Книгу можно купить в : Biblion.Ru 85р.


---------------------------------------------------------------
     Текст  подготовлен  для   некоммерческого  распространения.   OCR:   С.
Виницкий.
--------



     Вот уже полгода моя машинка упорно молчит, как партизанка. Слова из нее
не вышибешь. Что  случилось?  И вдруг я  подумал,  что Россия потеряла сюжет
своего существования, и поэтому я не знаю, о чем писать. И никто не знает, о
чем писать. Пишут только  те,  кто не  знает о том, что они  не знают, о чем
писать.
     Впрочем, был  у  меня  хороший сюжет.  Но  не пишется. По крайней мере,
попробую  пересказать его.  Мы  с  товарищем  поднялись  в  горы и  зашли  в
чегемские  леса, якобы охотиться на крупную дичь. Когда  мы входили  в  лес,
старая  ворона нехотя, с криком, похожим  на оханье, слетела с  ветки дуба и
тяжело проковыляла по воздуху, опираясь на крылья, как на костыли.
     Я подумал, что это плохое предзнаменование. Мы целый день проплутали по
лесу и никакой крупной дичи  не встретили: ни кабана, ни косули, ни медведя.
Впрочем, с медведем  мы  и не жаждали встретиться. Только один раз на лесной
лужайке промелькнул серый зайчишка. Нам в голову не пришло стрелять в  него.
Правда, мы  чуть  не пристрелили заблудшего колхозного  быка, но он  вовремя
высунул из кустов  голову и с обидчивым недоумением посмотрел на наши ружья,
направленные на него, словно  хотел сказать: ребята, вы что, совсем спятили?
Мы стыдливо опустили карабины в знак того, что не совсем спятили.
     Мы  плутали в  чегемских джунглях.  Разрывать  сплетения  лиан  в  лесу
оказалось   легче,  чем  разрывать  сплетения   сплетен   в  городе.  Долгие
безуспешные   поиски  мясной   добычи  все  чаще   и  чаще  склоняли  нас  к
вегетарианской еде: орехи, лавровишня, черника.
     К вечеру  вы вышли  на окраину Чегема. Здесь в полном  одиночестве жила
последняя хуторянка  Чегема.  Звали ее Маница. Изредка она приезжала в город
продавать сыр, орехи, муку. В городе жила ее старшая замужняя дочь. Там же в
сельскохозяйственном  институте учился ее  сын.  Я их всех знал.  Дети у нее
были от первого брака. Эта еще достаточно интересная женщина сорока с лишним
лет,  с  глазами,  затененными мохнатыми  ресницами, довольно полная  легкой
крестьянской  полнотой,  трижды выходила  замуж.  Мужчины, увлеченные  ею, с
рыцарской самоотверженностью вскарабкивались  на окраину Чегема, но, в конце
концов, не вынеся отдаленности от  людей  и не в  силах вступить  в диалог с
окружающей природой, уходили от нее,  низвергались, скатывались  вниз, звеня
рыцарскими доспехами, и,  встав на ноги, отряхивались  уже  внизу, в долине,
кишащей словоохотливыми дураками. Дочь усиленно зазывала ее в город, но  она
наотрез  отказывалась  там  жить, потому  что  считала  недопустимым  грехом
бросать дом деда. Все остальные ее братья и сестры  расселились  по долинным
деревням Абхазии.
     Встретила она  нас радушно. Она ввела нас в  обширную кухню, без особой
осторожности сунула  наши  карабины в  угол, где стояла метла, как бы указав
истинное место не стрелявшим ружьям. Она усадила нас у жарко горящего очага.
     В  красной юбке, в темной  кофточке  с оголенными, сильными,  красивыми
руками, она весь вечер легко носилась по кухне и рассказывала о своей жизни,
то просеивая муку и равномерно шлепая ладонями по  ситу, то воинственно меся
мамалыгу мамалыжной лопаточкой,  то размалывая фасоль в чугунке, придвинутом
к  огню, вращая  мутовку между  ладонями. Наконец,  она зарезала  курицу,  с
необыкновенной  быстротой  общипала ее, промыла внутренности  и,  насадив на
вертел, присела к огню. Она поворачивала  вертел, временами отворачиваясь от
огня и с улыбкой,  далеко идущей улыбкой, поглядывая на нас, как бы находя в
наших охотничьих  поползновениях много  скрытого юмора.  Если бы  мы взяли в
руки свои  карабины,  получилось  бы  нечто  вроде "Фазан  на  вертеле после
удачной  охоты"  --  картина  совершенно неизвестного художника.  Потом  она
разложила свой горячий  ужин на низеньком столике, достала откуда-то бутылку
чачи, обильно разливая нам и попивая сама.
     Весело  удивляясь  по  поводу  своих  сбежавших  мужей,  она  задумчиво
проговорила:
     -- Воняет от меня, что ли?
     Так, конечно, могла сказать  только уверенная в себе  женщина. Как и  у
всякой женщины,  у нее тоже количество улыбок  зависело от  качества  зубов.
Зубы  у  нее  были  превосходные.  Но  кроме  этого,  как я  потом убедился,
уверенность   в  правильности  своей   жизни   поддерживала  в  ней  хорошее
настроение.
     -- Не скучаешь здесь одна? -- спросил я.
     -- Да откуда у меня время скучать, -- улыбнулась она, -- у меня коровы,
свинья,  куры, огород,  поле. Не  успеешь оглянуться -- уже вечер.  Вот  так
забредут нежданные гости -- для меня праздник.
     Ее дом приглянулся жителю местечка Наа. Это  сравнительно  недалеко. Он
несколько  раз  подбивал  ее продать ему дом,  с  тем, чтобы разобрать его и
вывезти к себе. Обширный каштановый дом был еще крепок. Она отказывалась. Он
все набавлял и набавлял цену, но она упорно отказывалась. Вероятно, он знал,
что дочь усиленно зазывает ее в город. Наконец,  видимо, чтобы испугать  ее,
он сказал, что спалит дом: ни тебе, ни мне.
     --  А  я  ему ответила,  --  с хохотом  сообщила  она  нам, -- если  ты
подожжешь мой дом,  а я буду  внутри, то я  из  него не выйду. А  если  буду
снаружи, то  войду в него, и все узнают, что ты убийца. И он понял, что дело
плохо. Отступился.
     И  дочь,  и  зять  умоляли ее  переехать в  город,  по-видимому, не без
расчета. Что она будет помогать им с детьми. У них было трое детей. Но и они
не добились ее согласия.
     -- Я им помогаю всякой снедью, -- сказала она, -- но жить там не хочу.
     Даже сам чегемский колхоз  с его главной усадьбой располагался  от  нее
километрах  в  пяти. Ей  выделили недалеко  от  ее  дома  небольшую табачную
плантацию, где она мотыжила табак, потом ломала, потом нанизывала на шнуры в
табачном сарае  и сама, что нелегко, выволакивала оттуда  сушильные  рамы на
солнце.
     Один из жителей Чегема, у которого женился сын, семья  разрослась и уже
не  вмещалась в его  маленьком  домике,  предложил  ей  поменяться домами  с
приплатой, но она и ему отказала.
     -- Мой дом в центре Чегема! В центре! В центре! --  со  смехом крикнула
она,  передразнивая его голос. --  Можно подумать,  что центр Чегема  -- это
центр Москвы!
     Житель центра  Чегема  так, видимо, и остался  в  великом недоумении по
поводу  ее  отказа  приблизиться к  цивилизации. И  все  дивились  --  да не
приколдована ли она к этому дому?!
