цузом, русским и китайцем в качестве свидетелей, не даст полной гарантии счастья, то существует ли оно вообще? А теперь очередь за господином Катерна. Согласен ли он? Вот праздный вопрос - хоть дважды, хоть трижды! - Да ведь это чудесная тема для водевиля или оперетки! - восклицает первый комик. - У нас уже есть "Свадьба с барабаном", "Свадьба под оливами", "Свадьба при фонарях"... Ну, а теперь мы будем представлять "Свадьбу в поезде" или еще лучше - "Свадьба на всех парах". Какие эффектные названия, господин Клодиус! Ваш американец вполне может на меня положиться. Свидетель будет старым или молодым, благородным отцом или первым любовником, маркизом или крестьянином - кем угодно, по выбору и желанию зрителей! - Останьтесь таким, какой вы есть, господин Катерна, так будет вернее, - ответил я. - А госпожу Катерна пригласят на свадьбу? - А то как же! Подружкой невесты. Нельзя, конечно, предъявлять слишком строгие требования к свадебному обряду, происходящему в поезде Великого Трансазиатского пути! [намек на то, что подружкой невесты во время свадебного обряда не должна быть замужняя женщина] Ввиду позднего часа, церемония не может состояться в тот же вечер. К тому же Фульк Эфринель, чтобы устроить все как можно более солидно, должен сделать еще кое-какие приготовления. Бракосочетание назначили на завтрашнее утро. Пассажиры были приглашены на торжество, и сам Фарускиар обещал почтить его своим присутствием. За обедом только и говорили о предстоящей свадьбе. На приветствия и поздравления будущие супруги отвечали с настоящей англосаксонской учтивостью. Все присутствующие изъявили готовность подписаться под брачным контрактом. - И мы оценим ваши подписи по достоинству! - заявил Фульк Эфринель тоном негоцианта, дающего согласие на сделку. С наступлением ночи все отправились на покой, предвкушая завтрашнее торжество. Я совершил свою обычную прогулку до вагона, занятого китайскими жандармами, и убедился, что сокровища Сына Неба находятся под неусыпным надзором. Пока дежурит одна половина отряда, другая предается сну. Около часа ночи мне удалось навестить Кинко и передать ему еду, купленную на станции Ния. Молодой румын ободрился и повеселел. Он больше не видит на своем пути препятствий, которые помешают ему бросить якорь в надежной гавани. - Я толстею в этом ящике, - жалуется он. - Остерегайтесь, - подсмеиваюсь я, - а то вы не сможете из него вылезти! И рассказываю ему о предстоящей свадьбе четы Эфринель-Блуэтт, о том, как они собираются отпраздновать свое бракосочетание в поезде. - Вот счастливцы, им не надо ждать до Пекина! - Да, конечно, - ответил я, - только мне кажется, что скоропалительный брак, заключенный в таких условиях, не может быть особенно прочен... Но пусть эти оригиналы сами о себе заботятся! В три часа поезд сделал сорокаминутную остановку на станции Черчен, почти у самых отрогов Куэнь-Луня. Рельсовый путь тянется теперь к северо-востоку, пересекая унылую, безотрадную местность, лишенную деревьев и зелени. С наступлением дня, когда огромная солончаковая равнина заискрилась и засверкала под лучами солнца, мы находились где-то на середине четырехсоткилометровой дистанции, отделяющей Черчен от Чарклыка. 19 Я проснулся в холодном поту. Мне снился страшный сон, но не такой, который требует истолкования по "Золотому ключу" [старинный французский "сонник", книга, истолковывающая сны]. Нет, и так все ясно! Главарь шайки разбойников Ки Цзан, задумавший овладеть китайскими сокровищами, нападает на поезд в равнине южного Гоби... Вагон взломан, ограблен, опустошен... Золото и драгоценные камни стоимостью в пятнадцать миллионов отбиты у китайской стражи, которая гибнет, храбро защищая императорскую казну... Что же касается пассажиров... Проснись двумя минутами позже, я узнал бы их участь и свою собственную судьбу! Но все исчезает вместе с ночным туманом. Сны - не то, что фотографические снимки. Они "выгорают" на солнце и стираются в памяти. Когда я совершал обычный мот юн вдоль всего поезда, как примерный буржуа по главной улице своего городка, ко мне подошел майор Нольтиц и указал на монгола, сидевшего во втором классе: - Он не из тех, что сели в Душаке вместе с Фарускиаром и Гангиром. - В самом деле, - ответил я, - этого человека я вижу впервые. В ответ на мой вопрос Попов сообщил, что монгол, на которого указал майор Нольтиц, сел на станции Черчен. - Могу вам также сказать, - добавляет Ненов, - что как только он появился, директор имел с ним недолгую беседу, из чего я заключил, что новый пассажир - один из служащих Компании Великой Трансазиатской магистрали. Кстати, во время прогулки я не заметил Фарускиара. Не сошел ли он с поезда на одной из промежуточных станций между Черченом и Чарклыком, куда мы должны прибыть около часа пополудни? Нет, вот он стоит рядом с Гангиром на передней площадке нашего вагона. Они о чем-то оживленно разговаривают, оглядывая то и дело с заметным нетерпением северо-восточный горизонт обширной равнины. Может быть, они узнали от монгола какую-нибудь тревожную новость! И тут я опять предаюсь игре воображения, мне мерещатся всякие приключения, нападения разбойников, как ночью, во сне... Меня возвращает к действительности преподобный Натаниэль Морз. - Это состоится сегодня... в девять часов... Пожалуйста, не опоздайте... - напоминает он мне. Ах да, это он про свадьбу Фулька Эфринеля и мисс Горации Блуэтт... А я о ней совсем позабыл. Надо приготовиться. Раз уж нет у меня с собой другого костюма, я могу по крайней мере, переменить сорочку. В качестве одного из двух свидетелей жениха, мне подобает иметь приличный вид, тем более что второй свидетель, господин Катерна, будет великолепен. Действительно, комик отправился в багажный вагон - опять мне пришлось дрожать за бедного Кинко! - и там, с помощью Попова, вытащил из своего сундука изрядно поношенный костюм, успех которого, однако, обеспечен на свадебной церемонии: сюртук цвета свежего оливкового масла с металлическими пуговицами и полинявшей бутоньеркой в петлице, галстук с неправдоподобно большим бриллиантом, пунцовые панталоны до колен с медными пряжками, пестрый жилет с цветочками, узорчатые чулки, шелковые перчатки, черные бальные башмачки и серую широкополую шляпу. Представляю, сколько деревенских новобрачных, или, скорее, их дядюшек, сыграл наш комик в этом традиционном свадебном наряде! И этот поистине великолепный ансамбль как нельзя лучше гармонирует с его сияющим, гладко выбритым лицом, синеватыми щеками, веселыми глазками и розовыми улыбающимися губами. Госпожа Катерна вырядилась не хуже мужа. Она извлекла из своего гардероба костюм дружки: красивый корсаж с перекрестной шнуровкой, шерстяную юбку, чулки цвета мальвы, соломенную шляпу с искусственными цветами, которым не хватает лишь запаха. К тому же она слегка насурьмила брови и подрумянила щеки. Ничего не скажешь, настоящая провинциальная субретка! И если наши комедианты согласятся после свадебного ужина разыграть несколько сценок из сельской жизни, то я ручаюсь за успех. О начале свадебной церемонии, назначенной на девять часов, объявит тендерный колокол; он будет звонить во всю силу, как на колокольне. Немного воображения, и легко представить себе, что ты находишься в деревне. Но куда же будет созывать гостей и свидетелей этот колокол?.. В вагон-ресторан, который как я успел убедиться, неплохо оборудован для предстоящей церемонии. Это уже не вагон-ресторан, а, если так можно выразиться, салон-вагон. Большой обеденный стол разобрали и вместо него поставили маленький, который должен заменить конторку или бюро. Несколько букетов цветов, купленных на станции Черчен, расставлено по углам вагона, достаточно просторного, чтобы вместить большую часть пассажиров. Впрочем, те, кому не хватит места внутри, могут постоять и на площадках. На дверях вагонов первого и второго классов были вывешены объявления: "Мистер Фульк Эфринель, представитель торгового дома "Стронг Бульбуль и Кo" в Нью-Йорке имеет честь пригласить вас на свое бракосочетание с мисс Горацией Блуэтт, представительницей фирмы Гольмс-Гольм в Лондоне. Брачная церемония состоится в загоне-ресторане поезда Великой Трансазиатской магистрали 22 мая сего года, ровно в девять часов утра в присутствии преподобного Натаниэля Морза из Бостона". "Мисс Горация Блуэтт, представительница фирмы Гольмс-Гольм в Лондоне имеет честь пригласить вас на свое бракосочетание с мистером Фульком Эфринелем, представителем торгового дома "Стронг Бульбуль и Кo" в Нью-Йорке. Брачная церемония состоится..." и т.д. Ну право же, если я не извлеку из такого события хотя бы сотни строк, значит, я ничего не смыслю в своем ремесле. А пока суть да дело, я должен справиться у Попова, в каком месте мы будем находиться в эту торжественную минуту. Попов указывает мне его на карте, приложенной к путеводителю. Поезд будет в ста пятидесяти километрах от станции Чарклык, в пустыне, которую пересекает здесь небольшая река, впадающая в озеро Лобнор. На протяжении двадцати лье не встретится ни одной станции, и очередная остановка не нарушит церемонии. Само собой разумеется, что я и господин Катерна уже в половине девятого были готовы к исполнению своих обязанностей. Майор Нольтиц и Пан Шао тоже немножко принарядились по случаю торжества. Вид у майора был весьма серьезный, как у хирурга, собирающегося приступить к ампутации ноги, а китаец скорее походил на насмешливого парижанина, попавшего на деревенскую свадьбу. Доктор Тио Кин, конечно, не пожелает разлучиться со своим Корнаро, и они явятся на этот скромный праздник, как всегда, вдвоем. Насколько мне известно, благородный венецианец не был женат и не оставил специальных суждений о браке с точки зрения неумеренного расходования основных жизненных соков, если только кое-какие разрозненные замечания не найдутся в начале главы: "Верные и легкие средства скорой помощи при различных случаях, опасных для жизни". - Я могу согласиться, - заметил Пан Шао, только что процитировавший мне эту фразу из Корнаро, - что брак вполне можно отнести к одному из таких опасных случаев. Восемь часов сорок пять минут. Новобрачных еще никто не видел. Мисс Горация Блуэтт заперлась в уборной первого вагона, где она, без сомнения, занимается своим свадебным туалетом. По-видимому, и Фульк Эфринель завязывает где-нибудь свой галстук, наводит последний блеск на кольца, брелоки и другие драгоценности своей портативной ювелирной лавки. Меня не беспокоит их отсутствие. Они явятся, как только зазвонит колокол. Я сожалею лишь о том, что Фарускиар и Гангир чем-то озабочены и, судя по всему, им сейчас не до свадьбы. Почему они продолжают пристально всматриваться в пустынный горизонт? Ведь ничего другого не увидят они в районе озера Лобнор, кроме бесплодной, печальной и мрачной пустыни Гоби, такой, как она рисуется в описаниях Грум-Гржимайло, Блана и Мартена. Интересно знать, что их так тревожит? - Если предчувствие не обманывает меня, - говорит майор Нольтиц, - тут что-то кроется. Что он хочет этим сказать?.. Но некогда раздумывать: тендерный колокол шлет уже веселые призывы. Девять часов. Пора идти в вагон-ресторан. Господин Катерна становится в пару со мной и бойко напевает: Это колокол на башенке Вдруг так нежно зазвучал... А госпожа Катерна отвечает на трио из "Белой дамы" [опера французского композитора Буальдье, поставлена в 1825 году] припевом из "Вийярских драгунов" [комическая опера французского композитора Майяра, написана в 1856 году]: И звон, звон, звон, И звон, и перезвон... показывая театральным жестом, будто дергает за веревку. Пассажиры торжественно направляются в вагон-ресторан. Шествие возглавляют четверо свидетелей, а за ними с обоих концов деревни - я хотел сказать, поезда - идут приглашенные. Среди них - китайцы, туркмены и несколько татар. Всем хочется побывать на свадьбе. Священник сидит в вагоне-ресторане за маленьким столом, на котором красуется брачный договор, составленный Натаниэлем Морзом в соответствии с требованиями будущих супругов. Видимо, он привык к такого рода операциям, настолько же коммерческим: как и матримониальным. А жениха и невесты все еще нет. - Неужели они передумали? - говорю я комику. - Если и передумали, - со смехом отвечает