-----------------------------------------------------------------------
   Ray Bradbury. The Smile.
   -----------------------------------------------------------------------



   На главной площади очередь установилась еще  в  пять  часов,  когда  за
выбеленными инеем полями пели далекие петухи и нигде не было огней.  Тогда
вокруг, среди разбитых зданий, клочьями висел туман,  но  теперь,  в  семь
утра,  рассвело,  и  он  начал  таять.  Вдоль  дороги   по-двое,   по-трое
подстраивались к очереди еще люди, которых приманил  в  город  праздник  и
базарный день.
   Мальчишка стоял сразу за двумя мужчинами, которые громко  разговаривали
между собой, и в  чистом  холодном  воздухе  звук  голосов  казался  вдвое
громче.
   Мальчишка притопывал на месте и дул на свои красные,  в  цыпках,  руки,
поглядывая то на грязную, из  грубой  мешковины,  одежду  соседей,  то  на
длинный ряд мужчин и женщин впереди.
   - Слышь, парень, ты-то что здесь делаешь в такую рань? - сказал человек
за его спиной.
   - Это мое место, я тут очередь занял, - ответил мальчик.
   - Бежал бы ты, мальчик, отсюда, уступил бы свое место тому, кто знает в
этом толк!
   - Оставь в покое парня, - вмешался, резко обернувшись, один из  мужчин,
стоящих впереди.
   - Я же пошутил. - Задний положил  руку  на  голову  мальчишки.  Мальчик
угрюмо стряхнул ее. - Просто подумал, чудно это-ребенок, такая рань  а  он
не спит.
   - Этот парень знает толк в искусстве, ясно?  -  сказал  заступник,  его
фамилия была Григсби. - Тебя как звать-то, малец?
   - Том.
   - Наш Том, уж он плюнет что надо, в самую точку-верно. Том?
   - Точно!
   Смех покатился по шеренге людей.
   Впереди кто-то продавал горячий  кофе  в  треснувших  чашках.  Поглядев
туда. Том увидел маленький  жаркий  костер  и  бурлящее  варево  в  ржавой
кастрюле. Это был не  настоящий  кофе.  Его  заварили  из  каких-то  ягод,
собранных на лугах  за  городом,  и  продавали  по  пенни  чашка,  согреть
желудок" но мало кто покупал, мало кому это было по карману.
   Том устремил взгляд туда, где очередь пропадала за разваленной  взрывом
каменной стеной.
   - Говорят, она _улыбается_, - сказал мальчик.
   - Ага, улыбается, - ответил Григсби.
   - Говорят, она сделана из краски и холста.
   - Точно. Потому-то и сдается мне, что она не подлинная. Та,  настоящая,
- я слышал - была на доске нарисована, в незапамятные времена.
   - Говорят, ей четыреста лет.
   - Если не больше. Коли. уж на  то  пошло,  никому  не  известно,  какой
сейчас год.
   - Две тысячи шестьдесят первый!
   - Верно, так говорят, парень, говорят. Брешут. А  может,  трехтысячный!
Или пятитысячный! Почем мы можем  знать?  Сколько  времени  одна  сплошная
катавасия была... И достались нам только рожки да ножки.
   Они шаркали ногами, медленно  продвигаясь  вперед  по  холодным  камням
мостовой.
   - Скоро мы ее увидим? - уныло протянул Том.
   - Еще несколько минут, не больше. Они огородили ее, повесили на четырех
латунных столбиках бархатную веревку, все честь по чести,  чтобы  люди  не
подходили слишком близко. И  учти,  Том,  никаких  камней,  они  запретили
бросать в нее камни.
   - Ладно, сэр.
   Солнце поднималось  все  выше  по  небосводу,  неся  тепло,  и  мужчины
сбросили с себя измазанные дерюги и грязные шляпы.
   - А зачем мы все тут собрались? - спросил, подумав, Том.  -  Почему  мы
должны плевать?
   Тригсби и не взглянул на него, он смотрел на солнце, соображая, который
час.
