла  ли
почитаться чрезмерной моя нежность и снисходительность  к  тому,  кто  любил
меня столь горячо, что, вынужденный иногда отлучаться  по  делам,  стремился
при первой возможности вернуться и нередко, случалось, мчался,  невзирая  на
темноту, ненастье и бурю, в мои объятия?
     Пробыв семь месяцев в этом городе, я  убедилась,  что  готовлюсь  стать
матерью; я предпочитала, будучи  в  интересном  положении,  поехать  к  моим
родным, и потому вместе с моим дорогим супругом мы отбыли из  X.  с  большою
неохотою, так как в  общем  мне  нравились  шотландцы,  принимавшие  меня  с
большим радушием и уважением; и до сего времени  они  оказывают  мне  честь,
считая меня одной из самых лучших жен в этой стране, что  поистине  является
торжеством для честной женщины.
     Лорд В-м, проводив меня до родительского дома, должен был ехать обратно
в Шотландию для подготовки своих выборов в парламент; итак, он меня  покинул
с твердым намерением вернуться до моих  родов;  единственной  утехой  в  его
отсутствие было чтение его писем, исправно получаемых вместе с письмами  его
сестры, которая заверяла меня в  его  преданности.  Эти  свидетельства  были
необходимы для женщины с таким нравом, как у меня: я была  не  из  тех,  что
довольствуются неполным  обладанием.  Я  не  могла  бы  уступить  ни  одного
ласкового его взгляда другой женщине, но  требовала  от  него  безраздельной
любви. Если бы я ошиблась в своих ожиданиях, я могла бы  или  взбунтоваться,
хотя и была его женой, или умереть.
     Тем временем мои родители ухаживали за мной  с  великой  заботливостью,
предполагая, что лорд В-м, получив мое приданое, поселится в  своем  доме  и
оправдаются возлагаемые им пылкие надежды на королеву; неожиданно мне  стало
плохо, и я разрешилась от бремени мертвым младенцем - событие, которое  меня
глубоко потрясло. Когда я поняла, сколь это ужасно, сердце у меня забилось с
такой силой, что грудь, казалось,  вот-вот  разорвется;  горе,  которое  еще
усилилось вследствие разлуки с моим  супругом,  вызвало  опасную  лихорадку;
уведомленный письмом, он тотчас же приехал на почтовых из  Шотландии,  но  к
его приезду я уже начала выздоравливать.
     В  течение  этой  поездки  он  терзался  страшными  опасениями,  обычно
рождающимися в умах тех, кому угрожает  опасность  потерять  самое  для  них
дорогое; войдя в дом, он был в такой тревоге, что не  решался  справиться  о
моем здоровье.
     Что касается меня, то я не смыкала глаз  с  того  дня,  как  стала  его
поджидать; заслышав его голос, я раздвинула занавески и уселась  в  кровати,
чтобы встретить его, хотя бы это грозило мне смертью. Он подбежал ко мне  со
всем пылом страсти и заключил меня в объятия; потом он опустился на колени у
моего изголовья, целовал мне тысячу раз руки и плакал от  любви  и  радости.
Эта встреча была слишком трогательной; она оказалась мне не по силам,  и  мы
были разлучены людьми более мудрыми, чем  мы,  понимающими,  что  нам  более
всего необходим короткий отдых.
     Как мне перейти от рассказа о счастье, вызывающем зависть,  к  тяжелому
горю, которое мне пришлось испытать! Не прошло месяца с начала моей болезни,
как заболел мой дорогой супруг; может быть, утомление телесное, так же как и
душевное, которое он вынес из-за меня, вызвало роковое брожение в  крови,  и
его здоровье было принесено в жертву любви. Из  Лондона  пригласили  врачей;
но, увы, они не подали надежды на выздоровление. По  их  совету,  необходимо
было его перевезти в город, чтобы  лучше  пользовать.  Каждая  секунда  была
дорога; его немедленно внесли в карету, хо