     А сын ее,  живший  в городе, оказывается, стал  баловаться наркотиками,
его за этим занятием застукала милиция и арестовала. Кроме того, что он  сам
был под кайфом, в кармане у него нашли еще две-три порции наркотиков. Сестра
его прибежала ко мне вся в слезах и  чуть ли не на коленях умоляла спасти ее
брата, взять его на поруки.  В  милиции ей  подсказали,  что такое возможно.
Преодолев  свое отвращение  просить  что-либо у начальства,  я скрепя сердце
отправился в милицию. Беря его на поруки, я  сказал начальнику милиции,  что
это  случайность, что он исключительно любознательный молодой человек и  уже
всю  мою  библиотеку  перечитал.  Более  правдоподобного  вранья  я  не  мог
придумать.
     -- Вы хотите сказать,  что он и от книг кайф ловил, -- иронично заметил
начальник, но отпустил его.
     Я  думаю,   не   столько   мое   вмешательство  сыграло  роль,  сколько
переполненные  камеры. Видно, он еще не слишком далеко зашел в  привыкании к
наркотикам,  тьфу-тьфу  не  сглазить,  пока,  насколько  я  знаю,  здоров  и
держится. Сестра предупредила меня, что матери о случае с наркотиками нельзя
говорить. Я и так не собирался с ней об этом говорить, кстати, я точно знал,
что  он  после института не собирается возвращаться в Чегем. Но знала ли  об
этом его мать? Я не осмелился спросить.
     -- Как подумаю, что дедушкин дом опустеет, -- сказала она, -- так мне и
жить не хочется. Хоть в Кремль меня посадите, как Сталина,  жить не хочется.
Зачем  же  надо было  дедушке  сто  лет  назад подыматься сюда, строить дом,
плодить детей и скот, если жизнь здесь должна  кончиться. Нет, пока я  жива,
жизнь здесь не остановится. Я знаю, что дедушка на том свете доволен мной.
     -- А ты веришь, что там что-то есть? -- спросил я.
     --  Конечно, -- твердо ответила она,  -- иначе бы я не чувствовала, что
дедушка доволен мной.
     -- А если весь Чегем переселится в долину? -- спросил я.
     -- Пусть переселяется, --  пожала  она плечами, -- я их  и так почти не
вижу. Сама себе буду и председателем, и кумхозницей.
     Она рассмеялась, легко вскочила на ноги, сгребла со стола остатки ужина
в миску и вышла из кухни кормить собаку.
     Слышно  было  за дверью, как собака смачно хрустит  костями,  а хозяйка
насмешливо приговаривает:
     -- Да не спеши... Подавишься, дура...
     После  этого она  с  керосиновой лампой  в  руке  повела нас в горницу,
указала  на  кровати, пожелала  спокойной  ночи  и с  лампой,  озарявшей  ее
моложавое лицо, ушла в свою комнату.
     Через минуту вдруг оттуда раздался ее тихий,  но долгий смех. Что-то ее
очень смешило, и она явно не могла удержаться.
     -- Что случилось? -- не удержался и я.
     --  Да ничего, --  ответила она, --  вспомнила свою  корову. Когда я ее
дою, она иногда  норовит спрятать молоко  для теленка.  Сегодня, когда  я ее
доила, она спрятала молоко и сразу же обернулась на меня, мол, догадалась я,
что она спрятала молоко, или поверила, что оно кончилось. Хитрющая! Сразу же
оглянулась!
     Она дунула в лампу, и свет под дверями исчез.
     --  Господи,  не забывай о  нас! --  проговорила она,  как  бы  любовно
напоминая Богу о его некоторой рассеянности.
     Все  стихло. Я  лежал,  прислушиваясь  к задумчивым  шорохам  и скрипам
ночного деревянного дома. В эту ночь я долго не спал. И мне было хорошо, что
я  видел  счастливую  женщину.  Она была счастлива, потому что ясно знала  и
следовала сюжету своего существования.
     Я  видел  десятки, а на всю страну их миллионы, несчастных  людей. Одни
несчастны из-за своей бедности и боязни стать еще бедней,  другие  несчастны
потому, что разбогатели, но боятся, что не смогут усторожить свое богатство,
третьи  несчастны  оттого, что просто не знают, для чего жить, и  все вместе
несчастны оттого, что будущее страшит их хаосом жестокой бессмысленности.
     Сюжет существования важнее  всяких экономических  законов, вернее, сами
экономические  законы  могут  работать  только тогда, когда у человека  есть
сюжет существования.
     Если вкладчики перестают верить в сюжет  существования  банка  --  банк
лопается. Если граждане страны не улавливают сюжет существования государства
-- оно разваливается. Дайте сюжет! Дайте сюжет!
     Вот он есть у этой женщины, и она счастлива, несмотря ни на что.

--------


     Это было,  как теперь кажется, в далекие-предалекие времена, когда наша
страна  была  едина. Я  был  в командировке в одном  маленьком казахстанском
городке.  Я  получил  номер  в местной  гостинице.  Туда же поместили одного
молодого журналиста из Москвы.
     Вечером  мы встретились. Это  был  стройный  парень с  приятным русским
лицом, но столь пижонски одетый,  что здесь, в азиатской глубинке, мог  быть
принят за иностранца.
     Узнав,  что я  писатель  (в  те  времена  все журналисты мечтали  стать
писателями), он сказал,  что у него есть  повесть и он хотел бы показать мне
ее на отзыв.
     -- Хорошо,  -- вздохнул я несколько облегченно, узнав,  что повесть он,
слава Богу, не возит с собой.  Была смутная надежда, что в  Москве мы, может
быть, не пересечемся.  К  этому времени  своей жизни я приустал от рукописей
начинающих писателей. Они сперва почти на коленях умоляют прочесть их опусы.
Но  потом,  когда дело  доходит  до серьезных  замечаний,  начинают  яростно
отстаивать  свою правоту.  Какого  же черта, если  ты  так  уверен  в  своей
правоте, ты так жадно стремился показать свою рукопись на отзыв?
     Когда  мы  уже  собирались  ложиться спать,  я  вдруг заметил, что  мой
спутник  сильно  заволновался.  Дело  в  том,  что  в  нашем  номере  стояла
обыкновенная  железная  кровать  и   совершенно  необыкновенная,  деревянная
кровать, которую правильней  была бы  назвать байским ложем.  Кровать как бы
символизировала   необъятность  степных   просторов,   необъятность   власти
возлегающего   на  ней,  а  также   обладала  возможностью,  если  придется,
разместить на ней небольшой гарем походного типа.
     Мой  спутник бросал взгляды то на одну кровать, то на другую. Я  понял,
что неравноценность кроватей сейчас привела его в неожиданное волнение.
     Это меня неприятно  удивило. Я был лет на пятнадцать старше  его, и мне
казалось естественным,  что в лучшую  кровать должен лечь  я. Но  он  так не
думал.
     -- Как же мы будем делить кровати? -- спросил он у меня.
     -- Мне совершенно все равно, -- ответил я ему, -- хотите -- ложитесь на
байскую кровать.
     -- Но  как же так, --  возразил он, -- это будет несправедливо. Давайте
кинем монету и решим, кому достанется деревянная кровать.
     -- Не надо  никакой монеты, -- ответил я ему, уже начиная  раздеваться,
-- мне вполне удобно спать и на этой кровати.
     --  Постойте!  Постойте! -- взволнованно перебил он меня. --  Вы как-то
ставите меня  в унизительное положение. Давайте кинем  монету!  Кто  угадает
"орла"  или "решку", тот  и будет спать на деревянной кровати.  Почему вы не
хотите разыграть по справедливости эту кровать?
     -- Мне все равно, --  сказал  я, продолжая раздеваться, -- поэтому я не
хочу разыгрывать эту байскую кровать.
