---------------------------------------------------------------
     OCR "ЛИТ" август, 2001 по изданию:
     В.С. Соловьев. Литературная критика. М., "Современник", 1990.
     Комментарии доктора ист. наук Н.И. Цимбаева.
     Сохранено деление  на страницы, номер  страницы  издания  проставлен  в
конце  каждой  страницы.  Курсив  в  книге  заменен   на   выделение   двумя
_подчеркиваниями_. Ссылки на комментарии заключены в {фигурные скобки}
---------------------------------------------------------------






     К  числу  многих  литературных  реакций  последнего  времени,-   частью
вызванных  противоположными  крайностями,  а частью ничем  положительным  не
вызванных,- присоединилась  и  реакция  в пользу  "чистого"  искусства,  или
"искусства для искусства". Она  несомненно принадлежит к первому разряду - к
разряду реакций  _извинительных_;  противоположная  крайность,  которою  она
вызвана,  у всех в памяти  {1}. Но неужели  это  такая неотвратимая  для нас
судьба -  одну неправду  уравновешивать другою и подчинить  наше  умственное
развитие дурно и  "жестокосердно" понятному закону возмездия:  око за  око и
зуб  за зуб? Если, как обыкновенно говорят,  одно заблуждение  _естественно_
вызывает  другое,  противоположное,   то  подчиняться  такому  естественному
процессу  заблуждений  не  совсем  естественно  для  человека, как  существа
разумного,-    для    него    гораздо   естественнее   всякому   заблуждению
противопоставить простую и чистую правду; это к тому же и плодотворнее.
     Когда,   например,   писатели,   объявившие   Пушкина   "пошляком",   в
подтверждение этой мысли спрашивали: "Какую же пользу  приносила и  приносит
поэзия Пушкина?"  -  а им на это  с негодованием  возражали:  "Пушкин - жрец
чистого искусства, прекрасной формы; поэзия не должна  быть  полезна, поэзия
выше  пользы!" -  то такие слова не отвечают ни противнику, ни  правде, и  в
результате оставляют только  взаимное непонимание  и презрение.  А между тем
настоящий,  справедливый  ответ так  прост  и  близок: "Нет, поэзия Пушкина,
взятая  в _целом_  (ибо нужно мерить "доброю мерою"),  приносила и  приносит
большую пользу,  потому что совершенная красота  ее формы усиливает действие
того духа, который в ней воплощается, а дух этот - живой,

     59

     благой и возвышенный, как он сам свидетельствует в известных стихах:

     И долго буду тем любезен я народу,
     Что чувства добрые я лирой пробуждал,
     Что в сей жестокий век я прославлял свободу
     И милость к падшим призывал...{1}"

     Такой справедливый ответ был бы уместен и убедителен даже в том случае,
если  бы  противник  в своем  увлечении под  пользою  разумел только  пользу
материальную и  требовал бы  от поэзии "печных горшков"; ибо в  таком случае
нетрудно было  бы  растолковать,  что  хотя  добрые  чувства сами по себе  и
недостаточны для снабжения всех  людей необходимою домашнею  утварью, однако
_без_  таких  чувств  не  могло  бы  быть  даже  речи  о  подобном  полезном
предприятии за отсутствием  внутренних  к  нему побуждений,- тогда  возможна
была  бы только  непрерывная  война за  горшки,  а никак не справедливое  их
распределение на пользу общую.
     Если бы сторонники "искусства для искусства" разумели под этим  только,
что  художественное творчество есть особая деятельность человеческого  духа,
удовлетворяющая особенной потребности и имеющая собственную область, то они,
конечно, были бы правы, но тогда им нечего  бы  было и  поднимать реакцию во
имя такой  истины, против  которой никто  не станет серьезно спорить. Но они
идут  гораздо  дальше;  они  не  ограничиваются   справедливым  утверждением
специфической  особенности  искусства или  самостоятельности  тех _средств_,
какими оно действует,  а отрицают  всякую существенную  связь его с  другими
человеческими  деятельностями и необходимое _подчинение_ его общим жизненным
целям  человечества,  считая  его  чем-то  в  себе  замкнутым  и  безусловно
самодовлеющим;  вместо  законной  _автономии_ для художественной области они
проповедуют _эстетический сепаратизм_. Но хотя бы даже  искусство было точно
так  же  необходимо  для  всего человечества,  как  дыхание  для  отдельного
человека,  то  ведь и дыхание  существенно  зависит  от  кровообращения,  от
деятельности  нервов и  мускулов,  и  оно  подчинено жизни  целого;  и самые
прекрасные легкие не оживят его, когда поражены  другие существенные органы.
Жизнь целого не исключает, а, напротив, требует и предполагает относительную
самостоятельность частей и их функций,- но безусловно  самодовлеющею никакая
частная функция в своей отдельности не бывает и быть не может.
     Бесполезно для сторонников эстетического сепаратизма и следующее тонкое
различие,  делаемое  некоторыми. Допустим, говорят они, что  в  общей  жизни
искусство связано

