Ray Bradbury. The End of the Beginning, 1956

     Перевод Н. Галь

     Он почувствовал:  вот сейчас,  в эту самую минуту,  солнце зашло  и
проглянули  звезды - и остановил косилку посреди газона.  Свежескошенная
трава,  обрызгавшая его лицо и одежду, медленно подсыхала. Да, вот уже и
звезды  -  сперва  чуть  заметные,  они  все  ярче  разгораются  в ясном
пустынном небе.  Он услыхал,  как затворилась дверь - на  веранду  вышла
жена,  и, глядя в вечернее небо, он почувствовал на себе ее внимательный
взгляд.
     - Уже скоро, - сказала она.
     Он кивнул:  ему  незачем  было  смотреть  на  часы.  Ощущения   его
поминутно  менялись,  он  казался  сам  себе  то  глубоким стариком,  то
мальчишкой,  его бросало то в жар,  то в холод.  Вдруг он  перенесся  за
много  миль от дома.  Это уже не он,  это его сын надевает летную форму,
проверяет запасы еды,  баллоны с кислородом,  шлем,  скафандр, прикрывая
размеренными словами и быстрыми движениями громкий стук сердца,  вновь и
вновь  охватывающий  страх  -  и,  как  все  и  каждый  в  этот   вечер,
запрокидывает голову и смотрит в небо, где становится все больше звезд.
     И вдруг он очутился на прежнем месте, он снова - только отец своего
сына, и снова ладони его сжимают рычаг косилки.
     - Иди сюда, посидим на веранде, - позвала жена.
     - Лучше я буду заниматься делом!
     Она спустилась с крыльца и подошла к нему.
     - Не тревожься за Роберта, все будет хорошо.
     - Уж очень это ново и непривычно, - услышал он собственный голос. -
Никогда такого не бывало.  Подумать только - люди летят в ракете строить
первую внеземную станцию. Господи Боже, да это просто невозможно, ничего
этого нет - ни ракеты,  ни испытательной площадки,  ни срока отлета,  ни
строителей.  Может,  и сына,  по имени Боб,  у меня никогда не было.  Не
умещается все это у меня в голове!
     - Тогда чего ты тут стоишь и смотришь?
     Он покачал головой:
     - Знаешь,  сегодня утром иду я на работу и  вдруг  слышу  -  кто-то
хохочет.  Я так и стал посреди улицы как вкопанный.  Оказывается,  это я
сам хохотал!  А почему?  Потому что наконец понял - Боб и вправду  нынче
летит!  Наконец  я в это поверил.  Никогда я зря не ругаюсь,  а тут стал
столбом у всех на дороге и думаю - чудеса,  разрази меня гром!  А  потом
сам не заметил,  как запел.  Знаешь эту песню: "Колесо в колесе высоко в
небесах..."?  И опять захохотал.  Надо  же,  думаю,  внеземная  станция!
Этакое громадное колесо,  спицы полые, а внутри будет жить Боб, а потом,
через полгода или месяцев через восемь, полетит к Луне. После, по дороге
домой,  я  припомнил,  как  там дальше поется:  "Колесом поменьше движет
вера,  колесом побольше - милость  Божья".  И  мне  захотелось  прыгать,
кричать, самому вспыхнуть ракетой!
     Жена тронула его за рукав:
     - Если уж не хочешь на веранду, давай устроимся поудобнее.
     Они вытащили на середину лужайки две плетеные качалки и тихо сидели
и  смотрели,  как  в темноте появляются все новые и новые звезды,  точно
блестящие крупинки соли,  рассыпанные по всему  небу,  от  горизонта  до
горизонта.
     - Мы будто в праздник фейерверка ждем,  -  после  долгого  молчания
сказала жена.
     - Только нынче народу больше...
     - Я  вот думаю:  в эту самую минуту миллионы людей смотрят на небо,
разинув рот.
     Они ждали и, казалось, всем телом ощущали вращение Земли.
     - Который час?
     - Без одиннадцати минут восемь.
     - И никогда ты не ошибешься! Видно, у тебя в голове устроены часы.
     - Нынче я не могу ошибиться. Я тебе точно скажу, когда им останется
одна секунда до взлета. Смотри, сигнал! Осталось десять минут.