господин Катерна, - то пусть преподобный вторично обвенчает меня с моей женой. Недаром же мы надели свадебные наряды!.. Да и другим будет не обидно. Правда, Каролина? - Конечно, Адольф, - не без жеманства отвечает ему субретка. Однако повторное бракосочетание супругов Катерна не состоится. Вот он, Фульк Эфринель, одетый в это утро точно так же, как и вчера, и - любопытная подробность! - с карандашом за левым ухом: добросовестный маклер только что закончил какую-то калькуляцию для своего торгового дома в Нью-Йорке. А вот и мисс Горация Блуэтт, тощая, сухопарая и плоская, какой только может быть английская маклерша. Поверх дорожного платья она накинула плащ, а взамен украшений на поясе у нее бренчит связка ключей. Все присутствующие вежливо встают при появлении новобрачных, а те, поклонившись направо и налево, и, "переведя дух", как сказал бы господин Катерна, медленно подходят к священнику, который стоит, положив руку на библию, открытую, несомненно, на той самой странице, где Исаак, сын Авраама и Сарры, берет в жены Ревекку, дочь Рахили. Если бы еще зазвучала приличествующая обряду органная музыка, то легко было бы вообразить, что находишься в церкви. Но есть и музыка! Правда, это не орган, а всего лишь гармоника, которую не забыл захватить с собой господин Катерна. Как бывший моряк, он умеет обращаться с этим орудием пытки и демонстрирует свое искусство, стараясь воспроизвести слащавое анданте из "Нормы" [опера итальянского композитора Венченцо Беллини, поставлена в 1831 году] с типичными для гармоники заунывными интонациями. Старомодная мелодия, которая так темпераментно звучит на этом инструменте, по-видимому, доставляет большое удовольствие уроженцам Центральной Азии. Но всему на свете приходит конец, даже анданте из "Нормы". Преподобный Натаниэль Морз обращается к молодым супругам со свадебным спичем, который, надо думать, ему не раз уже приходилось произносить. "Две души, слившиеся воедино... Плоть от плоти... Плодитесь и размножайтесь..." Мне думается, он поступил бы лучше, если бы пробормотал скороговоркой, как простой нотариус: "В нашем, священника-нотариуса, присутствии Эфринель Блуэтт и Кo составили настоящий..." К сожалению, я не могу закончить мою мысль. Со стороны локомотива доносятся крики. Пронзительно скрипят тормоза. Поезд резко замедляет ход, вздрагивает от сильных толчков и останавливается, взметая тучи песка. Какое грубое вмешательство в брачную церемонию! В вагоне-ресторане все опрокинулось - люди и мебель, новобрачные и свидетели. Никто не удержался на ногах. Невообразимая свалка сопровождается криками ужаса и протяжными стонами... Но, тороплюсь заметить, никто не получил серьезных повреждений, так как остановка не была мгновенной. - Быстрее выходите... торопитесь! - кричит мне майор. 20 Ушибленные и перепуганные пассажиры в туже минуту выбежали из вагонов. Среди всеобщего смятения и растерянности слышались со всех сторон только жалобы и недоуменные вопросы на трех или четырех языках. Фарускиар с Гангиром и четверо монголов первые выскакивают на полотно и выстраиваются на пути, вооруженные револьверами и кинжалами. Нет никакого сомнения: остановка поезда подстроена злоумышленниками с целью грабежа. И действительно, рельсы сняты на протяжении около ста метров, и локомотив, очутившись на шпалах, уперся в песчаный бугор. - Как! Дорога еще не достроена, а билеты выдаются от Тифлиса до Пекина?.. Но ведь я для того только и поехал трансазиатским поездом, чтобы сократить себе кругосветное путешествие на девять дней! Узнаю сердитый голос барона, упрекающего Попова на немецком языке. Но на этот раз он должен обвинять не инженеров железнодорожной Компании, а кого-то другого. Мы обступаем Попова с расспросами, а майор Нольтиц не сводит глаз с Фарускиара и монголов. - Барон не прав, - отвечает нам Попов. - Дорога вполне закончена, а рельсы кто-то снял с преступными намерениями. - Чтобы задержать поезд! - восклицаю я. - И чтобы похитить сокровища, которые он везет в Пекин, - добавляет господин Катерна. - Это несомненно, - говорит Попов. - И мы должны быть готовы отбить нападение. - Кто эти разбойники? - спрашиваю я. - Не Ки Цзан ли со своей шайкой? Имя грозного бандита приводит пассажиров в трепет. - Почему непременно Ки Цзан... а не Фарускиар? - тихо говорит мне майор. - Что вы, он один из директоров дороги!.. - Допустим. Но если справедливы слухи, что Компания вошла в сделку с некоторыми предводителями банд, чтобы обеспечить движение поездов... - Никогда я этому не поверю, майор! - Как вам угодно, господин Бомбарнак, но Фарускиар-то ведь знал, что в "траурном" вагоне... - Полно, майор, сейчас не до шуток! - Да, сейчас не до шуток. Мы должны защищаться и защищаться со всей решительностью. Китайский офицер расставил своих солдат вокруг вагона с сокровищами. Солдат было двадцать, да нас, пассажиров, не считая женщин, десятка три. Попов роздал оружие - его всегда держат в поезде на случай нападения. Майор Нольтиц, Катерна, Пан Шао, Фульк Эфринель, машинист и кочегар, путешественники, как азиатского происхождения, так и европейцы - все решили сражаться ради общего спасения. По правую сторону, приблизительно в ста шагах от полотна - дремучие заросли кустарника. Там, по всей вероятности, и скрываются разбойники, готовые с минуты на минуту броситься в атаку. Вдруг раздаются воинственные крики. Ветки раздвигаются, пропуская засевшую в кустарнике банду - около шестидесяти гобийских монголов. Если разбойники осилят, поезд будет разграблен, миллионы похищены и - что непосредственно касается нас - пассажиры будут безжалостно перебиты. А как ведет себя господин Фарускиар, так несправедливо заподозренный майором Нольтицем? Он словно преобразился: стал еще выше, стройнее, красивое лицо побледнело, в глазах сверкают молнии. Пусть я ошибся насчет мандарина Пен Лу, но, по крайней мере, не принял директора железнодорожной Компании за пресловутого юньнаньского бандита! Как только показались разбойники, Попов велел госпоже Катерна, мисс Горации Блуэтт и всем другим, женщинам вернуться в вагоны. Я вооружен только шестизарядным револьвером, но постараюсь не выпустить зря ни одной пули. Я мечтал о приключениях, происшествиях, сенсациях... Так вот они! Теперь будет о чем порассказать читателям. Хроникер не останется без хроники, если только выйдет целым и невредимым из переделки, к чести репортажа и к вящей славе "XX века"! А не удастся ли с самого начала пустить пулю в лоб атаману шапки, чтобы заставить нападающих отступить? Дело сразу бы обернулось в нашу пользу. Разбойники дают залп, потрясают оружием, испускают дикие крики. Фарускиар, с пистолетом в одной руке и с кинжалом в другой, бросается в атаку, подбодряя словами и жестами Гангира и четырех монголов, которые не отстают от него ни на шаг. Мы с майором Нольтицем устремляемся в гущу боя, но нас опережает господин Катерна. Рот у него открыт, белые зубы оскалены, глаза прищурены. Теперь он не опереточный комик, а прежний бывалый матрос! - Эти мерзавцы, - кричит он, - лезут на абордаж! Пираты хотят нас потопить! Вперед, вперед, за честь флага! Пли с штирборта! Пли с бакборта! [штирборт - правый борт; бакборт - левый борт] Огонь с обоих бортов! И он вооружен не театральным кинжалом, и не пистолетом, заряженным безобидным порошком. Нет! В обеих руках у него по настоящему револьверу, из которых он палит направо и налево - с штирборта, с бакборта и с обоих бортов! Молодой Пан Шао тоже храбро сражается, не переставая улыбаться и увлекая за собой остальных пассажиров - китайцев. Попов и вся поездная прислуга смело выполняют свой долг. Даже сэр Фрэнсис Травельян, из Травельян-Голла в Травельяншире сражается с присущей ему хладнокровной методичностью, а Фульк Эфринель - с бешенством истого янки, приведенного в ярость не только нарушением свадебного обряда, но и опасностью, угрожающей его сорока двум ящикам искусственных зубов. И я не знаю, какое из этих двух чувств перевешивает в сознании практичного американца. Короче говоря, шайка злодеев наткнулась на такое энергичное сопротивление, какого она совсем не ждала. А барон Вейсшнитцердерфер? О, барон - один из самых неустрашимых бойцов. На его губах выступила кровавая пена, он взбешен до исступления, ничего не видит и не слышит, рискуя стать первой жертвой резни. Его приходится все время выручать. Снятые рельсы, остановленный поезд, дерзкое нападение посреди пустыни Гоби, досадная задержка - все это может привести к опозданию на пароход в Тяньцзине, нарушить расписание первой четверти маршрута, испортить кругосветное путешествие! Какой щелчок по германскому самолюбию! Величественный Фарускиар, мой герой - не могу назвать его иначе - выказывает чудеса храбрости. Расстреляв весь револьверный заряд, он действует кинжалом, как человек, не раз глядевший в лицо смерти и нисколько ее не боящийся. С обеих сторон есть раненые, а быть может, и убитые. Несколько пассажиров неподвижно лежат на пути. Живы ли они? У меня слегка задето пулей плечо, но я не обращаю внимания на эту пустую царапину. Преподобный Натаниэль Морз, несмотря на свой духовный сан, сражается как настоящий воин и, судя по тому, как он обращается с оружием, можно заключить, что в этом деле он не новичок. У господина Катерна прострелена шляпа, не забудьте, та самая широкополая серая шляпа сельского новобрачного, которую он извлек из своего актерского гардероба, и это дает ему повод разразиться виртуозной матросской бранью; вслед за тем тщательно прицелившись, он убивает наповал бандита, осмелившегося продырявить его головной убор. Вот уже десять минут, как продолжается битва. С обеих сторон увеличивается число выбывших из строя, а исход боя все еще сомнителен. Фарускиар, Гангир и монголы, теснимые разбойниками, отступают к драгоценному вагону, от которого не отходят китайские солдаты. Двое или трое из них уже смертельно ранены, и сам офицер только что убит пулей в голову. И тут мой герой делает все, что только может сделать самое беззаветное мужество для защиты сокровищ Сына Неба. Продолжительность битвы очень меня тревожит. Она, конечно, не прекратится до тех пор, пока атаман шайки, высокий чернобородый человек, не перестанет бросать своих молодцов на штурм поезда. До сих пор пули щадят его и, несмотря на все наши усилия, он медленно, но верно продвигается вперед. Неужели мы вынуждены будем укрыться в вагонах, как за стенами крепости, и отстреливаться оттуда до той минуты, пока не падет последний из нас? А это непременно случится, и даже очень скоро, если бандиты не перестанут нас теснить... Теперь к шуму выстрелов присоединяются крики женщин; некоторые из них, совершенно обезумев, выбегают на площадки, хотя мисс Горация Блуэтт и госпожа Катерна стараются удержать их внутри вагона. Правда, стенки в нескольких местах пробиты пулями, и я задаю себе вопрос: не ранен ли Кинко? Майор Нольтиц говорит мне: - Плохи наши дела! - Да, дела неважны, - отвечаю я, - да и заряды кажется, на исходе. Необходимо вывести из строя атамана. Пойдемте, майор. Но то, что хотели сделать мы, делает в ту же минуту другой - господин Фарускиар. Ловко отражая направленные на него удары, он прорывает ряды нападающих и отбрасывает их от полотна... И вот он уже лицом к лицу с главарем банды... заносит кинжал... поражает его прямо в грудь. Разбойники тотчас же отступают, даже не подобрав убитых и раненых. Одни удирают в степь, другие исчезают в кустарнике. К чему их преследовать, если битва кончилась в нашу пользу? И я смело могу утверждать, что нашим спасением мы обязаны только удивительной храбрости великолепнейшего Фарускиара. Не будь его, вряд ли была бы написана эта книга. Но атаман разбойников еще жив, хотя кровь струится у него из раны. И тут последовала сцена, которая навсегда запечатлелась в моей памяти. Разбойник упал на одно колено, вытянув одну руку вперед, а другой опираясь о землю. Фарускиар стоит над ним, подавляя его своим высоким ростом. Сделав последнее усилие, атаман выпрямляется, угрожающе подымает руку, смотрит на врага в упор... Последний удар кинжала пронзает ему сердце. Тогда Фарускиар оборачивается и, как ни в чем не бывало, произносит по-русски. - Ки Цзан умер, и так будет со всяким, кто осмелится