     60

     с другими  деятельностями и все они вместе подчинены окончательной цели
исторического  развития; но эта  связь  и  эта цель, находясь  за  пределами
нашего сознания, осуществляются сами собою, помимо нас,- и следовательно, не
могут определять наше отношение к той или другой человеческой  деятельности;
отсюда заключение: пускай художник будет только художником, думает только об
эстетически прекрасном, о красоте  формы,  пусть для него, кроме этой формы,
не существует ничего важного на свете.
     Подобное рассуждение, имеющее  в виду  превознести  искусство, на самом
деле  глубоко его унижает,- оно делает его похожим на ту  работу фабричного,
который  всю  жизнь должен выделывать  только  известные  колесики  часового
механизма, а до целого  механизма  ему нет  никакого дела. Конечно, служение
псевдохудожественной  форме  гораздо  _приятнее_  фабричной  работы, но  для
разумного сознания одной приятности мало.
     И  на чем  же основывается  это убеждение в  роковой  бессознательности
исторического  процесса,  в   безусловной  непознаваемости  его  цели?  Если
требовать  определенного  и  адекватного   представления   об  окончательном
состоянии человечества, представления конкретного и  реального, то, конечно,
оно никому не доступно,-  и не столько по ограниченности ума  человеческого,
сколько потому, что самое понятие _абсолютно  окончательного_ состояния, как
заключения  _временного_ процесса,- содержит в себе  _логические_ трудности,
едва ли  устранимые.  Но  ведь такое  невозможное представление о немыслимом
предмете ни  к  чему и не нужно.  Для сознательного участия  в  историческом
процессе совершенно достаточно общего понятия о  его направлении, достаточно
иметь  идеальное  представление  о  той, говоря математически,  _предельной_
величине,  к  которой  несомненно  и  непрерывно  приближаются  _переменные_
величины человеческого  прогресса,  хотя по природе вещей никогда  не  могут
совпасть с нею. А об этом идеальном пределе, к которому _реально_  двигается
история,  всякий,  не исключая и эстетического сепаратиста,  может  получить
совершенно ясное понятие,  если  только  он  обратится за  указаниями  не  к
предвзятым  мнениям и дурным  инстинктам, а  к  тем  выводам из исторических
фактов, за которые ручается разум и свидетельствует совесть.
     Несмотря на все  колебания и зигзаги прогресса,  несмотря  на  нынешнее
обострение  милитаризма,  национализма, антисемитизма, динамизма  и проч., и
проч., все-таки остается несомненным, что _равнодействующая_ истории идет от
людо-