   - Э, Том, причин уйма. - Он рассеянно протянул руку к карману, которого
уже давно не было, за несуществующей сигаретой.  Том  видел  это  движение
миллион раз. - Тут все дело в ненависти, ненависти ко всему, что связано с
Прошлым. Ответь-ка ты мне, как мы дошли до такого состояния? Города--труды
развалин, дороги  от  бомбежек-словно  пила,  вверх-вниз,  поля  по  ночам
светятся, радиоактивные... Вот и скажи, Том, что это,  если  не  последняя
подлость?
   - Да, сэр, конечно.
   - То-то и оно... Человек ненавидит то, что его сгубило, что  ему  жизнь
поломало. Так уж он устроен. Неразумно, может быть но такова  человеческая
природа.
   - А если хоть кто-нибудь или что-нибудь, чего бы мы  не  ненавидели?  -
сказал Том.
   - Во-во! А все эта орава идиотов, которая заправляла миром  в  Прошлом!
Вот и  стоим  здесь  с  самого  утра,  кишки  подвело,  стучим  от  холода
зубами-ядовитые троглодиты, ни покурить, ни выпить,  никакой  тебе  утехи,
кроме этих наших праздников. Том. Наших праздников...
   Том мысленно перебрал праздники,  в  которых  участвовал  за  последние
годы. Вспомнил, как рвали и жгли книги на площади, и все  смеялись,  точно
пьяные. А праздник  науки  месяц  тому  назад,  когда  притащили  в  город
последний автомобиль, потом бросили жребий, и счастливчики могли по одному
разу долбануть машину кувалдой!..
   -  Помню  ли  я,  Том?  Помню  ли?  Да  ведь  я  же   разбил   переднее
стекло-стекло, слышишь? господи, звук-то какой был, прелесть! Тррахх!
   Том  и  впрямь  словно  услышал,  как  стекло  рассыпается  сверкающими
осколками.
   - А Биллу Гендерсону досталось мотор раздолбать. Эх, и лихо же  он  это
сработал, прямо мастерски. Бамм! Но лучше всего,  -  продолжал  вспоминать
Григсби, - было в тот  раз,  когда  громили  завод,  который  еще  пытался
выпускать самолеты. И отвели же мы душеньку! А потом  нашли  типографию  и
склад боеприпасов-и взорвали их вместе! Представляешь себе. Том? - -
   Том подумал.
   - Ага.
   Полдень. Запахи разрушенного города  отравляли  жаркий  воздух,  что-то
копошилось среди обломков зданий.
   - Сэр, это больше никогда не вернется?
   - Что-цивилизация? А кому она нужна? Во всяком случае не мне!
   - А я так готов ее терпеть,  -  сказал  один  из  очереди.  -  Не  все,
конечно, но были и в ней свои хорошие стороны...
   - Чего зря болтать-то! - крикнул Григсби. - Все равно впустую.
   - Э, - упорствовал один из очереди, - не торопитесь. Вот  увидите:  еще
появится башковитый человек, который ее подлатает.  Попомните  мои  слова.
Человек с душой.
   - Не будет того, сказал - Григсби.
   - А я говорю, появится. Человек, у которого душа лежит к красивому.  Он
вернет нам-нет, не  старую,  а,  так  сказать,  ограниченную  цивилизацию,
такую, чтобы мы могли жить мирно.
   - Не успеешь и глазом моргнуть, как опять война!
   - Почему же? Может, на этот раз все будет иначе. Наконец и они вступили
на главную площадь. Одновременно в город въехал  верховой;  держа  в  руке
листок бумаги, Огороженное пространство было в самом центре площади.  Том,
Григсби  и  все  остальные,  копя  слюну,  подвигались   вперед   -   шли,
изготовившись, предвкушая, с расширившимися зрачками. Сердце  Тома  билось
часто-часто, и земля жгла его босые пятки.
   - Ну, Том, сейчас наша  очередь,  не  зевай!  -  По  углам  огороженной
площадки стояло четверо полицейских-четверо мужчин  с  желтым  шнурком  на
запястьях, знаком их власти над остальными. Они  должны  были  следить  за
тем, чтобы не бросали камней.
   - Это для того, - уже напоследок  объяснил  Григсби,  -  чтобы  каждому
досталось плюнуть по разку, понял, Том? Ну, давай!
   Том замер перед картиной, глядя на нее.
   - Ну, плюй же!
   У мальчишки пересохло во рту.
   - Том, давай! Живее!