пойти против Сына Неба! 21 Так значит, Ки Цзан произвел в пустыне Гоби нападение на поезд! Юньнаньский разбойник все-таки узнал, что к составу прицеплен вагон с золотом и драгоценными камнями на огромную сумму! И чему тут удивляться, если об этой новости писали даже в газетах, в том числе и парижских? У Ки Цзана было достаточно времени, чтобы подготовиться к нападению: разобрать рельсы, застопорить движение и устроить засаду. Не повергни его к своим ногам вельможный Фарускиар, разбойник не только завладел бы императорской казной, но и перебил пассажиров. Теперь я понимаю, почему наш спаситель проявлял с самого утра беспокойство и так упорно всматривался в пустынный горизонт. Монгол, севший в Черчене, по-видимому, предупредил его о намерениях Ки Цзана, и теперь нам уже не страшен этот разбойник. Правда, директор Правления Трансазиатской дороги учинил над ним суровую расправу, но в монгольской пустыне нельзя быть очень требовательным к правосудию. Там еще нет судебной администрации - к счастью для монголов. - Теперь, я полагаю, вы откажетесь от своих подозрений насчет Фарускиара? - спросил я майора Нольтица. - До известной степени, господин Бомбарнак. - До известной степени?.. Черт возьми, однако и требователен же майор Нольтиц! Прежде всего мы должны установить потери. С нашей стороны трое убитых - среди них китайский офицер - и двенадцать раненых, причем четверо ранены тяжело, а остальные не настолько серьезно, чтобы не быть в состоянии доехать до Пекина. Попов отделался ссадиной, а первый комик царапиной, которую госпожа Катерна сама хочет перевязать. Майор велел перенести раненых в вагоны и поспешил оказать им первую помощь. Доктор Тио Кин тоже предложил свои услуги, но все предпочитают русского военного врача, и я это понимаю. Что же касается наших спутников, павших в бою, то их решили отвезти на ближайшую станцию, где им отдадут последний долг. Бандиты, как я уже говорил, бросили своих мертвых. Мы прикрыли их песком и перестали о них думать. Поезд был остановлен на половине пути между Чарклыком и Черченом. На той и на другой станции нам обеспечена помощь, но, к несчастью, Ки Цзан нарушил телефонную связь - снимая рельсы, он повалил и телеграфные столбы. Прежде всего нужно поставить локомотив на рельсы, затем вернуться в Черчен и дожидаться там, пока рабочие не восстановят путь. На это потребуется, если не будет никаких других задержек, около двух суток. Мы беремся за дело, не теряя ни минуты. Пассажиры охотно помогают Попову и персоналу поезда, в распоряжении которых имеются все необходимые инструменты - домкраты, рычаги, молотки, английские ключи. После трех часов работы удается, не без труда, поставить на рельсы тендер и локомотив. Самое главное сделано. Теперь нужно дать машине задний ход и на малой скорости вернуться в Черчен. Но какая потеря времени, какое опоздание! Вы можете представить, как отчаянно бранится барон, сколько разных "teufel", "donnerwetter" и прочих германских ругательств, срывающихся с его губ! Я забыл сказать, что после разгрома бандитской шайки все пассажиры, и первым из них ваш покорный слуга, сочли своим долгом поблагодарить господина Фарускиара. Наш спаситель принял слова благодарности с достоинством истинно восточного человека. - Я только исполнил свою обязанность, как один из директоров Правления Великой Трансазиатской магистрали, - ответил он с благородной скромностью. Затем, по его приказанию, монголы взяли на себя часть работы, и я должен заметить, что они проявили исключительное рвение, заслужив наши искренние похвалы. Тем временем Фарускиар и Гангир о чем-то долго совещались в сторонке, и, наконец, с их стороны последовало неожиданное предложение. - Господин начальник поезда, - обратился Фарускиар к Попову, - я убежден, что в интересах пассажиров не возвращаться назад, а ехать вперед к Чарклыку. - Да, без сомнения, господин директор, - ответил Попов, - но рельсы-то ведь сняты... Пока не починят путь, мы не сможем двинуться вперед. - Рельсы сняты, но мы сами сможем их уложить, хотя бы на первый случай, чтобы пропустить только наш поезд. Предложение дельное и вполне заслуживает внимания. Поэтому мы все собрались обсудить его - майор Нольтиц, Пан Шао, Фульк Эфринель, господин Катерна, американский священник, барон Вейсшнитцердерфер и еще человек десять пассажиров, владеющих русским языком. Фарускиар продолжал: - Я только что прошел по разрушенному участку пути. Почти все шпалы на месте, а рельсы только отвинчены и брошены тут же на песке. Их можно снова закрепить и осторожно провести по ним поезд. Работа займет не больше суток, а еще через пять часов мы будем в Чарклыке. Превосходная мысль! Все ее поддерживают, особенно барон. Этот план вполне осуществим, а если, паче чаяния, не хватит нескольких полос, можно будет перенести вперед те рельсы, которые останутся позади поезда. Ну и молодчина, Фарускиар! В критическую минуту он оказался на высоте и завоевал всеобщее уважение. Вот исключительная личность, которой не доставало моей хронике! Теперь уж я раструблю о нем на весь мир, во все свои репортерские трубы! Как недальновиден был майор Нольтиц, заподозрив в нем соперника Ки Цзана, разбойника, только что понесшего от руки Фарускиара заслуженную кару за свои злодеяния! Первым делом занялись укладкой и укреплением шпал там, где они были сняты или повреждены. Улучив минутку, я пробрался, не боясь быть замеченным среди всеобщей суеты, в багажный вагон, и удостоверился, что Кинко цел и невредим. Я сообщил ему о случившемся, посоветовал соблюдать осторожность и предупредил, чтобы он не смел выходить из своего ящика. Он обещал мне это, и теперь я за него спокоен. Было около трех часов, когда мы взялись за работу. Рельсы оказались снятыми на участке в сотню метров. Согласившись с Фарускиаром, мы не стали их наглухо закреплять. Этим займутся рабочие, которых пришлют из Чарклыка, после того, как наш поезд достигнет этой станции, одной из самых значительных на Трансазиатской магистрали. Так как рельсы довольно тяжелы, мы разбиваемся на группы. Все пассажиры, как первого, так и второго класса, работают не покладая рук. Барон трудится с таким азартом, что его приходится сдерживать. И Фульк Эфринель, даже не заикаясь о прерванной свадьбе, словно он и не думал жениться - делу - время, потехе - час! - старается за четверых. Не отстает от других и Пан Шао, и сам доктор Тио Кин пытается быть полезным, напоминая муху из басни, которая захотела сдвинуть воз. - Черт побери это горячее гобийское солнце! До чего же беспощаден "король лучей"! - то и дело восклицает господин Катерна. Один лишь сэр Фрэнсис Травельян из Травельян-Голла в Травельяншире спокойно сидит в вагоне на своем месте. Невозмутимый джентльмен предпочитает ни во что не вмешиваться. К семи часам восстановлено метров тридцать пути. Скоро стемнеет. Решили сделать перерыв до утра. После полудня работа будет окончена, и поезд пойдет дальше. Наутро, как только рассвело, работа возобновилась. Погода прекрасная, день обещает быть жарким. 24 мая в открытой пустыне Центральной Азии температура такова, что можно варить яйца вкрутую, слегка прикрыв их песком. Работа кипит. Все трудятся с не меньшим усердием, чем накануне. Рельсы, уложенные на шпалы, закрепляют на стыках. Ремонт пути быстро продвигается. К четырем часам дня починка дороги закончена. Локомотив разводит пары и медленно движется вперед. Мы дружно подталкиваем вагоны, чтобы они не сошли с рельсов. Опасное место пройдено, и путь свободен теперь до Чарклыка... Что я говорю? - до Пекина! Мы занимаем свои места, и когда Попов дает сигнал к отправлению, господин Катерна запевает победную песню моряков с адмиральского корабля "Гайде". В ответ раздаются громкие ура! В десять часов вечера поезд приходит на станцию Чарклык с опозданием на тридцать часов. Но разве не достаточно и тридцати минут, чтобы барон Вейсшнитцердерфер пропустил пароход из Тяньцзиня в Иокогаму? 22 Я жаждал приключений и получил даже с избытком. Не будь с нашей стороны жертв, я мог бы поблагодарить бога репортеров. Сам я, как вы знаете, благополучно отделался, и все мои номера целы и невредимы. Несколько пустяковых царапин не в счет. Больше всех пострадал номер 4 - пуля продырявила его роскошную свадебную шляпу. Теперь у меня в перспективе только возобновление брачной церемонии Блуэтт - Эфринель и развязка авантюры Кинко. Господин Фарускиар уже сыграл свою роль и вряд ли приготовит нам какой-нибудь новый сюрприз. Впрочем, еще могут быть всякие неожиданности - ведь до Пекина ехать целых пять суток. Благодаря опозданию, в котором повинен Ки Цзан, наш путь от Узун-Ада будет продолжаться тринадцать дней. Тринадцать дней... И в записной книжке у меня тринадцать номеров - чертова дюжина!.. Хорошо, что я не суеверен! В Чарклыке поезд стоял три часа. Мы заявили о нападении на поезд, передали убитых китайским властям, взявшим на себя заботу о погребении, а тяжело раненных переправили в госпиталь. По словам Пан Шао, Чарклык - довольно многолюдный поселок, и я жалею, что у меня не было возможности его осмотреть. Начальник станции сразу же выслал рабочий поезд для починки поврежденного пути и телеграфной линии. Не пройдет и двух дней, как движение будет полностью восстановлено. Нечего и говорить, что господин Фарускиар, как один из директоров Компании, помог своим авторитетом выполнить в Чарклыке все необходимые формальности. Его деловые качества выше всяких похвал, и не даром железнодорожные служащие относятся к нему с таким почтением. В три часа утра мы прибыли на станцию Карабуран, где стояли лишь несколько минут. В этом месте железная дорога пересекает путь Габриэля Бонвало и принца Генриха Орлеанского, совершивших в 1889-1890 годах путешествие по Тибету. Избранный имя маршрут был куда длиннее, труднее и опаснее нашего. Он проходил по круговой линии из Парижа в Париж - через Берлин, Петербург, Москву, Нижний-Новгород, Пермь, Тобольск, Омск, Семипалатинск, Кульджу, Чарклык, Батан, Юньнань, Ханой, Сайгон, Сингапур, Цейлон, Аден, Суэц и Марсель - вокруг Азии и Европы. Рельсовый путь направляется теперь вдоль Наньшаньских гор, еще дальше к востоку, к озеру Хара-Нур. В гористой области Цайдам дорога делает частые повороты, огибая крутые склоны. Большого города Ланьчжоу мы достигнем кружным путем. Печальный и хмурый ландшафт отнюдь не соответствует настроению пассажиров. У них нет никаких оснований печалиться и хмуриться. День обещает быть прекрасным. Щедрые солнечные лучи, насколько хватает глаз, заливают золотистым светом пески пустыни Гоби. От Лобнора до Хара-Нура более пятисот километров, и на перегоне между этими двумя озерами закончится так некстати прерванное бракосочетание Фулька Эфринеля и мисс Горации Блуэтт. Будем надеяться, что никакое происшествие на этот раз не помешает счастью молодоженов. С утра пораньше вагон-ресторан снова превратили в салон и приспособили для предстоящей церемонии. И свидетели, и будущие супруги опять вошли в свою роль. Преподобный Натаниэль Морз предупреждает нас, что свадьба назначена на девять часов и передает приветы от мистера Фулька Эфринеля и мисс Горации Блуэтт. Майор Нольтиц и ваш покорный слуга, господин Катерна и Пан Шао обещают в назначенное время быть во всеоружии. Однако первый комик и субретка не сочли нужным вновь облачиться в театральные костюмы сельских новобрачных. Они нарядятся лишь к званому обеду, который будет подан в восемь часов вечера для свидетелей и некоторых пассажиров первого класса. Господин Катерна, подмигивая левым глазом, дает мне понять, что за десертом нас ожидает сюрприз. Интересно знать, какой? Но из скромности я не стал его расспрашивать. Незадолго до девяти часов раздаются удары тендерного колокола. Нет, это не тревога! Веселый звон приглашает нас в вагон-ресторан, и мы направляемся торжественной процессией к месту священнодействия. Мистер Фульк Эфринель и мисс Горация Блуэтт уже сидят у столика напротив пастора. На площадках и в тамбурах толпятся любопытные, стараясь хоть краем глаза увидеть свадебную церемонию. Фарускиар и Гангир, получившие персональные приглашения, являются позже других. Все встают, встречая их почтительными поклонами. Они тоже должны подписаться под