     -- Вы что, борец против номенклатурных привилегий? -- осторожно спросил
он у меня без тени юмора.
     -- Никакой  я  не  борец,  --  сказал  я,  уже  ныряя  под  одеяло,  --
раздевайтесь и гасите свет.
     --  Странный  вы  человек,  --  заметил   он  и  стал  очень  аккуратно
раздеваться, разглаживая складки брюк и рубашки, -- почему вы не захотели по
справедливости разыграть эту деревянную кровать?
     Теперь  я  заметил,  что  нижнее белье,  трусы  и  майка,  были  у него
европейские, фирменные. Пижонство его отнюдь не было поверхностным.
     -- Не хочу, и все, -- сказал я, давая знать, что этот спор мне надоел.
     Он промолчал, но, перед тем как гасить свет, бросил внимательный взгляд
в сторону  байской  кровати, чтобы, вероятно,  в темноте  не заблудиться. Но
заблудиться  было  невозможно, кровать  эта  занимала полномера. Наконец  он
погасил свет и улегся. Вдруг он тяжело вздохнул.
     --  Я  как-то чувствую,  что вы  меня  унизили,  хотя,  может  быть,  и
невольно, -- сказал он.
     -- Ничего я вас не унизил, -- ответил я, -- спите спокойно.
     -- Но почему же вы не захотели разыграть кровать? -- недоуменно спросил
он. -- Было бы все по справедливости. Кому повезло, тот и лег в нее.
     -- Я этому не придаю никакого значения, -- сказал я. Кроватям я в самом
деле не  придавал  значения,  но то, что он не понял --  надо было  старшему
уступить деревянную кровать, было неприятно.
     -- Вот именно в том, что вы якобы не придаете этому  никакого значения,
есть что-то оскорбительное для меня. Получается, что  я стремлюсь к роскоши,
а вы своим аскетизмом презираете меня. Честно признайтесь, презираете?
     Он замер.
     -- Ничего я вас не презираю, --  ответил я бесчестно, потому что именно
в этот миг почувствовал легкий позыв презрения, -- спите спокойно.
     Некоторое время он молчал, но потом снова заговорил.
     --  Как раз теперь-то я  не  могу спать  спокойно, -- сказал  он, --  я
чувствую себя  униженным.  Но  почему, почему  вам  не захотелось  разыграть
деревянную кровать? Это даже интересно. Может, вы противник азартных игр? Но
это ведь не азартная игра. Мы бы всего один раз подкинули монету.
     -- Никакой  я не  противник  азартных  игр,  -- сказал  я  и  почему-то
добавил: -- Хотя это меня давно не занимает. Вот в школе, играя на деньги, я
тысячу раз подкидывал монету. Даже знал некоторые закономерности ее падения.
     Это было  правдой,  но  говорить об  этом  было  глупо.  Иногда хочется
похвастаться тем, что ты хуже, чем кажешься.
     -- Какие? -- оживился он.
     --  Если  монета,  --  стал  разъяснять  я,  --  скажем, "орлом"  вверх
подкидывается и достаточнв  много кружится, то есть подкидывается достаточно
высоко, она, как правило, падает на "орла".
     -- Не может быть! -- воскликнул он восторженно. Боже, подумал я, почему
я ему об этом говорю, тем более уже где-то писал об этом. Глупо! Глупо!
     -- Не может быть! -- азартно повторил он. Но меня уже заносило.
     --  Так  подсказывает мой детский опыт,  --  почему-то  уточнил я  ради
никому  не нужной объективности, -- но это при условии, что земля достаточно
ровная и сырая.  То  есть,  монета  не  отскакивает. Более того, чем  мельче
монета, тем точней она ложится. Точнее всего ложится копейка.
     --  Но почему?! --  воскликнул  он,  как  дикарь,  узнавший, что  Земля
кружится.
     -- Чем  меньше по размеру монета, -- продолжал я делиться своим опытом,
-- тем больше кругов она успевает сделать, отскакивая от пальца. Чем  больше
кругов она успевает сделать,  тем больше шансов, что она ляжет на землю так,
как лежала на большом пальце.
     -- При чем тут большой палец? -- спросил он.
     -- В наше время, --  сказал я тоном  старожила, -- монету  подкидывали,
положив ее на большой палец, упертый в указательный. А потом с силой большой
палец сдергивали с указательного, и монета, кружась, летела вверх.
     -- А-а, понял! -- сказал он. -- Можно, я сейчас включу свет и попробую?
     --  Нельзя, -- твердо ответил я на правах  знатока, -- здесь деревянный
пол. Монета будет отскакивать.
     --  Завтра  попробую на земле, -- сказал он благостно, -- но  ведь  еще
лежит снег.
     -- Еще  лучше,  --  обнадежил  я  его,  --  в  снегу  монета совсем  не
отскакивает.
     Он замолчал. Освободившись от  всех своих знаний по части азартных игр,
я стал засыпать. Но он опять заговорил.
     -- Я понял, в чем дело, -- сказал он, -- у вас иерархическое кавказское
сознание. А  у меня европейское. Для  вас очевидно:  раз  вы старше меня,  я
должен  был уступить  вам  деревянную кровать.  А  у меня,  как  у  человека
европейского  сознания,  главное --  равенство шансов. Вот  где  столкнулись
Восток и Запад!
     -- Никто ни  с чем не столкнулся,  -- ответил я, сдерживая раздражение,
-- то  преимущество  возрасту,  которое исповедует  Восток,  есть  признание
преимущества  опыта,  уважение  к нему.  Равенство  шансов  справедливо  при
равенстве изначальных  условий.  Какое  равенство  шансов  между  бедняком и
богачом, если они  оба хотят  стать членами парламента?  Но у  меня  никаких
претензий к вашему байскому ложу, так что спите спокойно.
     -- Даже  в том,  что вы эту деревянную кровать называете байским ложем,
есть какое-то унижение для меня. Но вы меня достали! Я готов перейти на вашу
кровать. Давайте меняться. Я лягу на кровать байчонка!
     -- Это вы меня достали!  -- ответил я. -- Не хочу я вашу кровать! Спите
спокойно!
     -- Пожалуйста, перейдите! Признаю  свою  ошибку!  Вот  тогда я спокойно
усну.
     Переходить на его кровать было и глупо и неохота.
     -- Знаете, -- сказал  я, -- извините меня, но я не могу лечь в кровать,
где кто-то уже лежал.
     -- Что ж, вы считаете, что я болен какой-то  заразной болезнью, что ли?
-- спросил он. -- Вы меня опять унижаете!
     Вот зануда, подумал я.
     -- Что вы! -- воскликнул  я  при этом.  -- Просто я так  привык.  Спите
спокойно.
     --  Пожалуйста, переходите,  --  взмолился он,  -- каждый  возьмет свое
одеяло, подушку и простыню. Раз вы такой брезгливый.
     --  Да не  в этом дело, -- сказал я ему, стараясь быть  миролюбивым, --
успокойтесь. У меня нет ни малейшей претензии на вашу кровать.
     Он  помолчал, и я  слышал,  как  он  некоторое  время ворочался в своей
постели. Кровать несколько раз скрипнула.
     -- Не такая уж эта кровать  удобная, -- проворчал он, -- скрипит,  да и
пружины торчат.
     --  Уж  не  потому ли  вы так  стремитесь сменить ее? -- съехидничал я,
чувствуя, что он основательно перебил мне сон.
     -- Да  что вы! -- воскликнул он и даже привстал на постели. -- Просто я
понял свою ошибку. Вы намного старше меня, и я, конечно, должен был уступить
вам эту кровать. До чего же я невезучий человек!
     -- Не  придавайте  пустякам значения, -- сказал я, чувствуя, что  слова
мои падают в пустоту.