     На западном  небосклоне  распустились  четыре алых огненных цветка;
подхваченные ветром, они поплыли, мерцая, над пустыней, беззвучно канули
вниз и угасли.  Стало темнее прежнего, муж и жена выпрямились в качалках
и застыли. Немного погодя он сказал:
     - Восемь минут.
     Молчание.
     - Семь минут.
     Молчание - на этот раз оно словно тянется много дольше.
     - Шесть...
     Жена откинулась в качалке,  пристально смотрит на звезды -  на  те,
что прямо над головой.
     - Зачем это все? - бормочет она и закрывает глаза. - Зачем ракеты и
этот вечер? Зачем? Если бы знать...
     Он смотрит  ей  в  лицо,  бледное,  словно  припудренное   отсветом
Млечного  Пути.  Он  уже  хотел  ответить,  но  передумал  -  пусть  она
договорит. И жена продолжает:
     - Может  быть,  это  как  в старину,  когда люди спрашивали:  зачем
подниматься на Эверест? А им отвечали: затем, что он существует. Никогда
я этого не понимала. По-моему, это не ответ.
     Пять минут, подумал он. Время идет... тикают часы на руке... колесо
в колесе... колесом поменьше движет... колесом побольше движет... высоко
в небесах...  четыре минуты! Люди уже устроились поудобнее в ракете, все
на местах, светится приборная доска...
     Губы его дрогнули.
     - Я знаю одно:  это конец начальной поры.  Каменный век,  Бронзовый
век,  Железный век - теперь мы всему этому найдем одно общее  имя:  век,
когда  мы  ходили  по  Земле  и  утром спозаранку слушали птиц и чуть не
плакали от зависти.  Может быть,  мы назовем это время - Земной век, или
Век  земного  притяжения.  Миллионы  лет  мы  старались  побороть земное
притяжение.  Когда мы были амебами и рыбами,  мы силились выйти  из  вод
океана,  да так,  чтобы нас не раздавила собственная тяжесть. Очутившись
на берегу,  мы всячески старались распрямиться - и чтобы сила тяжести не
переломила наше новое изобретение - позвоночник.  Мы учились ходить,  не
спотыкаясь,  и бегать,  не падая. Миллионы лет притяжение удерживало нас
дома,  а ветер и облака,  кузнечики и мотыльки насмехались над нами. Вот
что  сегодня  главное:  пришел  конец  нашему  старинному   спутнику   -
притяжению,  век притяжения миновал безвозвратно. Не знаю, что там будут
считать  началом  новой  эпохи  -   может,   персов,   они   мечтали   о
ковре-самолете, а может, китайцев - они, когда праздновали день рожденья
или Новый год,  запускали в небо фейерверки и воздушных змеев;  а  может
быть,  счет начнется через час,  неведомо в какую минуту или секунду. Но
сейчас кончается эра долгих и тяжких усилий,  миллионы лет - они нелегко
дались нам, людям, и как-никак делают нам честь.
     Три минуты...  две минуты пятьдесят  девять  секунд...  две  минуты
пятьдесят восемь секунд...
     - И все равно, - сказала жена, - я не знаю, зачем все это.
     Две минуты,  подумал он.  "Готовы?  Готовы?  Готовы?" - окликает по
радио далекий голос.  "Готовы!  Готовы! Готовы!" - чуть слышно доносится
быстрый ответ из гудящей ракеты. "Проверка! Проверка! Проверка!"
     Сегодня! - думал он.  Если не выйдет с  этим  первым  кораблем,  мы
пошлем другой, третий. Мы доберемся до всех планет, а там и до звезд. Мы
не остановимся, и наконец громкие слова - бессмертие, вечность - обретут
смысл.  Громкие слова - да, но нам того и надо. Непрерывности. С тех пор
как мы научились говорить,  мы спрашивали об одном:  в чем смысл  жизни?