брачным договором. Для молодоженов это большая честь, и если бы я решил жениться, то был бы весьма польщен согласием такого знаменитого человека, как Фарускиар, поставить свой автограф на последней странице моего брачного контракта. Церемония возобновилась, и на этот раз ничего не помешало преподобному Натаниэлю Морзу закончить спич, так досадно прерванный третьего дня. Ни он, ни присутствующие не были сбиты с ног непредвиденной остановкой поезда. Жених и невеста - мы вправе еще их так называть - встают по знаку священника, который спрашивает, по обоюдному ли согласию они вступают в брак. Прежде чем ответить священнику, мисс Горация Блуэтт, обернувшись лицом к жениху, говорит ему, поджимая губы: - Итак, решено, что фирме Гольмс-Гольм будет причитаться двадцать пять процентов доходов нашего предприятия! - Пятнадцать, - отвечает Фульк Эфринель, - хватит и пятнадцати! - Это было бы несправедливо, раз я согласилась предоставить тридцать процентов торговому дому "Стронг Бульбуль и Кo". - Ну, ладно, мисс Блуэтт, помиримся на двадцати процентах. - Но это только для вас! - прибавляет вполголоса господин Катерна. - В таком случае, по рукам, мистер Эфринель. Мне показалось в ту минуту, что свадьба находится под угрозой из-за этих злополучных пяти процентов. Однако сделка состоялась к обоюдной выгоде обоих торговых домов. Преподобный Натаниэль Морз повторяет свой вопрос. Сухое "да" мисс Горации Блуэтт, отрывистое "да" мистера Фулька Эфринеля, и все кончено: жених и невеста стали мужем и женой. Под брачным контрактом подписываются: сначала молодые, затем свидетели, потом господин директор Фарускиар и, наконец, все приглашенные. Теперь очередь за священником, который скрепляет документ своим именем, званием и росчерком. - Вот они и скованы на всю жизнь, - говорит мне первый комик, ухмыляясь. - На всю жизнь, как пара снегирей! - подхватывает субретка, не забывшая, что эти птицы отличаются верностью в любви. - В Китае, - замечает молодой Пан Шао, - не снегири, а пекинские утки символизируют супружескую верность. - Утки или снегири - это все едино! - философски изрекает господин Катерна. Брачная церемония закончилась. Приняв поздравления, молодые супруги вернулись к своим делам: мистер Эфринель к торговому балансу, миссис Эфринель к приходно-расходной книге. В поезде ничто не изменилось: лишь прибавилась еще одна супружеская чета. Мы тоже занимаемся своими делами. Майор Нольтиц, Пан Шао и я курим на площадке, а комическая пара что-то репетирует в своем углу - должно быть, они готовят обещанный вечерний сюрприз. В окружающем пейзаже нет никакого разнообразия - все та же унылая пустыня Гоби с вершинами Гумбольдтовых гор с правой стороны, соединяющихся Тянь-шаньской цепью. Редкие станции представляют собой довольно неприглядное зрелище: среди нескольких разбросанных лачуг возвышается, как монумент, домик путевого обходчика. Время от времени на таких полустанках мы запасаемся водой и топливом. Приближение настоящего Китая, многолюдного и трудолюбивого, почувствуется только за Хара-Нуром, где мы увидим настоящие города. Эта часть пустыни Гоби нисколько не походит на те области восточного Туркестана, которые мы оставили за Кашгаром. Поезд идет сейчас по местности, настолько же новой для Пан Шао и доктора Тио Кина, как и для нас, европейцев. День прошел без всяких приключений. Поезд опять сбавил скорость, делая не больше сорока километров в час, но, несомненно, довел бы ее до восьмидесяти километров, если бы были приняты во внимание жалобы барона Вейсшнитцердерфера. По правде говоря, китайские машинисты и кочегары даже и не пытаются наверстывать время, потерянное между Черченом и Чарклыком. В семь часов вечера - пятидесятиминутная остановка на берегу Хара-Нура. Озеро это, не столь обширное, как Лобнор, вбирает в себя воды реки Сулэхэ, берущей начало в Наньшаньских горах [ошибка автора: Хара-Нур - бессточное озеро]. После утомительного однообразия пустыни взоры наши чарует пышная зелень, окаймляющая южный берег. Приятное оживление вносят стайки порхающих птиц. В восемь вечера, когда мы отъезжали от вокзала, солнце еще только садилось за песчаными дюнами, а над горизонтом уже расстилались сумерки. Это походило на мираж, который создавали нагретые за день нижние слои атмосферы. Не успел поезд тронуться, как мы собрались в вагоне-ресторане, который принял свой обычный вид. Но то был не обычный ужин, а свадебная трапеза - своего рода железнодорожная тайная вечеря [в евангельской легенде последняя вечерняя трапеза Христа со своими учениками-апостолами]. В ней должны принять участие человек двадцать гостей во главе с великолепным Фарускиаром. Но, - кто бы мог подумать? - он отклонил по какой-то непонятной причине приглашение Фулька Эфринеля. Я очень пожалел об этом, так как надеялся занять место рядом с ним. Конечно, я сообщу "XX веку" о подвиге Фарускиара. Пусть публика узнает и запомнит его имя! Я пошлю в Париж телеграмму, как бы дорого она ни стоила: такое известие оправдает любые расходы. Уж на этот раз я не получу выговора от редакции! Тут не может быть никакой ошибки, вроде той, что произошла у меня с мандарином Иен Лу. Она остается на моей совести, несмотря на то, что попался я на удочку в стране лже-Смердиса [Смердис - сын персидского царя Кира (VI в. до н.э.) - был убит своим братом, который держал в тайне его смерть, в то время, как жрец Гомата выдавал себя за убитого Смердиса]. Пусть хоть это послужит мне оправданием! Значит, решено. Как только мы прибудем в Сучжоу, я немедленно даю телеграмму. Славное имя Фарускиара должно прогреметь на всю Европу! К тому времени испорченный участок пути, а вместе с ним и телеграфная линия будут полностью восстановлены. И вот мы сидим за столом. Фульк Эфринель постарался все устроить наилучшим образом. Свежая провизия для настоящего пиршества была закуплена в Чарклыке. Но кухня теперь не русская, а китайская, и руководит приготовлением блюд китайский повар. К счастью, нам не придется есть палочками: в поезде Великой Трансазиатской магистрали ножи и вилки допускаются даже и при китайских кушаньях. Я сижу слева от миссис Эфринель, а майор Нольтиц - справа от Фулька Эфринеля. Остальные гости расселись, как пришлось. Немецкий барон, не способный дуться и отнекиваться, если маячит лакомый кусок, тоже находится в числе приглашенных. Другое дело сэр Фрэнсис Травельян - тот даже и бровью не повел, когда был позван на свадебный пир. Сначала были поданы супы - с курицей и яйцами чибиса; затем - ласточкины гнезда, расчлененные на тонкие нити, рагу из крабов, воробьиные горлышки, хрустящие свиные ножки под соусом, бараньи мозги, жаренные в масле трепанги, плавники акулы, клейкие и тягучие; наконец - побеги молодого бамбука в собственном соку, корни кувшинок в сахаре и много других невероятных китайских кушаний, запиваемых подогретым в металлических чайниках шао-сингским вином. Праздник проходит оживленно, весело и, можно даже сказать, в интимной обстановке. Однако молодой супруг, как это ни странно, не уделяет ни малейшего внимания молодой супруге и... наоборот. А наш первый комик, вот неугомонный балагур! Из него так и сыплются залежалые анекдоты, непонятные большинству прибаутки и допотопные каламбуры, которые кажутся ему верхом остроумия. И он так заразительно хохочет, что невозможно не засмеяться вместе с ним. Ему захотелось во что бы то ни стало узнать несколько китайских слов, и когда Пан Шао говорит ему, что "чин-чин" значит спасибо, он принимается по всякому поводу "чинчинить", корча при этом уморительные рожи. Потом приходит черед и до песен - французских, русских, китайских. Пан Шао поет "Шанг-Туо-Чинг" или "Песню мечты", из которой я узнаю, что "цветы персика особенно хорошо пахнут при третьей луне, а цветы гранатового дерева - при пятой". Праздник окончился только в полночь. Мы вернулись на свои места и сразу же улеглись спать. Никто из нас не слышал, как объявляли названия станций, предшествующих Сучжоу. Местность заметно меняется по мере того, как железная дорога, огибая восточные отроги Наньшанских гор, спускается ниже сороковой параллели. Пустыня постепенно исчезает, видны многочисленные поселки, плотность населения возрастает. Вместо безнадежно-унылых песчаных пространств повсюду расстилаются зеленые равнины и нередко даже рисовые поля. С окрестных гор сюда сбегают быстрые ручьи и полноводные реки. После тоскливого однообразия Каракумов, после безотрадных гобийских песков мы можем только порадоваться такой перемене! От самого Каспийского моря пустыни беспрестанно сменялись пустынями, за исключением небольшого отрезка пути, проходящего по массивам Памирского плоскогорья. Теперь, приближаясь к Пекину, поезд Великой Трансазиатской магистрали будет проезжать живописные долины с едва различимыми на горизонте очертаниями далеких гор. Мы вступили в Китай, в настоящий Китай с его шелковыми ширмами и фарфоровыми вазами - на территорию обширной провинции Ганьсу! Через три дня мы достигнем конечной станции, и не мне, газетному репортеру, привыкшему к жизни на колесах, жаловаться на продолжительность и тяготы путешествия. Скорее пристало роптать Кинко, запертому в своем ящике, и хорошенькой Зинке Клорк, с тоской и нетерпением ожидающей его в Пекине, на улице Ша-Хуа. Мы останавливаемся в Сучжоу на два часа. Первым делом я бегу в телеграфную контору. Услужливый Пан Шао охотно соглашается быть моим посредником. Телеграфист сообщает нам что столбы на линии подняты и депеши передаются без всякого промедления. Я тотчас же отправляю "XX веку" такую телеграмму: "Сучжоу 25 мая 2 часа 25 минут пополудни. Между Черченом и Чарклыком поезд подвергся нападению бандитской шайки знаменитого разбойника Ки Цзана пассажиры отбили атаку сокровища китайского императора спасены обеих сторон убитые и раненые атаман убит отважным монголом Фарускиаром директором Правления Великой Трансазиатской магистрали его подвиг заслуживает всеобщего восхищения". Двух часов на осмотр Сучжоу, разумеется, недостаточно. До сих пор мы видели в Туркестане по два смежных города, старый и новый. В Китае же, как сообщает мне Пан Шао, многие города, например, Пекин, состоят из двух, трех и даже четырех городов, включенных один в другой. Так и здесь: Тайчжоу - внешний город, а Сучжоу - внутренний. Больше всего поразило нас то, что оба они выглядят опустошенными. Повсюду следы пожарищ, полуразрушенные пагоды и дома, неубранные груды обломков. Эти печальные следы оставлены не временем, а войной. Сучжоу несколько раз переходил из рук в руки - то в город врывались мусульмане, то его обратно отбивали китайцы, и эта варварская борьба каждый раз заканчивалась разрушением зданий и беспощадным избиением жителей, без различия пола и возраста. В Сучжоу есть одна достопримечательность, заслуживающая внимания туристов: как раз до этого места доходит Великая Китайская стена. Спускаясь на юго-восток, к Ланьчжоу, знаменитая стена снова поднимается на северо-восток, огибая провинции Ганьсу, Шэньси и Чжили севернее Пекина. Но здесь она представляет собой лишь невысокий земляной вал с несколькими полуразрушенными башнями. Я пренебрег бы своими репортерскими обязанностями, если б не взглянул на конечный пункт этого гигантского сооружения, превосходящего своими масштабами все новейшие фортификационные работы. - Есть ли какая-нибудь польза от Великой Китайской стены? - спросил меня майор Нольтиц. - Не знаю, как для китайцев, - ответил я, - но для политических ораторов, несомненно, и даже очень большая. Ведь они пользуются Китайской стеной, как сравнением, особенно, когда обсуждаются торговые договоры. Не будь этой стены, что осталось бы от нашего законодательного красноречия? 