     Он   вздохнул   и   надолго  замолчал.   В  голове  у  меня  стало  все
затуманиваться. Днем я был в знаменитом целинном совхозе.  Директор  совхоза
почему-то решил показать  мне  своих лошадей. Возможно, он  каким-то образом
заранее предупредил объездчиков, а может быть, лошади вообще в  середине дня
перемещались в нашу сторону по голой, предвесенней, заснеженной целине.
     С  востока,  когда  мы  вышли  в  открытое  поле,  горизонт  чернел  от
движущихся в нашу сторону лошадей. И  это было странное, тревожное  зрелище.
Тогда  как  раз у  нас  были  сильно испорчены отношения с Китаем. Казалось,
тысячи  и  тысячи  всадников  мчатся  на  Россию.  Панмонголизм!  Жуть!  Мне
подумалось,  что  эта  чудовищная  лавина подомнет  нас, проскачет  по нашим
телам,  но директор  совхоза  и  два  бригадира,  сопровождавшие  его,  были
совершенно  спокойны.  И  я старался  не  выдавать  своего волнения. Кстати,
директор предупредил, что лошади дикие. Приятное предупреждение!
     Наконец, они нахлынули  на нас! Тысячи плещущих  грив, тысячи чмокающих
по весеннему снегу  копыт! Но  лошади,  мягко огибая нас, проскакивали мимо.
Показались два  объездчика. Они были верхом, и каждый воинственно  вздымал в
руке длинную палку, на конце которой была прикреплена большая кожаная петля.
     -- Зонненберг!  -- крикнул  директор одному из  них. -- Поймай вот  эту
рыжую!
     Тот,  которого,  странно для меня,  назвали  Зонненбергом, догнал рыжую
лошадь, лихо накинул ей на голову петлю  аркана  и остановился. Мы подошли к
лошади.  Это была все еще пышущая, малорослая лошадка, и я не понял,  почему
она   приглянулась  директору  Меня  больше  занимал   человек  с   фамилией
Зонненберг. Я вспомнил Бабеля: еврей на лошади -- это уже не еврей.
     В  самом деле Зонненберг и  его товарищ  оказались  ссыльными  немцами.
Неприятно  напоминало об  этом то, что директор  обращался  к  ним только по
фамилиям. Оказывается, в совхозе жили ссыльные немцы. Оба молодых объездчика
были немцами,  и  оба говорили  по-русски с  казахским акцентом.  Они  здесь
выросли.
     Шум чмокающих копыт и ржанье сотен лошадей  сейчас в  полусне звучали в
моей голове. Вдруг заарканенная лошадь повернула к нам голову и человеческим
голосом, при этом с казахским акцентом, завопила:
     -- Клопы!!!
     Я в ужасе привскочил с постели.
     -- Клопы! --  орал мой напарник по комнате. --  Только что меня  укусил
клоп! Конечно же, клопы в первую очередь заводятся в деревянных кроватях! О,
я дурак! О, восточная хитрость! Признайтесь честно, вы знали об этом,  когда
не захотели ложиться в деревянную кровать!
     --  Ничего  я  не знал! -- заорал я в  ответ.  --  Что  вы развопились!
Разбудите гостиницу!
     --  Плевал  я  на  гостиницу, --  вопил  он,  --  я  завтра  устрою  им
головомойку!
     Он выпрыгнул из кровати и зажег свет. После этого он решительно подошел
к  ней, отшвырнул одеяло и  стал тщательно  исследовать простыню. Но на  ней
клопов не оказалось. Он взялся  за одеяло и подушки. Долго рассматривал  их,
переворачивая в руках. Но и на них клопов не оказалось.
     -- Я  же не сошел с ума! -- теперь бормотал  он. --  Я точно помню, что
меня укусил клоп!
     Не  успокоившись на этом,  он  достал из  сумки  фонарик,  зажег  его и
тщательно  исследовал прозор между матрацем и деревянной оградой кровати. Но
и  там, видимо, не  было ни  клопов,  ни клопиных  гнезд. После этого  он не
поленился пошарить светом фонарика  под кроватью. Наконец слегка успокоился.
Привел в порядок кровать, положил фонарик  в  сумку и  погасил свет. Лег. Он
молча и  неподвижно лежал, как  бы подавленный наличием  укуса и отсутствием
клопов.
     -- Ах, вот в чем дело! --  вдруг воскликнул он.  --  У меня на боку был
прыщик! Я, неловко перевернувшись, содрал его, и мне со сна  показалось, что
меня укусил клоп! Теперь, слава Богу, все ясно. У вас случайно нет йода?
     -- Конечно, нет! -- сказал я.
     -- До  чего же я невезучий человек,  -- вздохнул он, -- я надеялся, что
вы  прочтете  мою  повесть,  на  которую я возлагаю большие  надежды в своей
одинокой жизни. Но теперь, после  истории с кроватью и тем более клопов, вы,
вероятно, не захотите читать мою повесть.
     Тут  я  понял,  что  все  наоборот.  Теперь, если  я  под тем или  иным
предлогом  попытаюсь уклониться  от чтения, он будет уверен, что все  дело в
кровати.
     -- Почему же, -- сказал  я с  фальшивым  энтузиазмом,  -- я прочту ее в
Москве!
     -- Может быть, и прочтете, -- ответил он задумчиво, -- но настроенность
против меня из-за этой кровати испортит ваше впечатление от повести.
     -- Ничего не  испортит, --  ответил  я, --  талант  всегда убедительней
автора.
     -- А автор неубедителен из-за этой кровати? -- настороженно спросил он.
     -- Нет, -- сказал я, -- талант убедительней любого автора.
     -- До чего же я невезучий человек, -- повторил он, -- я так рассчитывал
на свою повесть в своей одинокой жизни.
     -- А почему у вас такая одинокая жизнь? -- спросил я, скорее всего, для
того, чтобы отдалить его от мыслей о кровати.
     Он помолчал несколько секунд и сказал:
     -- От меня ушли жена и любовница.
     Это прозвучало так: меня  полностью разоружили. По его интонации как-то
получалось, что они ушли из одной точки.
     -- Кто ушел раньше, жена или любовница? -- поинтересовался я.
     -- Сперва  ушла  жена,  --  ответил он,  вздохнув,  -- а  за  ней почти
немедленно последовала любовница.
     -- Эти события как-то связаны? -- спросил я.
     --  Конечно! -- воскликнул он с жаром. -- Моя жена и моя любовница были
подругами со школьных времен. Я сначала был увлечен той, которая потом стала
моей  любовницей. Она была девушкой с тихим, кротким характером. А потом она
познакомила  меня  со своей  подругой.  Красавицей! У  нее  был  потрясающий
секстерьер. Я влюбился  в  нее и женился  на ней.  Она оказалась человеком с
невероятно  сильным  и вздорным  характером.  И тогда я по  закону контраста
сошелся с ее подругой, на которой раньше хотел жениться. К  этому времени  я
смертельно устал от жены и хотел, оставив ее, жениться на своей любовнице.
     --  А жену  сделать  любовницей?  --  спросил  я,  потому что  все  это
показалось мне смешным.
     -- Что  за чушь! -- возмутился он.  -- У  вас мания логизации! Просто я
хотел  развестись с женой. Я устал от ее вздорного и властного характера. Но
я знал, что у меня не хватит духу сказать, что я ее бросаю.
     Дело в  том, что я пьющий человек. Нет,  я не алкоголик, но свои двести
пятьдесят граммов  я каждый  день пил. И  я решил про  себя: потихоньку буду
пить все меньше и меньше, а потом совсем брошу.