     61

     едства к человеколюбию, от  бесправия к справедливости и от враждебного
разобщения частных групп к _всеобщей солидарности_. Доказывать это - значило
бы  излагать  сравнительный  курс  всеобщей  истории. Но  для добросовестных
пессимистов,  смущаемых ретроградными явлениями настоящей  эпохи, достаточно
будет напомнить, что  самые эти явления ясно  показывают  бесповоротную силу
общего исторического движения {3}.
     Вот два примера из совершенно различных областей, но приводящие к одной
и той  же морали. Явился в  Германии талантливый  писатель {4} (к сожалению,
оказавшийся душевнобольным), который  стал  проповедовать,  что  сострадание
есть   чувство   низкое,   недостойное   уважающего   себя   человека;   что
нравственность  годится  только для рабских натур;  что  человечества нет, а
есть  господа  и рабы,  полубоги  и  полускоты, что первым  все позволено, а
вторые обязаны служить  орудием для  первых и т. п.  И что  же? Эти идеи,  в
которые некогда верили и которыми жили подданные египетских фараонов и царей
ассирийских,- идеи, за которые еще и теперь из последних сил бьются Беганзин
в Дагомее и Лобэнгула в земле Матэбельской {5},-  они были встречены в нашей
Европе  как что-то необыкновенное оригинальное и  свежее и  в этом  качестве
повсюду имели grand succes de surprise*. He доказывает ли это, что мы успели
не  только пережить, а  даже  забыть  то, чем жили наши предки,  так  что их
миросозерцание получило  для нас  прелесть новизны? А что подобное никогда и
нигде  не  предусмотренное воскрешение  мертвых  идей вовсе не  страшно  для
живых,- это видно уже из одного фактического соображения: кроме двух классов
людей,  упоминаемых  Ницше,-  гордых  господ  и  смиренных  рабов,-  повсюду
развился еще третий - рабов  несмиренных, т. е. переставших быть рабами,- и,
благодаря  распространению книгопечатания и  множеству  других  неизбежных и
неотвратимых  зол,  этот  третий  класс  (который  не  ограничивается  одним
tiers-etat**)  так  разросся, что  уже почти поглотил  два другие. Вернуться
добровольно  к  смирению  и  рабской покорности  эти люди не  имеют никакого
намерения, а  принудить их  некому и нечем,- по крайней мере, до  пришествия
антихриста  и пророка  его  с  ложными чудесами  и  знамениями;  да  и  этой
последней  замаскированной  реакции   дагомейских   идеалов  хватит   только
ненадолго.
     Второй пример того, как реакционные явления свиде-
     __________
     * Неожиданный большой успех (фр.).- Ред.
     ** Третье сословие (фр.).- Ред.

     62

     тельствуют об  истинном прогрессе,- это характер нынешнего милитаризма:
при   таких  огромных  вооружениях   и  при  таком  чрезвычайном  обострении
национального  соперничества  и  вражды  -  такая  небывалая нерешительность
начать  войну!  Всякий  невольно  чувствует  и  понимает,  что  при нынешней
всесторонней _связности_  между различными частями  человечества  невозможно
будет локализовать вооруженного столкновения и что небывалая громадность сил
по  численности войск и смертоносности  вооружений представит войну  во всем
ее,  еще   никогда  прежде  не  виданном,  ужасе  и  сделает  нравственно  и
материально невозможным ее повторение. Значит,  одно из двух:  или, несмотря
на весь  милитаризм,  война все-таки не начнется, или  же  если начнется, то
будет _последнею_. Милитаризм съест войну. Вооруженные политические  усобицы
между нациями неизбежно прекратятся, как  прекратились постоянные усобицы их
между отдельными внутри стран областями и городами.
     Местная история показывает,  как здесь или там тяжелыми,  запутанными и
нередко  кривыми  путями  собиралась  земля  вокруг  народных вождей, и  как
мало-помалу росло и развивалось национальное сознание. Но и всеобщая история
также показывает нам, как еще  более трудными и  сложными путями _собирается
вся  земля_,  целое  человечество  вокруг  невидимого,  но  могучего  центра
христианской культуры и как, несмотря  ни на какие препятствия, все растет и
крепнет сознание  всемирного единства  и  солидарности.  Эту  аналогию между
национальным  и  всемирным "собиранием земли"  можно  было  бы провести  еще
дальше, но я ограничиваюсь только очевидными и бесспорными чертами.
     Итак, у истории  (а следовательно, и у  всего  мирового  процесса) есть
цель,  которую мы  несомненно  знаем,-  цель  всеобъемлющая и  вместе с  тем
достаточно  определенная для того, чтобы  мы могли сознательно участвовать в
ее достижении; ибо относительно всякой идеи, всякого чувства и всякого  дела
человеческого всегда можно по  разуму  и совести решить, согласно  ли  оно с
идеалом всеобщей  солидарности  или противоречит ему,  направлено  ли  оно к
осуществлению истинного всеединства* или  противоречит  ему. А если  так, то
где же право для какой-нибудь человеческой
     _________
     * Я называю истинным,  или положительным, всеединством такое, в котором
единое существует не за счет всех или  в ущерб им, а в пользу всех.  Ложное,
отрицательное  единство подавляет или поглощает входящие  в  него элементы и
само  оказывается, таким  образом, _пустотою_; истинное единство сохраняет и
усиливает свои элементы, осуществляясь в них как _полнота_ бытия.