   - Но, - медленно произнес Том, - она же красивая!
   - Ладно, я плюну за тебя!
   Плевок Григсби блеснул в лучах солнца.  Женщина  на  картине  улыбалась
таинственно-печально,  и  Том,  отвечая  на  ее  взгляд,  чувствовал,  как
колотится его сердце, а в ушах будто звучала музыка.
   - Она красивая, - повторил он.
   - Иди уж, пока полиция...
   - Внимание!
   Очередь притихла. Только что они бранили Тома -  стал  как  пень!  -  а
теперь все повернулись к верховому.
   - Как ее звать, сэр? - тихо спросил Том.
   - Картину-то? Кажется, "Мона Лиза"... Точно: "Мона Лиза".
   - Слушайте объявление, - сказал верховой.  -  Власти  постановили,  что
сегодня в полдень портрет на площади будет передан в руки здешних жителей,
дабы они могли принять участие в уничтожении...
   Том и ахнуть не успел, как толпа, крича, толкаясь, мечась, понесла  его
к картине. Резкий звук рвущегося холста... Полицейские  бросились  наутек.
Толпа  выла,  и  руки  клевали  портрет,  словно   голодные   птицы.   Том
почувствовал, как его  буквально  швырнули  сквозь  разбитую  раму.  Слепо
подражая остальным, он вытянул руку, схватил  клочок  лоснящегося  холста,
дернул и упал, а толчки и пинки вышибли его  из  толпы  на  волю.  Весь  в
ссадинах, одежда разорвана, он смотрел, как старухи жевали  куски  холста,
как мужчины разламывали раму, поддавали ногой жесткие лоскуты, рвали их  в
мелкие-мелкие клочья.
   Один Том стоял притихший в стороне от этой свистопляски. Он  глянул  на
свою руку. Она судорожно притиснула к груди кусок холста, пряча его.
   - Эй,  Том,  ты  что  же!  -  крикнул  Григсби.  Не  говоря  ни  слова,
всхлипывая. Том побежал прочь. За город, на испещренную воронками  дорогу,
через поле, через мелкую речушку, он бежал  и  бежал,  не  оглядываясь,  и
сжатая в кулак рука была спрятана под куртку.
   На закате он достиг маленькой деревушки и пробежал через нее. В  девять
часов он был у разбитого здания фермы. За ней,  в  том,  что  осталось  от
силосной башни, под навесом, его встретили звуки, которые сказали ему, что
семья спит-спит мать, отец, брат. Тихонько, молча, он  скользнул  в  узкую
дверь и лег, часто дыша.
   - Том? - раздался во мраке голос матери.
   - Да.
   - Где ты болтался? - рявкнул отец. - Погоди, вот я тебе утром всыплю...
   Кто-то пнул его ногой. Его собственный брат, которому пришлось  сегодня
в одиночку трудиться на их огороде.
   - Ложись! - негромко прикрикнула на него мать.
   Еще пинок.
   Том дышал уже ровнее. Кругом царила тишина. Рука его была плотно-плотно
прижата к груди. Полчаса лежал он так, зажмурив глаза.
   Потом ощутил что-то: холодный белый свет. Высоко в небе плыла  луна,  и
маленький квадратик света полз  по  телу  Тома.  Только  теперь  его  рука
ослабила хватку. Тихо, осторожно, прислушиваясь к  движениям  спящих,  Том
поднял ее. Он помедлил, глубоко-глубоко вздохнул,  потом,  весь  ожидание,
разжал пальцы и разгладил клочок закрашенного холста.
   Мир спал, освещенный луной.
   А на его ладони лежала Улыбка.
   Он смотрел на нее в белом свете, который падал с  полуночного  неба.  И
тихо повторял про себя, снова и снова: "Улыбка, чудесная улыбка..."
   Час спустя он все еще видел ее, даже после того как осторожно сложил ее
и спрятал. Он закрыл глаза, и снова во мраке перед ним - Улыбка. Ласковая,
добрая, она была Там и тогда, когда он уснул, а мир был объят  безмолвием,
и луна плыла в холодном небе сперва вверх, потом вниз, навстречу утру.

Популярность: 82, Last-modified: Thu, 10 Oct 2002 08:24:48 GMT