     И уже  на основании этого достижения, поверив в себя, скажу жене, что я
с  ней  расстаюсь.  Иначе  она  меня  подавляла.  Это  невероятная  история!
Слушайте, у меня в  кейсе пол-литра коньяка. Давайте встанем и разопьем его.
Я вам все расскажу, и вы забудете про эту кровать.
     -- Нет, нет,  -- ответил я, --  ради Бога, не надо. Завтра выпьем.  Но,
судя по тому, что вы все еще пьете, первый этап у вас сорвался.
     -- До завтра еще надо дожить,  -- буркнул он мрачно. -- Да, первый этап
у меня сорвался по вине жены. Это потрясающая история. Я  в общих чертах вам
ее  расскажу, раз  вы  не хотите  выслушать  ее  со всеми  подробностями  за
бутылкой  коньяка. Неужели вы не хотите со мной выпить из-за этой несчастной
кровати? Будь она проклята!
     -- Да что вы! -- воскликнул я. -- Я о ней давно забыл!
     -- Так  я  и  поверил, -- заметил  он  скептически, --  но что  делать!
Слушайте дальше.
     И вот я стал все меньше и меньше пить. Я уже больше не покупал водки, а
допивал  оставшуюся  в  доме.  Я  чувствовал,  что побеждаю  свою  страсть к
алкоголю, и  во мне росла радостная уверенность в своих силах. С каждым днем
я пил  все меньше, примерно на десять граммов. Правда, изредка для передышки
я возвращался к своей норме, а потом продолжал уменьшать дозу.
     Я  уже выпил  все свои запасы водки. У меня она всегда была  в  запасе.
Потом стал  допивать из случайных бутылок, которые оставались после  гостей.
Жене я, конечно, ничего не говорил. Я хотел  поставить ее перед  неожиданным
фактом и сразить ее этим.  Она была уверена, что я никогда не  смогу бросить
пить.
     И  вдруг однажды  замечаю, что в одной из  бутылок, которую я опорожнил
накануне, почему-то осталось граммов сто водки. Что за черт! Я точно помнил,
что  именно эту бутылку  опорожнил накануне.  Я снова ее опорожнил, но вдруг
заподозрил жену, что она  тайком подливает водку. Да и в старых  графинах  и
бутылках, я  теперь вспомнил, как-то  подозрительно  много оставалось водки.
Через несколько дней я уже твердо знал, что она тайком подливает мне водку в
бутылки. Видно, она окончательно потеряла осторожность и через два дня снова
налила водку в ту же бутылку, на которой я ее заподозрил.
     Оказывается, жена догадалась, что если  я  брошу пить, то я и ее брошу!
Как  она  догадалась? Уму непостижимо. Правда, я  ей  однажды во время ссоры
сказал: "Вот брошу пить, тогда и поговорим!" Это я сказал незадолго до того,
как начал бороться с водкой. Но решение я уже тогда принял. И видно, она это
почувствовала в моем голосе. Это была женщина с потусторонней силой...
     Значит, я уверился, что она мне подливает водку. Но я еще не созрел для
того,  чтобы  совсем бросить пить и разойтись с ней. Что  делать? И тогда  я
решил ее  перехитрить:  буду  делать вид, что  пью по-прежнему, а  сам  буду
выливать часть водки  и  упорно  уменьшать  дозу.  Нелегко пьющему  человеку
выливать водку! Однако я своей рукой ее выливаю! Уже достижение!
     Но чтобы она ничего не заподозрила, каждый  день, когда она приходила с
работы, делаю  вид, что  я  слегка под кайфом.  Жена поглядывает на  меня  с
тонкой усмешкой,  мол, совсем  обалдел,  даже не  соображает, откуда берется
водка. И  вот мы живем  рядом, как  два  хищника,  пытаясь перехитрить  друг
друга. И вдруг, когда по моим расчетам мне оставалось пить всего неделю, она
бросает меня и уходит к этому дельцу!
     -- К какому дельцу!
     -- Ну, к своему любовнику!
     -- Так, значит, и у нее был любовник?
     -- Конечно! -- воскликнул он. --  Именно из-за этого негодяя я  и хотел
развестись.  Именно  из-за этого негодяя я и  сошелся с  ее бывшей  школьной
подругой. Но вы послушайте, что она сказала, уходя от меня! Она  сказала: "Я
окончательно убедилась,  что  ты  неисправимый пьяница и  поэтому  ухожу  от
тебя!" Уму непостижимо! А мне  оставалось всего  неделю,  чтобы окончательно
бросить пить! Я уже пил по пятьдесят граммов в день! Пятьдесят граммов!
     -- Вот вам и равенство шансов, -- сказал  я, -- вы  имели любовницу,  и
она имела любовника. Что ж тут обижаться!
     -- Какое там равенство шансов! -- воскликнул он. -- Мало того, что  она
ушла  сама. Вскоре после этого и любовница покинула меня. А я ведь собирался
на ней жениться!
     -- А почему она ушла?
     --  Думаю,  что из гордости, хотя  она была кроткая женщина. Но она  не
забывала, что ее подруга отбила меня  у нее. И она, зная, что я собираюсь на
ней жениться, думала, что  она  этим ей отомстит. Но какая месть, когда жена
сама ушла от меня.
     -- Все к лучшему, -- сказал я, уже жалея  его и пытаясь успокоить, -- и
хорошо, что вы не женились на своей любовнице. Она явно ненадежный человек.
     -- Да! Да!  Да!  -- радостно согласился  он.  -- В  самом  деле  все  к
лучшему! Я еще молодой! И у меня будет настоящая жена!
     --  Конечно, -- сказал  я,  --  но я одного не пойму.  Почему ваша жена
раньше не ушла к любовнику, а ушла только тогда, когда догадалась, что вы ее
сбираетесь бросить?
     -- Это кажется логичным, -- ответил он, -- но вы не знали мою жену. Ей,
красавице, было так  удобней. Быть замужем  за известным журналистом и иметь
любовника-дельца с большими деньгами. Но когда она догадалась, что, несмотря
на все ее ухищрения с водкой, я ее  могу бросить, она  ушла к нему. Ей никак
не хотелось признать себя побежденной. И вот теперь я в полном одиночестве.
     Он помолчал, а потом вдруг добавил;
     --  Мне так неудобно  перед вами, что я  занял деревянную  кровать. Она
очень широкая, но давят пружины. Неуютно. Так что -- не огорчайтесь!
     -- Нет, нет, --  поспешил  я  его  успокоить,  -- да  и  как вы  можете
говорить о таких пустяках после того, что вы мне рассказали.  Вы,  наверное,
все-таки страдали, когда жена от вас ушла?
     -- Что вы, -- ответил  он, -- совсем наоборот, я страдал пять лет, пока
она была  рядом, хотя по-своему  любил ее:  невероятный секстерьер!  Но  что
может быть страшнее власти истерички! Более того, после ухода она еще месяца
два мне  звонила, чтобы  увериться, достаточно ли она меня  раздавила.  И  я
всегда говорил с ней меланхолическим  голосом, делая вид, что  я еле  жив от
горя. Кстати, она мне сообщила, что ее подруга, бывшая моя  любовница, часто
бывает у нее в гостях.
     Если б моя бывшая жена знала, как я радуюсь тому, что избавился от нее,
она  бы  бросила своего дельца и вернулась ко  мне.  Характер! Хоть тут я ее
полностью переиграл. Но,  видно, слишком. Она как-то пожалела меня и сказала
про свою подругу:
     "Хочешь, я уговорю ее вернуться к тебе?"
     "С чего это?" -- спросил я у нее.
     "Очень  уж ты одинок,  -- сказала она и  после паузы добавила:  --  Эта
тихоня, кажется, подбирается к моему мужу, если уже не подобралась".