     63

     деятельности  отделяться  от   общего  движения,  замыкаться   в  себе,
объявлять себя  своею собственною  и единственною целью? И  в частности, где
права эстетического  сепаратизма? Нет:  искусство не  для  искусства, а  для
осуществления той полноты жизни, которая необходимо включает в себя и особый
элемент  искусства  -  красоту, но включает  не как что-нибудь  отдельное  и
самодовлеющее,  а  в  существенной  и внутренней  связи  со  всем  остальным
содержанием жизни.
     Отвергнуть  фантастическое отчуждение  красоты  и  искусства от  общего
движения мировой жизни, признать, что художественная деятельность не имеет в
себе  самой какого-то особого высшего предмета,  а лишь _по-своему_,  своими
средствами  служит общей  жизненной  цели  человечества,- вот  первый  шаг к
истинной положительной  эстетике. Этот шаг в русской литературе сделан около
сорока лет тому  назад  автором  эстетического трактата,  который  (вместе с
другими,  менее  важными, но  также не лишенными  интереса  этюдами того  же
писателя) весьма кстати перепечатан был именно теперь -  ввиду возрождения у
нас  эстетического  сепаратизма.  Желая  указать  положительное  значение  и
заслугу этого старого, но не устаревшего трактата, я вовсе не закрываю глаза
ни на многие  его частные недостатки, ни на  общую неполноту представляемого
им воззрения.  В свое  время  многие были  уверены, что автор  "Эстетических
отношений  искусства  к действительности"  сказал  последнее  слово  в  этой
области {6}. Я так далек от подобной мысли, что утверждаю как раз  обратное:
он сказал вовсе не последнее, а только _первое_ слово истинной  эстетики. Но
я считаю несправедливым от сделавшего нечто требовать,  чтобы он сделал все,
и думаю,  что неизбежная недостаточность первого шага сама собою устранится,
когда будут сделаны дальнейшие шаги.



     Если наш автор подчиняет искусство действительности, то,  конечно, не в
том  смысле,  в каком иные современные ему  писатели  объявляли, что "сапоги
важнее Шекспира". Он утверждает  только, что _красота_ действительной  жизни
выше красоты  созданий художественной фантазии*.  Вместе с тем он отстаивает
реальность  красоты против  гегельянской эстетики,  для  которой  прекрасное
"является только призраком", проистекающим от непроницательности взгляда, не
просветленного философским мышлением, перед которым
     ___________
     *  "Эстетика  и  поэзия"  ("Современник",  1854-1861),  издание  М.  Н.
Чернышевского. СПб., 1893, стр. 81.