Все другие вопросы нелепы,  когда смерть стоит за плечами.  Но дайте нам
обжить десять тысяч миров, что обращаются вокруг десяти тысяч незнакомых
солнц,  и уже незачем будет спрашивать.  Человеку не будет пределов, как
нет пределов вселенной.  Человек будет вечен,  как вселенная.  Отдельные
люди  будут  умирать,  как умирали всегда,  но история наша протянется в
невообразимую даль будущего, мы будем знать, что выживем во все грядущие
времена  и  станем  спокойными  и уверенными,  а это и есть ответ на тот
извечный вопрос.  Нам дарована жизнь,  и уж по меньшей  мере  мы  должны
хранить  этот  дар и передавать потомкам - до бесконечности.  Ради этого
стоит потрудиться!
     Чуть поскрипывали плетеные качалки, с шорохом задевая траву.
     Одна минута.
     - Одна минута, - сказал он вслух.
     - Ох! - Жена порывисто схватила его за руку. - Только бы наш Боб...
     - Все будет хорошо!
     - Господи, помоги им...
     Тридцать секунд.
     - Теперь смотри.
     Пятнадцать, десять, пять...
     - Смотри!
     Четыре, три, две, одна.
     - Вот она! Вот!
     Оба вскрикнули.  Вскочили.  Опрокинутые  качалки  свалились наземь.
Шатаясь, не видя, муж и жена, как слепые, пошарили в воздухе, схватились
за руки, стиснули пальцы. В небе разгоралось зарево, еще десять секунд -
и  взмыла  огромная  яркая  комета,  затмила  собою  звезды,  прочертила
огненный  след  и  затерялась среди головокружительных россыпей Млечного
Пути.
     Муж и  жена  ухватились  друг  за  друга,  словно  под ногами у них
разверзлась непостижимая,  непроглядно черная  бездонная  пропасть.  Они
смотрели вверх,  и плакали, и слышали только собственные рыдания. Прошло
немало времени, пока они, наконец, сумели заговорить.
     - Она улетела, улетела, правда?
     - Да...
     - И все благополучно, правда?
     - Да... да...
     - Она ведь не упала?
     - Нет,  нет,  она  цела  и  невредима.  Боб  цел  и  невредим,  все
благополучно.
     Они наконец разняли руки.
     Он провел ладонью по лицу, посмотрел на свои мокрые пальцы.
     - Черт меня побери, - сказал он. - Черт меня побери.
     Они смотрели еще пять минут,  потом еще десять, пока темную глубину
зрачков и мозга не стали больно жечь миллионы  крупинок  огненной  соли.
Пришлось закрыть глаза.
     - Что ж, - сказала она, - пойдем в дом.
     Он не  двинулся  с  места.  Только  рука  сама  собой протянулась и
нащупала рычаг косилки. И, заметив, что держит рычаг, он сказал:
     - Осталось еще немножко скосить...
     - Так ведь ничего не видно.
     - Увижу,  - сказал он.  - Надо же мне кончить. А после, перед сном,
посидим немного на веранде.
     Он помог жене оттащить на веранду качалки,  усадил ее,  вернулся на
лужайку и снова взялся за косилку.  Косилка.  Колесо в колесе.  Нехитрая
машина,  берешься  обеими  руками  за  рычаг и ведешь ее вперед,  колеса
вертятся, стрекочут, а ты шагаешь сзади и спокойно раздумываешь о своем.
Шум,  треск,  а  над  всем  этим  - покой и тишина.  Круженье колеса - и
неслышная поступь раздумья.
     Мне миллионы лет от роду, сказал он себе. Я родился минуту назад. Я
ростом в дюйм,  нет,  в десять тысяч миль.  Я опускаю глаза  и  не  могу
разглядеть своих ног, они слишком далеко внизу.
     Он вел косилку по газону.  Срезанная трава брызгала из-под ножей  и
мягко падала вокруг;  он вдыхал ее свежесть,  упивался ею и чувствовал -
не его одного, но все человечество наконец-то омывает животворный родник
вечной молодости.
     И, омытый этими живительными водами,  он снова вспомнил песенку про
колеса, про веру и про милость Божью там, высоко в небе, среди миллионов
неподвижных звезд, куда вторглась одна-единственная, дерзкая, и летит, и
ее уже не остановить.
     Потом он скосил оставшуюся траву.

Популярность: 18, Last-modified: Sun, 19 Oct 2003 10:10:30 GMT