23 Ночь была прескверная. Багровое небо с зеленовато-сернистым отливом еще с вечера предвещало грозу. Сильно парило, атмосфера была насыщена электричеством. Наконец разразилась гроза - "вполне удавшаяся", по выражению первого комика, не преминувшего заметить, что ему никогда не приходилось видеть лучшего исполнения, если не считать сцены охоты во втором акте "Фрейшютца" ["Фрейшютц" ("Вольный стрелок") - знаменитая опера немецкого композитора Карла Марии Вебера]. И действительно, поезд несется навстречу ослепительным молниям, среди оглушительных раскатов грома, которые отзываются в горах непрерывным эхом. Несколько раз мне казалось, что нас поразит молния, но ее принимали на себя металлические рельсы. Становясь проводниками тока, они спасали вагоны от ударов. Какое это прекрасное и вместе с тем жуткое зрелище: огни, прорезающие пространство, которых не может затушить ливень! К бесконечным электрическим разрядам примешивались пронзительные свистки нашего локомотива, когда мы проходили мимо станций Шаньдань, Юнчан, Увэй, Гулан. По милости этой бурной ночи мне удалось повидаться с Кинко, передать ему купленную в Сучжоу провизию и поболтать с ним несколько минут. - Мы приедем в Пекин, послезавтра, господин Бомбарнак? - спросил он меня, как только я вошел. - Да, Кинко, послезавтра, если ничего больше не стрясется. - О! Я боюсь не опоздания. Меня пугает другое: когда я буду выгружен на пекинском вокзале, ящик ведь не сразу доставят на улицу Ша-Хуа. - Ничего, Кинко, мадемуазель Зинка Клорк, наверное, сама явится на вокзал. - Нет, господин Бомбарнак, она не явится, я просил ее этого не делать. - Почему? - Женщины ведь так впечатлительны. Она, конечно, захочет увидеть вагон, в котором меня привезли, начнет торопить с доставкой ящика и будет действовать так настойчиво, что возбудит подозрения... И вообще она невольно может выдать и себя, и меня. - Вы правы, Кинко. - К тому же мы приедем в Пекин вечером, когда будет уже темно, и выдачу багажа отложат до следующего утра... - Возможно. - Так вот, господин Бомбарнак, если я не злоупотреблю вашей любезностью, то попрошу вас еще об одной маленькой услуге. - О чем, Кинко? - Не будете ли вы так добры последить за отправкой ящика, чтобы не случилось неожиданностей. - Хорошо, Кинко, я обещаю вам это. Черт возьми, ведь зеркала - хрупкий товар и требуют нежного обращения. Я прослежу за выгрузкой и, если хотите, буду сопровождать ящик до улицы Ша-Хуа. - Я не осмелился обратиться к вам с такой просьбой, господин Бомбарнак... - Напрасно, Кинко. Я ваш друг, а с другом нечего церемониться. К тому же, мне будет очень приятно познакомиться с мадемуазель Зинкой Клорк. Я хочу увидеть сам, как она распишется в получении дорогого ящика, я помогу ей отбить крышку... - Зачем отбивать крышку, господин Бомбарнак? А для чего же тогда раздвижная стенка? Я сам оттуда выскочу, как чертик из коробочки... Страшный удар грома прерывает нашу беседу. Мне кажется, что от сотрясения воздуха поезд будет сброшен с рельсов. Я расстаюсь с румыном и возвращаюсь в свой вагон. Утром, 26 мая, в семь часов, мы остановились на вокзале в Ланьчжоу. Остановились только на три часа! Вот к чему привело нападение бандитов! Так поторапливайтесь же, майор Нольтиц, собирайтесь поживее. Пан Шао, не мешкайте, супруги Катерна! Скорее в путь, нам нельзя терять времени! Но в ту минуту, когда мы уже выходили из вокзала, путь нам загородила грозная, грузная, жирная, важная персона. Это губернатор Ланьчжоу. На нем два халата - белого и желтого шелка, опоясанных широким кушаком с блестящей пряжкой, в руке веер, на плечах мантилья, черная мантилья, какую уместнее было бы видеть на плечах манолы [городская девушка в Испании, работающая швеей, модисткой, продавщицей и т.п.; то же, что гризетка во Франции]. Его сопровождают несколько мандаринов с шариками, и китайцы низко кланяются ему, сдвинув вместе оба кулака и помахивая ими снизу сверх. Ни зачем сюда пожаловал сановник? Неужели опять начнутся китайские формальности? Проверка пассажиров или осмотр багажа? Что тогда будет с Кинко? А я-то думал, что он уже вне опасности... Нет, тревожиться нечего. Дело идет о сокровищах Сына Неба. Губернатор и его свита выходят на платформу, останавливаются перед драгоценным вагоном, закрытым на все засовы и запломбированным, и смотрят на него с тем почтительным восхищением, какое испытывают даже китайцы в Китае перед денежным сундуком с миллионами. Я осведомляюсь у Попова, что может означать этот губернаторский визит и не имеет ли он отношения к пассажирам. - Ни малейшего, - успокоил меня Попов. - Из Пекина получен приказ телеграфировать о прибытии сокровищ. Губернатор выполнил распоряжение и ждет теперь ответа, отправить ли вагон в Пекин или оставить временно в Ланьчжоу. - А нас это не задержит? - Не думаю. - В таком случае, пойдемте поскорее в город, - обращаюсь я к своим спутникам. Нам совершенно безразлично, как будет решен вопрос с императорскими сокровищами. Зато Фарускиара это очень интересует. Но какое, в сущности, ему дело - отцепят вагон или не отцепят, поедет он дальше или нет? Однако он не может скрыть тревоги, и Гангир выглядит озабоченным, и монголы явно раздосадованы. Они перешептываются и с неприязнью поглядывают на представителей местной власти. И тут губернатору сообщают о подвиге Фарускиара - как он отбил нападение на поезд и не только спас сокровища богдыхана, но и навсегда избавил страну от грозного разбойника Ки Цзана. Губернатор обращается к нашему герою с благодарственным словом, восхваляя его доблесть и давая понять, что Сын Неба не оставит такую услугу без вознаграждения. Пан Шао быстро переводит нам витиеватую речь сановника. Директор Правления Великой Трансазиатской магистрали слушает эти похвалы с обычным для него спокойствием, но вместе с тем и с заметным нетерпением. Быть может, он считает себя выше любых похвал и наград, даже если они исходят с такой высоты? Не проявляется ли в этом его монгольская гордость? Наконец мы выходим на вокзальную площадь. От беглого осмотра Ланьчжоу у меня сохранились довольно отчетливые воспоминания. Прежде всего, и здесь два города - внешний и внутренний. На этот раз нет никаких развалин. Город многолюдный, население деятельное, предприимчивое, привыкшее, благодаря железной дороге, к присутствию иностранцев и не докучающее им нескромным любопытством. Обширные кварталы расположены на правом берегу реки Хуанхэ, достигающей тут почти двух километров в ширину. Хуанхэ - Желтая река, знаменитая Желтая река, которая пробегает четыре тысячи пятьсот километров, вынося свои глинистые воды в глубину Чжилийского залива. - Не в устье ли Хуанхэ, неподалеку от Тяньцзиня, наш барон должен сесть на пароход в Иокогаму? - спрашивает майор Нольтиц. - Именно там, - отвечаю я. - Он пропустит пароход, - замечает господин Катерна. - Если только не догонит его вплавь, - подхватываю я. - Или как топор не пойдет ко дну, - добавляет первый комик. - А ведь он может еще успеть, - говорит майор Нольтиц. - Если мы пойдем дальше без опозданий, то в Тяньцзине будем двадцать третьего, в шесть утра. Пароход же отправляется только в одиннадцать. - Пропустит он пароход или нет, - отвечаю я, - это его забота, а мы, друзья, продолжим нашу прогулку. Мы выходим на берег к тому месту, где через Желтую реку переброшен понтонный мост. От быстрого течения мост качается, как суденышко на волнах. Госпожа Катерна, рискнувшая было вступить на зыбкий настил, тотчас же почувствовала головокружение и сильно побледнела. - Каролина!.. Каролина!.. - жалобно восклицает ее муж. - У тебя будет морская болезнь! Вернись! Приди в себя!.. Госпожа Катерна "приходит в себя", и мы поднимаемся в гору, к пагоде, которая высится над всем городом. Видели мы еще, разумеется, только снаружи, - крупные промышленные предприятия - пушечный завод и оружейную фабрику. Обслуживаются они исключительно китайцами. Прошлись мы также по прекрасному саду, прилегающему к дому губернатора. Сад очень причудлив: повсюду беседки, мостики, водоемы и ворота в форме китайских ваз. Павильонов и загнутых крыш там больше, чем деревьев и тени. А дальше - вымощенные кирпичом аллеи, среди остатков фундамента Великой стены. Без десяти минут десять, совершенно измученные, мы вернулись на вокзал. От невыносимого зноя и духоты одежда прилипла к телу. Первым делом я окидываю взглядом состав. Вагон с сокровищами все на том же месте, предпоследний в поезде, под охраной китайских солдат. Прибыла депеша, которую ждал губернатор: вышеупомянутый вагон приказано переправить в Пекин и сдать сокровища на руки министру финансов. А где же вельможный Фарускиар? Я его что-то не вижу. Неужели он нас покинул?.. Нет. Вот он стоит на площадке, и монголы только что вошли в свой вагон. Фульк Эфринель тоже вернулся из города. Под мышкой у него портфель с образцами продукции торгового дома "Стронг Бульбуль и Кo". Надо полагать, что он уже успел обделать кое-какие делишки. Вернулась и миссис Эфринель. Вполне возможно, что ей удалось закупить в Ланьчжоу партию волос. Но пришли они на вокзал порознь и сели на свои места, даже не подавая виду, что знакомы друг с другом. Остальные пассажиры - сплошь китайцы, многие из них едут в Пекин, другие взяли билеты до промежуточных станций - Сиань, Тунгуань, Шаньсянь, Тайюань. В поезде, должно быть, около сотни пассажиров. Все мои номера налицо. Тринадцать, по-прежнему тринадцать! Как хорошо, что я не суеверен! Мы стояли на площадке, когда раздался последний звонок. Господин Катерна спросил свою жену, что ей показалось самым любопытным в Ланьчжоу. - Самым любопытным, Адольф? Большие клетки с чучелами птиц, вывешенные на стенах и на деревьях. Только птицы какие-то странные. - Действительно, странные, госпожа Катерна, - ответил Пан Шао, - птицы, которые при жизни умели говорить... - Значит, это были попугаи? - Нет, головы преступников... - Какой ужас! - воскликнула субретка, всплеснув руками. - Ничего не поделаешь, Каролина, - поучительно заметил господин Катерна, - таковы уж обычаи в этой стране! [читатели должны помнить, что Клодиус Бомбарнак, как типичный репортер, нередко отклоняется от истины и допускает преувеличения] 24 От Ланьчжоу дорога идет по хорошо обработанной местности, обильно орошаемой реками, но такой холмистой, что должна все время кружить и огибать препятствия. Здесь нередко встречаются инженерные сооружения - мосты и виадуки: многие из них - деревянные, и у пассажира поневоле замирает сердце, когда дощатый настил прогибается под тяжестью поезда. Не следует забывать, что мы в Поднебесной Империи, где даже несколько тысяч жертв железнодорожных катастроф составили бы ничтожнейший процент от четырехсотмиллионного населения. - К тому же, - говорит Пан Шао, - Сын Неба сам никогда не ездит по железной дороге. Тем лучше для него! На сравнительно небольшом участке рельсовый путь тянется вдоль Великой стены, повторяя ее прихотливые изгибы. От этой колоссальной искусственной преграды, возведенной некогда на границе Китая и Монголии, остались только глыбы гранита и красноватого кварца, служившие ей фундаментом, кирпичные террасы с парапетами неодинаковой высоты, старые пушки, изъеденные ржавчиной и обросшие мхом, а также квадратные сторожевые башни с уцелевшими кое-где зубцами. Непрерывная куртина [крепостная стена] поднимается к облакам, спускается в долины, изгибается, выпрямляется, исчезает вдали, сливаясь с неровностями почвы. В шесть часов вечера - получасовая остановка в Тяньшуе. Я успеваю заметить лишь несколько высоких пагод. В десять часов мы прибываем в Сиань, где стоим сорок пять минут. Было темно, и я ничего не смог разглядеть. Понадобилась целая ночь на трехсоткилометровый перегон от этого города до Шаньсяня. Я думаю, что лондонцам вполне бы могло показаться, что в Шаньсяне они как у себя дома. Надо полагать, что у миссис Эфринель сложилось именно такое впечатление. Правда, здесь нет ни Стрэнда [одна из центральных улиц Лондона] с его невообразимой сутолокой, скоплением пешеходов и экипажей, ни Темзы с бесконечными вереницами барж и паровых судов. Ничего этого здесь нет. Но мы очутились в такой плотной завесе британского тумана, что невозможно было разглядеть ни пагод, ни домов. Туман держался весь день, и это немало затрудняло движение. Но китайские машинисты хорошо знают свое дело. Их внимательность, старание и сноровка могут быть поставлены в пример машинистам западноевропейских дорог. Сколько строк репортерской хроники пропало у меня из-за тумана! Вот уж действительно не повезло нам на подступах к Тяньцзиню! Я не видел ни ущелий, ни оврагов, среди которых вьется колея. В непроглядной мгле мы проехали двести тридцать километров и в десять часов вечера достигли большой станции