     "Ради Бога, не надо, -- сказал я ей, -- оставь меня со своим горем".
     Видимо, мой ответ ей понравился.
     "Уважаю тебя за мужество", -- сказала она и положила трубку.
     Вот такая история со мной приключилась... Ну, ладно! Спокойной ночи!
     -- Спокойной ночи! -- ответил я.
     Минут  через пять по  его дыханию я с  завистью  почувствовал,  что  он
уснул.
     А  я  долго  не  спал, думая об  этом человеке. Удивительное  дело,  он
столько извинялся из-за  этой  несчастной  и кровати,  а позади  у него была
такая  нелепая и все-таки  грустная история.  Комическая  мелочность с  этой
кроватью и комический трагизм семейной жизни. А ведь сколько воли он проявил
в борьбе алкоголем! Это же надо понять!
     Когда встречаешься с такими странностями в более молодых  людях, всегда
хочется думать, что это свойство нового поколения. Конечно, поколение тут ни
при чем. Просто такой человек.
     Я проснулся  поздно  утром.  Его  уже не было. На  столе  стояла  ровно
наполовину выпитая бутылка коньяка: равенство шансов. Под ней лежала записка
следующего содержания: "Выпейте  за нашу будущую дружбу. От проклятых пружин
этой  кровати  я  почти  всю  ночь  не  спал.   Месть   провидения  за   мою
бестактность".
     Записка,  прижатая  к   столу  бутылкой   с  коньяком,  всегда   звучит
убедительно.  Хотя  по  части его сна  у меня  оставались большие  сомнения.
Впрочем, коньяк оказался отличным.
     Однако никакой дружбы у нас  не получилось и не могло получиться. Здесь
я его  больше  не видел,  а  в Москве  он мне не позвонил. Не исключено, что
повесть о своей жизни он мне и так изложил вкратце и уже решил не показывать
ее. А может, байская кровать ему помешала. Кто его знает.

--------


     -- Чик, --  сказала мама Чику перед тем, как  отправить его в Чегем, --
ты  уже не маленький. Деревня -- это  не город. В деревне, если приглашают к
столу, нельзя сразу соглашаться. Надо сначала сказать: "Я не хочу. Я сыт.  Я
уже ел". А потом, когда они уже  несколько  раз повторят приглашение,  можно
садиться за стол и есть.
     -- А если они не повторят приглашение? -- спросил Чик.
     -- В деревне такого не бывает, -- сказала мама. --  Это  в городе могут
не повторить приглашение. А в деревне повторяют приглашение до тех пор, пока
гость  не  сядет  за  стол.  Но  гость  должен  поломаться,  должен  сначала
отказываться, а иначе над ним потом будут насмешничать. Ты уже не маленький,
тебе двенадцать лет. Ты должен чтить обычаи.
     -- А  сколько  раз  надо отказываться,  чтобы  потом сесть  за стол? --
деловито спросил Чик.
     -- До трех раз надо отказываться, -- подумав, ответила мама, -- а потом
уже можно садиться за стол. Ты уже не маленький, ты должен чтить обычаи.
     --  Хорошо,  --  сказал Чик,  -- я  буду  чтить  обычаи.  Но  почему  в
позапрошлом году, когда я ездил  в Чегем, ты мне  не сказала об  этом?! Я бы
уже тогда чтил обычаи.
     --  Тогда  ты был маленький, -- сказала  мама,  -- а  теперь  стыдно не
соблюдать обычаи.  Когда  кто-нибудь входит  в  дом, все обязательно  должны
встать навстречу гостю.  Даже больной, лежащий в постели, если  он  способен
голову приподнять, должен  приподнять ее.  А  гость должен сказать: "Сидите,
сидите,  стоит ли из-за  меня  вставать!" А хороший гость старику даже и  не
даст встать. Только старик разогнулся, чтобы, опершись на палку, встать, как
хороший гость подскочит к нему и насильно  усадит его: "Сидите, ради Аллаха,
стоит ли из-за меня вставать!" Вот как у нас делается!
     -- А если хороший гость не успел подскочить, а старик  уже встал, тогда
что? -- спросил Чик.
     -- Ничего страшного, -- сказала мама, -- и старый человек может встать.
Но хороший гость, подскочив к нему, должен извиниться за то, что  потревожил
старого человека.
     -- А соседи считаются гостями? -- спросил Чик.
     -- Все  считаются гостями,  -- ответила мама, -- кроме  домашних. И то,
если твой дедушка входит в кухню, чтя его возраст, все встают.
     -- А если дедушка десять раз войдет в кухню, -- сказал Чик, -- надо все
десять раз встать?
     -- И десять, и двадцать раз надо встать, -- с  пафосом сказала мама, --
если дедушка входит в кухню!
     Чик  вспомнил, какой проворный, сильный, подвижный дедушка. Тут  только
вставай и садись! Вставай  и  садись! Впрочем,  Чик знал, что дедушка вообще
редко бывает дома: он или с козами возится, или в поле работает, или в лесу.
     -- А  если курица,  собака или теленок входят в кухню, тоже  надо  всем
встать? -- спросил Чик, уже придуряясь, но мама этого не заметила.
     --  Ну, Чик,  -- сказала мама,  -- ты ни в  чем не знаешь  меры. Кто же
встает навстречу курице,  собаке  или теленку? Если  они забредут  на кухню,
кто-нибудь может встать и прогнать их. Только и всего.
     -- А сидя можно прогнать? -- допытывался Чик.
     --  И  сидя можно прогнать, если  они не  слишком обнаглели, -- сказала
мама.
     --  А  вот  если  я  вхожу в дом, люди  должны  вставать  или  нет?  --
заинтересовался Чик.
     -- Должны, -- ответила мама,  -- но не в Большом  Доме, конечно, потому
что ты будешь  там жить. Но  если ты приходишь к соседям и они знают, что ты
умный  и  послушный  мальчик,  они  должны  встать.  Но если  ты шалопаистый
мальчик, могут и не встать.
     -- Но если я первый раз пришел к ним, -- не унимался Чик, -- откуда они
знают, я послушный и умный мальчик или шалопаистый?
     --  Ну,  Чик, -- взмолилась мама, -- это же  всегда видно! Ну,  скажем,
когда ты пришел первый раз, тебя приняли за умного мальчика, и все встали. А
потом  пригляделись и поняли, что  ты шалопай. И вот ты  подходишь к их дому
второй  раз, и кто-нибудь,  заметив  тебя издали,  говорит: "Смотрите,  этот
дуралей  приперся опять. А мы  еще  вставали  навстречу  ему, думая, что это
разумный  мальчик". И тебе навстречу никто не встанет,  и тебе будет стыдно,
что ты вошел в этот дом.
     -- Если я окажусь шалопаем, -- уточнил Чик.
     -- Да, если ты  окажешься шалопаем, -- согласилась мама.  -- Но это еще
не  все.  Бывает, хозяйка перед  обедом выходит  на  веранду  с  чайником  и
полотенцем: "Гости,  пожалуйте руки  мыть".  В  таких  случаях  дурак  бежит
впереди всех. А надо  строго осмотреться и всех, кто старше тебя, пропустить
впереди себя, а потом уже самому вымыть руки.
     -- А если мы с кем-нибудь однолетки, тогда как быть? -- спросил Чик.
     --  Ну, такого  не  бывает, --  задумавшись,  ответила мама, --  а если
случится такое, тот, кто лучше воспитан, пропустит другого вперед.