     64

     исчезает кажущаяся  полнота проявления идеи в отдельном предмете (т. е.
красота),  так что "чем выше  развито мышление, тем более исчезает перед ним
прекрасное,  и, наконец, для вполне развитого мышления есть только истинное,
а прекрасного нет"*.
     В   противоположность   такому   взгляду  наш  автор  признает  красоту
существенным   свойством  действительных  предметов  и  настаивает   на   ее
фактической реальности  -  не для  человека  только, но  и в природе, и  для
природы. "Понимая прекрасное как  полноту жизни,  мы  должны будем признать,
что стремление  к жизни, проникающее всю природу, есть вместе и стремление к
произведению прекрасного. Если мы должны вообще видеть в природе не  цели, а
только результаты,  и  потому не  можем назвать красоту целью природы, то не
можем  не  назвать  ее  существенным  результатом,  к  произведению которого
направлены   силы   природы.  Непреднамеренность,  бессознательность   этого
направления  нисколько  не  мешает  его  реальности,  как  бессознательность
геометрического   стремления  в   пчеле,  бессознательность  к  симметрии  в
растительной силе нисколько не  мешает  правильности  шестигранного строения
ячеек сота, симметрии двух половин листа"**.
     Значительную   часть   своего   трактата  автор   посвятил   подробному
доказательству  той  мысли,   "что   произведение  искусства   может   иметь
преимущество перед действительностью разве в  двух-трех ничтожных отношениях
и   по   необходимости  остается  далеко  ниже  ее   в  существенных   своих
качествах"***. В  этой обширной аргументации (стр. 38-81) много наивного (не
нужно  забывать,  что  это  -  юношеская  диссертация),  иные  спорные  вещи
голословно утверждаются,  а другие,  бесспорные, доказываются с  педантичною
полнотою;  но все эти  недостатки и излишества  не должны  закрывать от  нас
того, что доказываемая мысль _верна_,- до такой степени верна, что читатель,
недовольный  пространною  прозой  автора,  может  найти  краткое, но  точное
выражение  того  же   самого  воззрения  на  противоположном  полюсе   нашей
литературы в следующем стихотворении Фета:

     Кому венец: богине ль красоты,
     _Иль в зеркале ее изображенью_?
     _________________
     *  Там  же, стр. 2-3. В  этих  словах гегельянская  точка зрения  более
"выводится  на  свежую  воду", нежели просто  излагается; но  сущность  дела
передана совершенно верно.
     ** Там же, стр. 42-43.
     *** Там же, стр. 80.

     65

     Поэт смущен, когда дивишься ты
     Богатому его воображенью.
     Не я, мой друг, а Божий мир богат:
     В пылинке он лелеет _жизнь_ и множит,
     И что один твой выражает взгляд,
     Того поэт пересказать не может {7}.

     Но  если  так, то  в  чем  же значенье  и задача  искусства?  Наш автор
подходит к этому вопросу с настоящей стороны. Опровергнув  то мнение,  будто
художество создает  совершенную  красоту, какой  нет в действительности,  он
замечает:  "В  произведениях  искусства   нет  совершенства;  кто  недоволен
действительною  красотою, тот еще  меньше  может  удовлетвориться  красотою,
создаваемою  искусством.   Итак,  невозможно   согласиться   с  обыкновенным
объяснением значения  искусства;  но в этом  объяснении есть намеки, которые
могут быть названы справедливыми, если будут истолкованы надлежащим образом.
Человек  не удовлетворяется прекрасным в  действительности,  ему мало  этого
прекрасного -  вот  в чем сущность  и  правдивость обыкновенного объяснения,
которая, будучи ложно понимаема сама, нуждается в объяснении"*.
     Собственное объяснение автора неудовлетворительно, и я не  буду  на нем
останавливаться.  Я  не стану  также защищать  все те  17  тезисов, которыми
заканчивается  его  диссертация.  Главное  ее  содержание  сводится  к  двух
положениям:   1)   существующее   искусство   есть   лишь  слабый   суррогат
действительности, и  2)  красота в природе  имеет объективную реальность,- и
_эти_ тезисы _останутся_. Их  утверждение в трактате,  стесненное  пределами
особого   философского   кругозора  автора  (он  был   в  то  время  крайним
приверженцем Фейербаха), не  разрешает, а только ставит настоящую задачу; но
верная постановка  есть первый  шаг к разрешению. Только  на  основании этих
истин (объективность красоты и недостаточность искусства), а никак  не  чрез
возвращение  к  артистическому  дилетантизму,   возможна  будет   дальнейшая
плодотворная   работа   в   области   эстетики,   которая   должна   связать
художественное творчество с высшими целями человеческой жизни.
     ___________
     * Там же, стр. 89.