Тайюань. Какой тоскливый день! С наступлением вечера туман рассеялся, но не успели мы порадоваться, как опустилась ночь, и ночь претемная! Я выхожу на вокзал, покупаю в буфете несколько пирожков и бутылку вина. Хочу нанести Кинко последний визит. Мы выпьем за его здоровье и за его будущее счастье с хорошенькой румынкой. Он проехал "зайцем", я-то знаю об этом, а вот если бы узнала Компания Великого Трансазиатского пути... Нет, она не узнает!.. Фарускиар и Гангир чинно прохаживаются по платформе. На этот раз их внимание привлекает не вагон с сокровищами, а головной багажный. Почему-то они оглядывают его с особенным любопытством. Уж не подозревают ли они, что Кинко?.. Нет, это исключено. Ага! Они наблюдают за машинистом и кочегаром, двумя молодыми китайцами, только что принявшими состав. Быть может, господина Фарускиара интересуют люди, которым доверена транспортировка императорской казны, а вместе с нею и добрая сотня человеческих жизней? Дается сигнал к отправлению. Ровно в полночь мы покидаем Тайюань. Ночь, как я уже говорил, выдалась темная - ни луны, ни звезд. В нижних слоях атмосферы клубятся тучи. Мне легко будет пробраться в багажный вагон. Никто меня не заметит. Да я и не очень-то злоупотреблял посещениями Кинко за эти двенадцать дней путешествия... Мои размышления прерывает Попов: - Вы еще не легли спать, господин Бомбарнак? - Собираюсь. Из-за тумана пришлось весь день просидеть в душном вагоне. Захотелось немножко подышать свежим воздухом. А где будет следующая остановка? - В Шоуяне. Не доезжая этой станции - разъезд, откуда отходит Нанкинская линия. - Покойной ночи, господин Попов. - Покойной ночи, господин Бомбарнак! И вот я опять один. Мне вздумалось прогуляться по всему поезду. На минуту останавливаюсь на площадке перед вагоном с сокровищами. Все пассажиры, кроме китайских жандармов, видят последние сны - последние, разумеется, на Великом Трансазиатском пути. Возвращаюсь обратно. И Попов, кажется, крепко спит у себя в каморке, именуемой служебным отделением. Отворяю дверь багажного вагона, проскальзываю внутрь и легким покашливанием даю знать Кинко о своем приходе. Стенка ящика раздвигается, загорается лампочка. В обмен на пирожки и бутылку вина получаю благодарности и, как было задумано, пью с моим славным румыном за здоровье Зинки Клорк. Завтра я с ней непременно познакомлюсь. Без десяти час. Минут через десять мы минуем разъезд. Нанкинскую линию еще только начали прокладывать. Она обрывается на пятом или шестом километре, где строится сейчас виадук. Пан Шао говорил мне, что это будет большое сооружение в долине Чжу. Китайские инженеры успели пока что возвести опорные столбы, высотою около ста футов. В месте соединения Нанкинской ветки с Великой Трансазиатской магистралью установлена уже стрелка, позволяющая перегонять поезда на новую линию. Через три-четыре месяца ее собираются закончить. Чтобы не быть застигнутым врасплох во время стоянки, я прощаюсь с Кинко. Иду к выходу и вдруг слышу на задней площадке шаги. - Берегитесь, Кинко! - говорю я вполголоса. Лампа сейчас же гаснет, мы оба замираем. Я не ошибся - кто-то хочет войти в вагон. - Створка, задвиньте створку, - напоминаю я. Ящик закрыт. Я один во мраке. Конечно, это Попов, больше некому. Что он подумает, если застанет меня здесь? Мне уже пришлось однажды прятаться между тюками, когда я явился в первый раз к молодому румыну. Ну, что ж, спрячусь еще разок! Попов даже при свете фонаря не заметит меня за ящиками Фулька Эфринеля. Но это не Попов. Без фонаря он бы не вошел в багажник. Ба! Да тут не один человек, а несколько! Вот они пробираются через вагон, отворяют дверь, выходят на переднюю площадку... Это пассажиры, можно не сомневаться, но только зачем они здесь... и в такой час? Попробую разузнать! Если предчувствие не обманывает меня, они что-то затевают... Подхожу к передней стенке вагона, прислушиваюсь. Несмотря на грохот поезда, голоса звучат довольно внятно. Тысяча и десять тысяч чертей! Да ведь это Фарускиар разговаривает по-русски с Гангиром. Он, он, я не ошибаюсь!.. И с ними четыре монгола... Что им здесь понадобилось? Почему они собрались на площадке перед тендером? О чем они совещаются? Сейчас выясню. До меня доходит почти каждое слово. - Скоро мы будем у разъезда? - Через несколько минут. - И можно быть уверенным, что у стрелки дежурит Кардек? - Да, так мы условились. Условились? О чем, с кем, и кто такой этот Кардек? Разговор продолжается: - Нужно подождать, пока не покажется сигнал, - говорит Фарускиар. - Зеленый огонь? - спрашивает Гангир. - Да, он будет означать, что стрелка переведена. Не схожу ли я с ума? Не снится ли мне это? О какой стрелке они говорят? Проходит полминуты. Я собираюсь с мыслями. Надо скорее предупредить Попова. Я хотел побежать к выходу, но был остановлен возгласом Гангира: - Сигнал!.. Вот зеленый сигнал! - Это значит, что поезд будет пущен по Нанкинской ветке, - подтвердил Фарускиар. По Нанкинской ветке!.. Мы все тогда погибнем!.. В пяти километрах - долина Чжоу, где строится виадук. Следовательно, поезд несется в пропасть... Да, не напрасны были подозрения майора Нольтица! Он не обманулся насчет великолепного Фарускиара! Директор Правления Великой Трансазиатской магистрали - отъявленный злодей, который втерся в доверие Компании лишь за тем, чтобы выждать подходящий случай и подготовить внезапный удар. Случай представился, когда на горизонте стали маячить миллионы китайского императора. И если Фарускиар защищал от шайки Ки Цзана сокровища Сына Неба, то только потому, что сам позарился на добычу. Нападение бандитов на поезд расстраивало его преступные планы. Вот почему он так храбро сражался! Вот из-за чего он рисковал жизнью и вел себя, как герой! А ты, бедняжка Клодиус, оказался настоящим болваном! Еще раз быть одураченным, снова плюхнуться в лужу... Ну и осел!.. Прежде всего надо помешать злодеям исполнить гнусный замысел. Надо спасти поезд, несущийся на всех парах к недостроенному виадуку. Надо спасти пассажиров от ужасной катастрофы. На сокровища, которыми хотят овладеть злоумышленники, мне наплевать, как на старую хронику. Ведь дело идет о жизни многих людей и о моей собственной жизни!.. Хочу побежать к Попову - и не могу сдвинуться с места. Ноги словно свинцом налились. Голова отяжелела. Неужели мы катимся в бездну? А может быть, я и в самом деле схожу с ума? Ведь Фарускиар и его сообщники тоже разделят нашу участь и погибнут вместе с нами... В эту минуту со стороны паровоза раздаются крики, крики людей, которых убивают... Нет сомнения! Машиниста и кочегара зарезали. Я чувствую, как поезд сбавляет скорость. Теперь все понятно: один из бандитов умеет управлять локомотивом. Замедление хода позволит им всем соскочить на полотно и убежать еще до катастрофы. Наконец мне удается побороть оцепенение. Шатаясь, как пьяный, я едва добираюсь до ящика Кинко и сообщаю ему в нескольких словах о случившемся. - Мы пропали! - восклицаю я в отчаянии. - А может быть, и нет, - отвечает он, и, прежде, чем я успеваю опомниться, выходит из ящика, выбегает из вагона и лезет на тендер. - Идите! Идите сюда! Идите поскорей! - твердит он. Не помню, как мне это удалось, но уже через несколько секунд я оказался рядом с ним в паровозной будке. Ноги скользят в крови - в крови машиниста и кочегара, сброшенных на путь. Фарускиар и его сообщники исчезли. Но прежде, чем убежать, один из них отпустил тормоза, усилил подачу пара, набил топку углем, и теперь поезд мчится с чудовищной скоростью. Еще несколько минут, и мы поравняемся с виадуком в долине Чжу. Кинко не теряет самообладания и мужества. Но - увы! - он не знает, как обращаться с регулятором, как отключить подачу пара, как перевести тормоза. - Нужно сказать Попову! - говорю я. - А что сделает Попов? Нет, медлить нельзя! Осталось одно средство. - Какое? - Усилить огонь, - спокойно отвечает Кинко, - закрыть все клапаны, взорвать локомотив... - Неужели только это отчаянное средство может остановить поезд, прежде чем он достигнет виадука и сорвется в пропасть? Кинко энергично подбрасывает в топку уголь - лопату за лопатой. Давление увеличивается, котел бурлит, пар со свистом вырывается из клапанов. Скорость резко возрастает - она больше ста километров. - Скажите всем, чтобы скорее бежали в задние вагоны! - кричит мне Кинко. - А вы сами? - Торопитесь, торопитесь, время не ждет! И я вижу, как он изо всех сил налегает на рычаги, закрывая клапаны и отдушины. - Прочь, прочь отсюда! - приказывает мне румын. Я слезаю с тендера, пробегаю через багажный вагон, бужу Попова и кричу не своим голосом: - Назад!.. Все назад!.. Проснувшиеся пассажиры толпятся в проходах, устремляясь в задние вагоны... Вдруг раздался ужасающий взрыв, за которым следует резкий толчок. На какое-то мгновение поезд замирает, а потом, увлекаемый силой инерции, продолжает катиться вперед, проходит еще с полкилометра и останавливается... Попов, майор. Катерна, я и большинство пассажиров - все мы тотчас же спрыгиваем на полотно. В темноте перед нами смутно рисуются строительные леса и очертания мостовых опор, поставленных для будущего виадука в долине Чжу. Еще каких-нибудь двести шагов, и поезд Великой Трансазиатской магистрали был бы поглощен бездной. 25 А я так боялся томительного однообразия этого заурядного путешествия в шесть тысяч километров, не ожидая от него никаких ярких впечатлений и переживаний, достойных печатного станка. И, по правде сказать, я даже не надеялся найти для моей хроники какой-нибудь стоящий материал! Но несомненно и то, что я опять попал впросак. Угораздило же меня в телеграмме, посланной "XX веку", представить Фарускиара героем! Правда, намерения у меня были самые лучшие, но недаром говорится - благими намерениями вымощен ад. Поэтому ваш покорный слуга вполне заслуживает чести стать мостильщиком ада. Мы находимся в двухстах шагах от долины Чжу, широкой впадины, потребовавшей сооружения виадука, протяженностью приблизительно в триста пятьдесят - четыреста футов. Каменистое дно впадины лежит на глубине ста футов. Если бы поезд свалился в пропасть, не уцелела бы ни одна живая душа. Эта катастрофа, безусловно, интересная с точки зрения репортажа, стоила бы целой сотни жертв. Но благодаря хладнокровию и решительности молодого румына мы все были спасены от гибели. Все ли? Нет, не все. За наше спасение Кинко заплатил своей жизнью... А вдруг ему повезло и смерть его миновала?. Случись такое чудо, он, конечно, вернулся бы в свое убежище и стал бы терпеливо дожидаться моего прихода. Воспользовавшись всеобщей суматохой, я опять пробираюсь в багажный вагон. Увы, никаких надежд! Ящик пуст, пуст, как сейф прогоревшего банка. Бедный Кинко стал жертвой своего великодушия. Так вот кто был настоящим героем! Не гнусный бандит Фарускиар, которого я так неосторожно прославил на весь мир, а скромный румын, этот жалкий железнодорожный "заяц", этот несчастный жених, которого напрасно будет ждать его невеста. Я воздам ему должное, я расскажу о его подвиге! Вряд ли я поступлю нескромно, если раскрою его тайну. Да, он обманул Компанию Великой Трансазиатской магистрали, но не будь этого обмана, поезд со всеми пассажирами был бы теперь на дне пропасти. Не окажись среди нас этого смельчака, мы все как один погибли бы ужасной смертью... Обескураженный, я снова спускаюсь на полотно, с тяжелым сердцем, со слезами на глазах. План Фарускиара, которому едва не помешал его соперник Ки Цзан, задуман был очень ловко. Ему ничего не стоило направить поезд на боковую ветку, ведущую к недостроенному виадуку. На месте соединения обеих линий должен был дежурить соучастник бандитов и в нужный момент перевести стрелку. И как только показался зеленый сигнал, подтвердивший, что "все в порядке", злодеи убили машиниста и кочегара, замедлили на минуту скорость и соскочили на ходу с поезда, предварительно набив до отказа раскаленную топку. А теперь они, наверное, уже спустились в долину Чжу, чтобы найти среди обломков крушения сокровища богдыхана. Они надеялись скрыть свое ужасное преступление под покровом темной ночи... Самой утонченной китайской казни достойны такие негодяи! Но, к счастью, они жестоко обманулись! К тому же есть свидетель, и он сделает все