     Чик поехал в Чегем с маминым братом дядей Кязымом. В Большом Доме кроме
взрослых жили дети  дяди  Кязыма и тети Нуцы:  самая старшая, ровесница Чика
Ризико,  ее сестрица  помладше Зиночка, потом мальчик Ремзик и самый младший
Гулик. Кроме  них и Чика было  еще четверо детей,  родственники из  долинных
деревень. Так, седьмая вода  на киселе. Их прислали сюда отдыхать, спасая от
всесильной  тогда малярии.  Среди  них  был  ровесник  Чика, мальчик из села
Анхара. Он был рыжим. Не голова, а горящая головешка.
     Тетя Нуца, обслуживая всю эту ораву, сбивалась с ног. Всех детей сажали
за низенький столик у очага. Так как все они не вмещались за этот столик, их
сажали  в две  смены. Еды  вроде бы было достаточно,  но не так чтобы очень.
Большого труда да  и вообще никакого труда не составляло пообедать  два раза
подряд. К тому же чудный воздух Чегема способствовал прекрасному аппетиту.
     Долинные  дети оказались  довольно  нахальными.  То  ли  воздух  Чегема
особенно способствовал их аппетиту, то ли, кто его знает, может быть, у себя
в  селах они  поголадывали, но  некоторые  из  них норовили сесть  за столик
второй  раз.  Особенно в  этом  преуспевал  Рыжик.  И  это  было  тем  более
удивительно, что его горящая голова была гораздо приметней остальных голов.
     Тетя Нуца в обеденной суматохе никогда не могла запомнить, кто из детей
уже обедал, и потому, сажая за столик  вторую смену, у  всех спрашивала: "Ты
уже обедал?" При  этом  она,  боясь обмана,  пронзительно  смотрела в  глаза
детей, как бы пытаясь загипнотизировать их на ответе: "Да, я уже обедал".
     Дней десять Чика как самого далекого, городского гостя  сажали в первую
смену. А потом  однажды то ли попривыкли  к нему, то ли он сам зазевался, но
он оказался во второй смене. Чика кольнула некоторая обида: Рыжик сел вместо
него на его же место.
     Чик  заметил  своеобразное  отношение чегемцев  к городу.  Сначала  как
единственного городского  мальчика  его  выделяли.  Но  за  десять  дней  он
опростился, стал бегать,  как и все дети, босиком,  и они подзабыли, что  он
городской. Так что  Чик, если б  знал это слово, мог бы сказать себе: а надо
ли опрощаться?
     Да,  к  городу  у  чегемцев  было сложное отношение.  С  одной стороны,
чегемцы  подсмеивались над городскими  людьми за их  дебиловатость по  части
знания  обычаев застолья  и  родственных отношений.  С  другой  стороны, они
уважали городских, но не потому, что у городских  людей было больше  научных
знаний.  Это  Чик  счел  бы нормальным.  Но  на  самом деле  чегемцы уважали
городских жителей за то, что они  не пашут,  не сеют, не пасут скот, а живут
вроде не хуже.  Чегемцы  считали,  что  сами  они ишачат,  а городские  люди
приловчились жить,  не ишача, по конторам  расселись. Они их уважали, потому
что в  них оказалось больше ловкости и  хитрости. А ведь иначе не объяснишь,
почему деревенские ловкачи стремятся переехать в город, а из городских никто
не стремится переехать в деревню.
     И  вот  Чик  попал  во вторую смену. Было  обидно. И  когда  тетя  Нуца
пронзительно  заглянула ему  в  глаза  с гипнотическим желанием, чтобы он на
вопрос: "Ты уже обедал?" --  ответил, что уже обедал, Чик то ли от обиды, то
ли чтобы угодить ей, ответил: "Я уже обедал".
     Чику вообще приятно было сделать так, чтобы людям было приятно, хотя он
любил и дразнить людей.  Это как-то одно другому не мешало.  Сейчас он прямо
почувствовал,  что тетя  Нуца  облегченно  вздохнула.  А  он-то  думал,  что
последует  опровержение его словам и восторженное удивление его скромностью.
Но ничего не последовало.
     Другие  дети, еще  не  обедавшие,  вместе с Рыжиком, уже  обедавшим, со
смехом побежали на кухню.
     Чик  чувствовал,  что голод и обида  резко  усилились.  Обида усиливала
голод, а голод усиливал обиду. Как можно  было тете  Нуце не  запомнить, что
единственный рыжий мальчик во всей компании  уже сидел  за столом. И тут Чик
вспомнил, что Рыжик  --  дальний  родственник тети Нуцы. Ты  смотри, подумал
Чик,  подыгрывает   своим.  Но   почему  тетя  Нуца   не   повторила  своего
приглашения?!  И тут Чик  понял свою ошибку: там, где живешь, не надо  ждать
повторного приглашения,  это касается только соседских  и  чужих  домов.  Он
вспомнил,  что  никто  из  детей  здесь  не  ломался  и  не  ждал  повторных
приглашений. Да и что  это за  приглашение: "Ты уже  обедал?" Очень странное
приглашение. Первой смене такой вопрос не задавали.
     Дети,  которые  уже  отобедали,  высыпали  во  двор,   чтобы   заняться
какими-нибудь играми. Они звали с собой Чика, но он  сурово отказался. Какие
тупые, подумал Чик, сами  налопались и теперь будут затевать игры,  и  меня,
голодного, к себе зовут. И ни один из них не вспомнил, что я еще не обедал.
     Хотя, когда тетя Нуца у  него  спрашивала про обед, они не слышали,  но
сами-то они могли заметить, что вместо Чика за столиком сидел Рыжик и теперь
опять как ни в чем не бывало побежал на кухню. И никто не сказал: а ведь Чик
с нами  не обедал и  теперь со  второй  сменой не обедает! Вот  эгоисты! Чик
снова почувствовал, что от голода усиливается обида, а от обиды голод.
     А о Рыжике и  говорить нечего! Чик  до этого мальчика никогда не  видел
рыжего  абхазца.  Он даже считал, что абхазцы  не  могут быть рыжими, рыжими
могут быть только другие народы.  И вот  тебе на! Оказывается,  абхазцы тоже
могут быть рыжими. Странно,  но это  так. И вот Рыжик второй  раз обедает, и
обедает  за счет  Чика. Интересно было  бы узнать: пообедал бы Рыжик за счет
Чика, если бы он не был рыжим? Трудно установить, хотя рыжие, по наблюдениям
Чика,  скромностью не отличаются.  Та городская рыжая команда, которую  знал
Чик,  никакой скромностью не отличалась. Видимо, рыжие вообще  не могут быть
скромными,  думал Чик. Видимо, они  раз и  навсегда решили:  скромничай,  не
скромничай  --  все  равно тебя будут называть  рыжим. А раз так -- чего там
скромничать! Все равно тебя будут называть рыжим! Но все-таки Рыжик даже для
рыжего поступил чересчур нахально, пообедав сам и вздумав пообедать за Чика.
Сейчас, наверное сидит, наяривает!
     Был полдень. В такое время весь Чегем  обедал.  Дядя Сандро  жил  ближе
всех к Большому Дому. Чик  решил  идти к нему и попытаться, если  повезет, у
него пообедать.
     Он  вышел со двора Большого Дома, прошел скотный  двор,  потом  -- мимо
небольшой  плантации  табака и открыл ворота во двор дяди Сандро. Над крышей
кухни вился дымок, и Чик надеялся, что там готовят обед и он вовремя пришел.
     Дверь  кухни была не распахнута, а чуть  приоткрыта. Чик  знал,  что по
чегемским обычаям это  считалось  не очень-то красивым. В  теплое время года
кухня  всегда должна быть распахнута, если хозяева дома, что означает: гостя
принимаем в любое время.