     66



     Впервые напечатана в "Вестнике Европы", 1894, No 1, с. 294-302.
     Основное  содержание работы  Соловьев  определил  в  письме  известному
публицисту К. К. Арсеньеву:  "...защищаю известный Вам, вероятно, трактат об
отношениях искусства к действительности - это дает некоторый интерес статье"
(Письма, 2, 89). Редактору "Вестника Европы" Стасюлевичу Соловьев сообщил об
обстоятельствах, вызвавших  появление  статьи: "Ее  очень  удобно  связать с
недавними  эстетическими толками...  к тому же в ней есть  нечто  специально
приятное для нашего приятеля А.  Н. Пыпина,  именно некоторое заступничество
за Чернышевского  против Боборыкина,  который недавно боборыкнул покойного в
нашем московском философ-

     388

     ском  журнале" (Письма, 1,  114). В 1893 г. был издан сборник статей Н.
Г. Чернышевского, и имя, долго находившееся под запретом, вновь появилось на
страницах  русской  печати.   Редакцией  "Вестника   Европы",   куда  входил
двоюродный   брат  Чернышевского  Пыпин,  статья  Соловьева  понималась  как
признание заслуг  публициста-шестидесятника в создании "истинной эстетики" и
как  выступление  против  новейших   последователей  теории  "искусства  для
искусства". При таком подходе, усвоенном и русскими читателями, эстетические
воззрения  самого  Соловьева  отходили  на  второй  план,  стушевывалось  их
принципиальное отличие от взглядов Чернышевского.
     {1}  Под "реакцией  в  пользу  "чистого"  искусства"  Соловьев разумеет
выступления  П. Д. Боборыкина  (Боборыкин П. Д. "Красота, жизнь и творчество
//  Вопросы  философии и психологии.  1893. No  1,  2)  и С. М.  Волконского
(Волконский С. М. Искусство и нравственность // Вестник Европы, 1893. No 4),
которые  послужили  непосредственным  поводом  к  его  работе  над  статьей.
"Противоположная крайность" - писаревское  "разрушение эстетики", находившее
многочисленных последователей в демократической журналистике 1860-1880-х гг.
     {2} Неточная  цитата  из стихотворения А.  С. Пушкина "Я  памятник себе
воздвиг нерукотворный..." (1836).
     {3}  Здесь  Соловьев  разделяет   теорию   необратимости  исторического
прогресса, которую в иных случаях он резко и остроумно критиковал.
     {4} Речь идет о Фридрихе Ницше.
     {5} Неожиданно высокомерное отношение к африканским владетелям, которые
вели  упорную  борьбу  с  французскими  (Беганзин) и английскими (Лобенгула)
колонизаторами,   связано   у   Вл.   Соловьева  с   глубоко   укоренившимся
европоцентризмом.
     {6} Первое издание магистерской диссертации Н. Г. Чернышевского вышло в
1855 г.
     {7}  А. А. Фет, "Кому венец: богине  ль красоты..." (1865). Курсив  Вл.
Соловьева.

     389

Популярность: 31, Last-modified: Tue, 28 Aug 2001 17:53:00 GMT