возможное, чтобы бандиты были пойманы и понесли заслуженную кару. И раз уже нет в живых бедного Кинко, то свидетелем буду я. Это решено. Я расскажу обо всем китайским властям, после того, как повидаю Зинку Клорк. Надо будет исподволь подготовить ее к горестному известию, чтобы несчастье не обрушилось на нее сразу, как удар грома. Завтра же, как только мы приедем в Пекин, первым делом я отправлюсь на улицу Ша-Хуа. И если Зинка Клорк не захочет, чтобы я разгласил тайну ее покойного жениха, то ничто не помешает мне сообщить все подробности о злодеянии Фарускиара, Гангира и четырех бандитов, действовавших с ними заодно. Я видел сам, как они прошли через багажный вагон, я выследил их, подслушал разговор на площадке, слышал предсмертные крики машиниста и кочегара, а потом разбудил пассажиров воплями: "Назад!.. Все назад!" Все это я могу подтвердить под присягой. Увы! Я слишком поздно прозрел. Но ведь есть, как вы знаете, один человек, давно уже заподозривший Фарускиара в недобрых намерениях, и он только ждет случая выступить в роли обличителя! У разбитого паровоза собралась группа людей, среди них - майор Нольтиц, немецкий барон, господин Катерна, Фульк Эфринель, Пан Шао, Попов и я. Китайские жандармы, верные своему долгу, оцепили вагон с сокровищами. Что бы ни случилось, они не покинут его ни на минуту. Фонари, принесенные багажным контролером из хвостового вагона, позволили нам увидеть, что осталось от локомотива. Поезд, как помнит читатель, шел на большой скорости и остановился не сразу. Объясняется это тем, что взрыв произошел в верхней части котла. Колеса уцелели, и локомотив продолжал еще некоторое время двигаться по инерции. Поэтому пассажиры отделались лишь сильным толчком. Паровозная топка и котел превратились в бесформенные обломки. Мы увидели сломанные и скрученные трубы, смятые цилиндры, разъединенные рычаги. Нашим взорам открылись зияющие раны и обнаженные внутренности железного трупа. Уничтожен не только локомотив, но и тендер приведен в негодность. Водяные баки пробиты, уголь высыпался на полотно. Зато передний багажный вагон остался, как это ни удивительно, почти неповрежденным. Потеряна последняя надежда: у молодого румына не было никаких шансов на спасение. При таком взрыве его могло убить, разорвать на части, разнести в клочья. Неудивительно, что даже и следов не осталось от его тела. Мы долго стояли молча, потрясенные ужасным зрелищем. - Нет сомнения, машинист и кочегар погибли при взрыве, - нарушает молчание кто-то из присутствующих. - Несчастные люди! - произносит Попов с тяжелым вздохом. - Я только одного не могу понять - как поезд очутился на Нанкинской ветке и почему они этого не заметили. - Ночь очень темная, и машинист мог не заметить, что стрелка была переведена, - говорит Фульк Эфринель. - Да, это единственное возможное объяснение, - соглашается Попов. - Машинисту следовало остановить поезд, а мы, наоборот, неслись со страшной скоростью. - Но кому понадобилось перевести стрелку? - спрашивает Пан Шао. - Ведь Нанкинская ветка еще не действует, и виадук не достроен. - Я думаю, это небрежность, - отвечает Попов. - А я считаю, что злой умысел, - подхватывает Фульк Эфринель. - Преступники хотели устроить крушение и заинтересованы были в гибели пассажиров. - С какой же целью? - спрашивает Попов. - Да все с той же! - восклицает Фульк Эфринель. - Чтобы похитить императорскую казну. Что еще могло прельстить преступников? Разве не с целью грабежа бандиты напали на нас между Черченом и Чарклыком? Считайте, что мы вторично подверглись нападению. Американец и сам не подозревал, насколько он был близок к истине. - Вы, стало быть, полагаете, - говорит Попов, - что после шайки Ки Цзана другие разбойники осмелились... Майор Нольтиц, до сих пор не принимавший участия в разговоре, перебивает Попова и говорит громко и внятно, так, чтобы его все услышали: - Где господин Фарускиар? Пассажиры оборачиваются, ожидая ответа. - Где его приятель Гангир? - продолжает майор. Ответа нет. - А где четверо монголов, которые ехали в последнем вагоне? - снова спрашивает майор. Ни один из них не отозвался. Пассажиры кричат хором: - Господин Фарускиар, где вы, где вы? Молчание. Попов входит в вагон, в котором ехал Фарускиар. В вагоне пусто. Пусто? Нет, не совсем. Сэр Фрэнсис Травельян спокойно сидит на своем месте, холодный и неприступный, совершенно чуждый всему происходящему. Ему ни до чего нет дела. Быть может, он думает в эту минуту, что на русско-китайской железной дороге не оберешься бестолковщины и беспорядков? Где это видано, чтобы стрелку переводил всякий, кому вздумается? Где это слыхано, чтобы поезд пошел не по своему пути? - Ну, так вот! - говорит майор Нольтиц. - Если хотите знать, какой злодей пустил поезд по Нанкинской ветке, - прямо в пропасть, чтобы завладеть императорскими сокровищами, - так знайте - это Фарускиар! - Фарускиар! - восклицают пассажиры, и большинство из них отказывается поверить обвинителю. - Как, - недоумевает Попов, - сам директор Правления дороги, который так мужественно вел себя во время нападения разбойников и собственноручно прикончил Ки Цзана? И тут я больше не могу сдерживаться: - Майор не ошибается, - говорю я, - крушение - дело рук Фарускиара. И ко всеобщему изумлению я рассказываю то, что мне стало известно благодаря случаю - как я узнал план Фарускиара и монголов, когда уже было поздно помешать преступникам. Но, до поры до времени, я ничего не говорю о Кинко и его доблестном поведении. Я еще успею воздать ему должное. Посыпались возгласы, проклятия, брань, угрозы. Как, неужели этот величественный Фарускиар, этот высокопоставленный чиновник, который так прекрасно проявил себя на деле, неужели он... Нет, это невозможно! Но факты - упрямая вещь. Я видел, я слышал, я утверждаю, что Фарускиар - инициатор и главный виновник катастрофы, едва не погубившей поезд и всех нас. Я заявляю во всеуслышание, что он самый ужасный разбойник из всех, какие только встречались в Центральной Азии! - Теперь вы видите, господин Бомбарнак, что мои подозрения были не напрасны? - говорит мне майор Нольтиц. - Да, - отвечаю я, - и признаюсь без ложного стыда, что меня обмануло мнимое благородство этого проходимца. - Господин Клодиус, - вмешивается в разговор первый комик, - напишите о случившемся в романе, и все будут говорить, что это неправдоподобно. Пожалуй, господин Катерна прав. Но то, что в романе кажется совершенно неправдоподобным, нередко случается в жизни. Многие считают невероятным наше чудесное спасение, не зная, как его объяснить. Только мне одному, посвященному в тайну Кинко, известно, почему локомотив был остановлен на краю пропасти загадочным взрывом. Теперь, когда всякая опасность миновала, следует принять меры к возвращению поезда на линию. - Сделать это очень просто, - говорит Попов. - Нужно только, чтобы некоторые из вас согласились потрудиться на общую пользу. - Я могу! - воскликнул господин Катерна. - Что от нас требуется? - спрашиваю я. - Дойти до ближайшей станции, - продолжает Попов, - то есть до Шоуяна и телеграфировать оттуда в Тайюань, чтобы поскорее прислали вспомогательный локомотив. - Далеко ли отсюда станция Шоуян? - спрашивает Фульк Эфринель. - Мы находимся сейчас приблизительно в шести километрах от начала Нанкинской ветки, - отвечает Попов, - а от разъезда до Шоуяна еще километров пять. - Итого одиннадцать, - говорит майор, - не так уж далеко. Хороший ходок пройдет это расстояние часа за полтора. Следовательно, локомотив из Тайюаня будет здесь часа через три. Я готов пойти. - Я тоже пойду, - заявляет Попов, - и чем больше нас соберется, тем лучше. Как знать, не встретим ли мы на дороге Фарускиара и его сообщников? - Вы правы, - соглашается майор Нольтиц, - и потому мы должны как можно лучше вооружиться. Действительно, предосторожность не лишняя, так как разбойники должны находиться где-нибудь неподалеку от долины Чжу. Правда, как только они узнают, что просчитались, они постараются улизнуть. Вряд ли бандиты осмелятся напасть вшестером на сотню путешественников, не считая китайских солдат, охраняющих императорскую казну. Двенадцать пассажиров, среди них Катерна, Пан Шао и я, вызываются сопровождать майора Нольтица. Попову мы все единодушно советуем не покидать поезда - и без него сделают в Шоуяне все, что требуется. Вооруженные револьверами и кинжалами, в половине второго пополуночи, мы быстрым шагом направляемся к разъезду и, несмотря на темноту, менее чем через два часа благополучно достигаем станции Шоуян. Разбойники нам на пути не встретились. Пускай их разыскивает теперь китайская полиция. Но найдет ли? Желаю ей успеха, но, по правде говоря, не очень-то в нее верю. Пан Шао вступает в переговоры с начальником станции, и тот дает телеграмму в Тайюань с просьбой немедленно прислать локомотив на Нанкинскую ветку. Три часа утра. Уже брезжила заря, когда мы вернулись на разъезд и остановились там в ожидании локомотива, а еще через три четверти часа послышались далекие гудки. Машина подходит, забирает нас на тендер, сворачивает на ветку и везет к поезду. Через полчаса мы на месте. Рассвело уже настолько, что можно окинуть взглядом окружающее пространство. Никому не говоря ни слова, я принимаюсь за розыски останков несчастного Кинко и не нахожу даже клочков от его одежды. Так как путь здесь одноколейный и нет поворотного круга, локомотив пойдет до развилки задним ходом. Взорванный паровоз и поврежденный тендер будут вывезены позже. Багажный вагон с ящиком - увы, пустым ящиком! - моего несчастного румына оказывается теперь в хвосте поезда. Через полчаса мы достигаем разъезда. К счастью, нам не пришлось возвращаться в Тайюань, что избавило нас от лишнего полуторачасового опоздания. Перейдя стрелку, локомотив повернул в сторону Шоуяна. Вагоны были отцеплены, откачены за разъезд и составлены в прежнем порядке. В пять часов пополудни мы ехали уже с нормальной скоростью по провинции Чжили. Мне нечего сказать об этом последнем дне путешествия. Замечу лишь, что китайский машинист даже и не старался наверстать потерянное время. Но если для нас еще несколько часов опоздания не так уж много значат, то совсем иначе относится к этому барон Вейсшнитцердерфер, который должен сесть в Тяньцзине на пароход в Иокогаму. И действительно, когда мы остановились около полудня на вокзале в Тяньцзине, немецкий "globe trotter" [турист, торопливо осматривающий достопримечательности; в буквальном переводе - "топтатель земного шара" (англ.)], соперник мисс Блай и Бисленда, бомбой вылетев на платформу, узнал, что иокогамский пароход покинул порт за три четверти часа до нашего прибытия и в эту минуту уже выходил в открытое море. Злополучный путешественник! Нечего удивляться, что на наш поезд изливается целый поток тевтонских ругательств, которые барон посылает "с бакборта, с штирборта и с обоих бортов сразу", как сказал бы господин Катерна. Но не будем слишком строги! Сейчас у него есть все основания браниться на своем родном языке! В Тяньцзине мы задержались только на четверть часа. Да простят мне читатели "XX века", что я не мог посетить этот китайский город с полумиллионным населением, город с многочисленными пагодами, европейским кварталом, где совершаются крупные торговые сделки, набережной реки Хайхэ, по которой вверх и вниз снуют сотни джонок... Повинен в этом не я, а Фарускиар, заслуживающий самой суровой кары уже за одно то, что он помешал мне выполнить подобающим образом мои репортерские обязанности! Последний этап нашего длинного пути не был отмечен никакими из ряда вон выходящими событиями. Единственно, что печалит меня до глубины души, - то что я не смогу доставить Кинко на улицу Ша-Хуа... Ящик его безнадежно пуст и теперь бесполезно сопровождать пустую тару к Зинке Клорк! Как повернется у меня язык сообщить молодой девушке, что жених ее не доехал до станции назначения, что Кинко больше нет в живых?.. Однако всему на свете бывает конец. Кончилось и наше путешествие в шесть тысяч километров по Великой Трансазиатской магистрали. По истечении тринадцати суток, час в час, минута в минуту, не считая однодневного опоздания, наш поезд останавливается у ворот столицы Поднебесной Империи. 26 - Приехали, Пекин! - громогласно объявляет Попов. Пассажиры выходят из вагонов. Четыре часа вечера. Если вы провели в поезде триста двенадцать часов, то вряд ли вам захочется броситься с места в карьер осматривать город - что я говорю! - четыре города, включенных один в другой! Впрочем, времени у меня достаточно, так как я намерен провести в Пекине несколько недель. Сейчас самое главное - найти приличную гостиницу. Наведя справки, узнаю, что европейским вкусам больше всего соответствует "Гостиница десяти тысяч снов", находящаяся неподалеку от вокзала. Визит к мадемуазель Зинке Клорк придется отложить до утра. Я и так явлюсь к ней раньше, чем принесут пустой ящик, и успею подготовить ее к горестному известию о гибели Кинко. Майор Нольтиц решил занять номер в той же гостинице, что и я. Мне не нужно поэтому прощаться ни с ним, ни с супругами Катерна, которые собираются недельки две пожить в Пекине, прежде чем уехать в Шанхай. Пан Шао и доктора Тио Кина ждет у вокзала присланный из дома экипаж. Но мы еще встретимся. Друзья так легко не расстаются, и рукопожатие, которым я обмениваюсь с молодым китайцем, выходя из вагона, не будет последним. Мистер и миссис Эфринель спешат покинуть вокзал, чтобы не потерять даром ни одной минуты. Дел у них, что называется, по горло. Они подыщут себе гостиницу в каком-нибудь китайском квартале, поближе к торговому центру. Но они не уйдут, не получив от меня добрых пожеланий! И мы с майором Нольтицем догоняем эту милую парочку. - Итак, мистер Фульк Эфринель, - говорю я, - сорок два ящика с изделиями торгового дома "Стронг Бульбуль и Кo" причалили в надежную гавань! А ведь какой опасности подвергались ваши искусственные зубы при взрыве локомотива! - Совершенно верно, господин Бомбарнак, - отвечает американец, - просто удивительно, что мои зубы не сломались. Сколько было приключений после нашего отъезда из Тифлиса! Поистине, путешествие оказалось менее однообразным, чем я ожидал. - И вдобавок ко всему, - замечает майор, - вы успели еще жениться в дороге. - Wait a bit! - произносит янки каким-то странным тоном. - Извините, мы торопимся. - Не смеем вас задерживать, мистер Эфринель, - ответил я. - Позвольте только сказать до свидания миссис Эфринель и вам. - До свидания, - буркнула американизированная англичанка, еще более тощая и сухопарая, чем в начале путешествия. И прибавила, обращаясь к мужу: - Мне некогда ждать, мистер Эфринель. - А мне и подавно, миссис... Мистер, миссис!.. Вот как! Они уже больше не называют друг друга Фульк и Горация! И молодожены порознь направляются к вокзалу. Мне невольно приходит в голову, что маклер должен повернуть направо, а маклерша налево. Впрочем, это их дело. Остается еще номер 8, сэр Фрэнсис Травельян, немое лицо, не произнесшее ни одного слова на протяжении всего действия, я хотел сказать - путешествия. Неужели я так и не услышу его голоса, неужели он не подаст ни одной реплики? Эге! Вот, кажется, подходящий случай, я непременно им воспользуюсь! Флегматичный джентльмен стоит на платформе, презрительно оглядывая вагоны. Он только что достал сигару из желтого кожаного портсигара, встряхнул коробок и убедился, что в нем не осталось ни одной спички. А моя сигара - превосходнейшая "лондр"! - сейчас как раз зажжена. Я курю ее с наслаждением знатока, испытывая, признаюсь в этом, некоторую жалость, оттого что она последняя и таких отборных не найти во всем Китае. Сэр Фрэнсис Травельян, увидев у меня в руке зажженную сигару, делает движение в мою сторону. Я жду, что он попросит огня, или скорее "света", как говорят в этом случае англичане. Сейчас я услышу от него традиционное "some light". Но джентльмен только протягивает руку, и я машинально подаю ему свою сигару. Он берет ее двумя пальцами, большим и указательным, стряхивает белый пепел, прикуривает, и тут я по наивности воображаю, что если он не сказал "some light", то уж никак не забудет вымолвить "thank you, sir!" Как бы не так! Затянувшись несколько раз своей сигарой, сэр Фрэнсис Травельян небрежно бросает мою "лондр" на платформу и, не удостоив меня даже кивка, показывает спину и мерным шагом, как истый лондонец, уходит с вокзала. "Как, и вы ничего не сказали?" - спросит читатель. Нет! Я остолбенел. Я не выразил возмущения ни единым словом, ни малейшим движением. Я был сражен наповал этой ультрабританской бесцеремонностью. Эх, попался бы мне этот джентльмен!.. Но я никогда больше не видал сэра Фрэнсиса Травельяна из Травельян-Голла в Травельяншире. Через полчаса мы устраиваемся в "Гостинице десяти тысяч снов". Там нам подают обед, приготовленный по всем невероятным правилам китайской кухни. Покончив с едой, во вторую стражу, - если уж употреблять китайские выражения, - мы расходимся по своим, не слишком комфортабельным, комнатам, ложимся на узкие кровати и тотчас же засыпаем - мало сказать, сном праведников! - сном донельзя утомленных людей, а это почти одно и то же. Проспал я, как убитый, до десяти часов и, несомненно, спал бы и дольше, если б меня не разбудила мысль о необходимости выполнить печальную обязанность, - попасть на улицу Ша-Хуа раньше, чем роковой ящик будет передан его собственнице, Зинке Клорк. Пора вставать! Ах, если б Кинко был жив, я отправился бы на вокзал, присмотрел бы, как обещал ему, за выгрузкой драгоценного ящика, за тем, чтобы его установили как следует на подводе, пошел бы следом за ним на улицу Ша-Хуа и даже помог бы его перенести в комнату Зинки Клорк!.. Воображаю, какое было бы ликование: стенка отодвигается, жених выскакивает из ящика и бросается в объятия хорошенькой румынки!.. Но нет! Ящик будет пустым, пустым, как сердце, из которого вытекла вся кровь! Около одиннадцати часов я выхожу из "Гостиницы десяти тысяч снов", подзываю китайский экипаж, напоминающий паланкин на колесах, даю адрес Зинки Клорк и качу к ней через весь город. Из восемнадцати провинций Китая - Чжили самая северная. Она состоит из девяти округов со столичным городом Пекином или "Шун-Тянь-фу", что значит "город первого ранга, повинующийся небу". Не знаю, действительно ли эта столица повинуется небу, но законам прямолинейной геометрии, - беспрекословно. Каждый из четырех городов, включенных один в другой, представляет собой квадрат или прямоугольник. В так называемом китайском городе находится маньчжурский, в центре маньчжурского - Желтый, или Хуанчэн, внутри Желтого - Пурпурный город, или Тэиньчэн, то есть "Запретный". [Китайский и маньчжурский города составляли вместе Внешний Пекин - "Вайчжен" и были заселены трудовым людом. Наиболее благоустроенными были районы Внутреннего Пекина - "Нэйчэн", в которых селились власть имущие. Внутренний Пекин, в свою очередь, делился на две части; Императорский, или Желтый город, где находились правительственные учреждения, жили сановники и дворцовая челядь, и Запретный, или Пурпурный город, где находился дворец императора. В настоящее время весь комплекс дворцовых сооружений и храмов превращен в город-музей.] И в пределах этой симметричной планировки, окружностью в двадцать миль, насчитывается около двух миллионов жителей, в подавляющем большинстве китайцев, а также несколько тысяч монголов, тибетцев и татар. На улицах такая толчея, что мою коляску на каждом шагу подстерегает какое-нибудь препятствие: то группа странствующих торговцев, то тяжело нагруженные ручные тележки, то мандарины со своей шумной свитой. Настоящий бич китайской столицы - отвратительные бродячие собаки, облезлые и паршивые, с бегающими глазами и оскаленной пастью. Они пожирают отбросы и набрасываются на иностранцев, которых узнают по одежде. К счастью, я не иду пешком, и у меня нет никаких дел ни в Запретном городе, куда не пускают простых смертных, ни в Желтом, ни в маньчжурском. Китайский город имеет вид прямоугольника, разделенного Большой улицей на две приблизительно равные части. Большая улица тянется с севера на юг, а с востока на запад ее пересекает, также посредине, улица Ша-Хуа. При такой планировке нетрудно найти дом, где живет Зинка Клорк, но не так-то просто добраться до него по улицам Внешнего города, запруженным людьми и повозками. Наконец около полудня экипаж останавливается перед невзрачным домом, в котором, судя по вывескам, живут главным образом ремесленники - иностранцы, снимающие комнаты. Комната Зинки Клорк во втором этаже, с окном на улицу. Как вы помните, молодая румынка выучилась в Париже ремеслу модистки и уехала в Пекин на заработки. Поднимаюсь на второй этаж. На дверях табличка: Зинка Клорк. Стучусь. Мне отворяют. Передо мной весьма миловидная девушка. Кинко почти не преувеличивал, назвав ее красавицей. Это стройная блондинка, лет двадцати двух - двадцати трех, с черными, румынского типа, глазами, с тонкой талией и очень приветливым, улыбающимся личиком. Разве она не знает, что Трансазиатский поезд прибил в Пекин вчера вечером? Разве она не ждет с минуты на минуту своего жениха? И я, как злой вестник, должен уничтожить ее радость, прогнать эту милую улыбку... Зинка Клорк очень удивлена, увидев на пороге своей двери иностранца. И так как она прожила несколько лет во Франции, то сразу же узнает во мне француза и спрашивает, чем заслужила такую честь. Я должен взвешивать каждое слово, чтобы не убить бедную девушку печальной вестью. - Мадемуазель Зинка... - начинаю я. - Как, вы меня знаете? - воскликнула она. - Да... Я приехал вчера Трансазиатским экспрессом. Девушка бледнеет, ее красивые глаза затуманиваются. Очевидно, у нее есть причины чего-то бояться. Не открылась ли проделка с ящиком? Может, Кинко пойман, арестован, брошен в тюрьму?.. Я торопливо добавляю: - Мадемуазель Зинка, благодаря некоторым обстоятельствам, я познакомился в дороге с одним молодым румыном... - Кинко!.. Мой бедный Кинко!.. Его нашли? - лепечет она дрожа от страха. - Нет... нет, - говорю я, запинаясь. - Кроме меня, никто не знает... Я часто заходил к нему по ночам в багажный вагон. Мы подружились. Я приносил ему еду... - Благодарю вас, сударь! - восклицает Зинка, пожимая мне руку. - Кинко вполне мог довериться французу. О, я вам так признательна! Задача моя еще более осложнилась. Как осмелюсь я теперь сказать ей правду? - И никто больше не догадался, что в ящике сидит мой милый Кинко? - Никто. - Что делать, сударь? Мы не богаты. У Кинко не было денег на дорогу, там... в Тифлисе, и у меня их было недостаточно, чтобы ему послать. Как я рада, что все кончилось благополучно! Он хороший обойщик и легко найдет здесь работу. И как только мы будем в состоянии возместить Компании... - Да... я знаю... знаю... - Мы поженимся, сударь... Он так любит меня, и, скажу вам по правде, я люблю его нисколько не меньше. Мы познакомились в Париже, а в чужом городе земляки всегда сближаются. И он был так внимателен ко мне... Потом, когда он уехал в Тифлис, я стала зазывать его сюда... Бедный мальчик, воображаю, как ему было плохо в этом ящике... - Да нет, мадемуазель Зинка, совсем неплохо. - Ах, с какой радостью я заплачу за доставку моего милого Кинко! - Да, за доставку... ящика... - Теперь его уже не могут задержать? - Нет... и после полудня, без сомнения... Я решительно не знал, что говорить дальше. - Сударь, - продолжает Зинка Клорк, - как только будут выполнены все формальности, мы обвенчаемся с Кинко, и я думаю, что не злоупотреблю вашей любезностью, если приглашу вас на свадьбу. Это было бы для нас такой честью... - Вы приглашаете меня на свадьбу... Да, разумеется, я это уже обещал моему другу Кинко... Бедняжка! Нельзя больше оставлять ее в заблуждении, надо сказать ей всю правду, как она ни горька. - Мадемуазель Зинка... Кинко... - Просил вас предупредить меня о своем приезде? - Да, мадемуазель... Но вы понимаете... После такого длительного путешествия он очень утомлен. - Утомлен? - О, не пугайтесь. - Уж не болен ли он? - Да... немного прихворнул. - Тогда я иду... я должна немедленно увидеть его... Сударь, умоляю вас, проводите меня на вокзал! - Нет, мадемуазель Зинка, это было бы неосторожно... Вы никуда не должны ехать. Девушка пристально смотрит мне в глаза. - Правду, сударь! Говорите только правду! Не скрывайте от меня ничего! Что слиплось с Кинко? - Сейчас скажу... Я пришел к вам с печальной вестью. Зинка Клорк готова лишиться чувств. Губы ее дрожат, она с