     Дядя Сандро, несмотря на славу великого тамады,  главы многих застолий,
у чегемцев  считался  не очень  гостеприимным.  Видимо,  в промежутках между
многолюдными  застольями он не  любил  общаться  с людьми,  отдыхал от  них,
набирался  сил. И  сейчас  кухня  была  полуприкрыта,  и  со  стороны  могло
показаться, что хозяев нет дома.  Но Чик понял, что  это не так. Собака дяди
Сандро сидела, сунув  голову  в  приоткрытую  дверь. Вернейший признак,  что
хозяева дома: или обедают, или готовятся к обеду.
     Все собаки ближайших домов Чика хорошо знали. Он любил  их,  и они  его
любили. Почуяв, что Чик вошел во двор, собака с притворной яростью залаяла и
бросилась  в  сторону  Чика,  хотя  сразу его  узнала.  И  это  было  верным
признаком,  что на кухне обедают.  В таких случаях собаки  особенно  яростно
лают, иногда  по  выдуманным  причинам, чтобы показать хозяевам,  что они не
даром едят свой хлеб.  В  таких случаях хозяин обязательно  должен  выйти  и
унять собаку. Но  этого не последовало, что укрепило Чика  в мысли: на кухне
заняты обедом.
     Собака  подбежала  к Чику, несколько раз  попрыгала возле  него и очень
деловито  направилась  в сторону кухни, как бы приглашая  и Чика с собой: не
будем  терять  времени,  как  бы  говорила  она,  может,  и  нам  что-нибудь
перепадет. Чик бодро отправился за собакой и смело распахнул кухонную дверь.
     И он увидел такое зрелище. Дядя Сандро и тетя Катя, его жена, сидели за
низеньким  столом и  обедали.  При этом  дядя  Сандро один сидел во всю ширь
стола, а тетя  Катя  скромно угнездилась возле  узкого  его  торца. На столе
громоздились  две порции  дымящейся мамалыги, рядом в блюдечках было разлито
коричневое,  густое  ореховое  сациви.  Середину  стола  занимала   миска  с
курятиной. В двойной солонке в одной чашечке белела соль, а в другой чашечке
пурпурилась  аджика.  На столе  были разбросаны кучки зеленого лука и свежие
огурцы.
     -- Здравствуй, Чик, --  сказала  тетя Катя,  обдавая его  теплом  своей
улыбки, привстала.
     Дядя  Сандро  тоже  как  бы  приподнялся,  но,  дождавшись,  когда  Чик
движением руки попросил их не двигаться, он как бы опустился на свое место.
     -- Сидите, сидите, -- сказал  Чик, --  я  тут  мимо  проходил  и  решил
проведать вас.
     --  Вот  и  хорошо, --  сказала тетя Катя, улыбаясь  и  вытирая руки  о
передник, -- сейчас пообедаешь с нами.
     Первое приглашение, волнуясь, отметил про себя Чик.
     -- Нет, спасибо, --  сказал Чик, глотая  слюну при  виде курятины, -- я
уже обедал.
     -- Ну и  что ж, что обедал, -- опять улыбнулась ему тетя Катя, -- у нас
сегодня курица, пообедай с нами. Я сейчас тебе полью руки вымыть.
     Второе приглашение, еще больше волнуясь, отметил про себя Чик.
     -- Спасибо, тетя Катя,  не хочу, -- мягким голосом, чтобы  не отпугнуть
третье приглашение, ответил Чик.
     Но тут вмешался дядя Сандро, и третьего приглашениям не последовало. --
Оставь его в  покое, -- загремел он.  -- Чик уже,  видно,  от пуза  наелся в
Большом Доме! Что ему твоя курица! Чик -- городской мальчик. Захочет есть --
сам сядет к  столу  без наших  церемоний. Просто так посиди,  Чик, а  я тебе
что-нибудь расскажу такое, что ты и в кино не увидишь.
     И Чик сел на скамейку, напротив низенького стола, за которым сидел дядя
Сандро, а теперь присела и тетя Катя.
     --  Что ж мы будем есть на глазах у  мальчика,  --  сказала тетя Катя с
виноватой улыбкой.
     --  Что  ему  твоя курятина! --  снова загремел дядя Сандро и с хрустом
перекусил  сочное  оперенье  зеленого лука, --  он  небось  хочет  послушать
что-нибудь из того, что случилось со мной. Хочешь, Чик?
     --  Да, конечно,  --  ответил  Чик,  скрывая  уныние.  Он любил слушать
рассказы дяди Сандро, но сейчас его красноречию явно предпочел бы курятину.
     И дядя Сандро приступил  к  своему рассказу, шумно  причмокивая, хрустя
огурцами и  зеленым  луком,  ломая зубами куриные  кости и высасывая  из них
костный мозг. Иногда, вероятно, находя, что костного мозга в косточке мало и
она не стоит трудов, он ее отбрасывал собаке, молча стоявшей у дверей, сунув
голову  в кухню. Собака всегда на  лету хватала эти кости, жадно перегрызала
их и причмокивала при  этом не хуже дяди Сандро. Крепость зубов дяди Сандро,
по наблюдениям Чика, не уступала клыкам собаки.
     Чик вообще  чувствовал  в дяде Сандро необыкновенную жизненную силу. Он
поневоле  любовался им.  Дядя Сандро сейчас был одет  в простую крестьянскую
сатиновую   рубашку,   подпоясанную  тонким  кавказским  ремнем,  в   темные
брюки-галифе  и  мягкие черные  чувяки. Под  сатиновой рубашкой  угадывались
мощные  плечи и  тонкая  талия.  Лицо  у  него  было  правильным и  довольно
красивым, над губами нависали чуть изогнутые вниз седоватые  усы, и такие же
седоватые волосы прямо зачесаны вверх.
     Большие голубые глаза  были  довольно выразительными, но, на вкус Чика,
чересчур выпуклыми. Когда дядя Сандро разламывал кости во рту и высасывал из
них костный  мозг,  глаза у  него  делались  невероятно свирепыми,  словно у
хищника, который разрывает живую дичь. Если  кусок курятины, который он брал
из миски,  ему  почему-то не нравился,  он небрежно бросал его  назад и брал
другой.
     Тетя Катя, если брала  из миски курятину, никогда ее не заменяла другим
куском.  Тетя Катя ела тихо, никаких костей на зубах не разламывала. Она ела
с несколько виноватым  видом,  словно  женщине приличней совсем  не есть, но
если уж изредка приходится, то она, так и быть, поклюет немного.
     Чик, глядя на то, какает дядя Сандро, чувствовал такие приступы голода,
что завидовал даже собаке, хватавшей на лету кости.
     -- Я тебе  расскажу, -- начал дядя Сандро, --  как  я с  одним  абреком
однажды  расправился. Это случилось за  год  до германской войны. Я  уже был
крепкий молодой мужчина, и уже многие знали,  какой  я тамада. Многие, но не
все. Теперь все знают...
     --  Не  слушай его, Чик!  -- вдруг вскричала тетя Катя. -- Все  это  он
выдумал или  услышал  от  кого-то.  Расправился  с  абреком!  Тебя, рано или
поздно, за эту выдумку арестуют!
     --  Кто арестует,  дурочка? --  насмешливо спросил дядя Сандро.  -- Это
было при Николае, а сейчас Сталин. Ты разве не знаешь об этом?
     -- Знаю не хуже тебя. Эта власть за что хочешь  может арестовать. И все
ты выдумал!
     Дядя Сандро снова насмешливо посмотрел на жену и покачал головой. Потом
махнул рукой и решительно обратился к Чику:
     -- Слушай меня... Твоей матери тогда было  лет десять. Она была  младше
тебя. Однажды к нам в дом приходит один знакомый мне лаз. Мы с ним за год до
этого в Цебельде во время греческого пиршества сидели за одним столом. Я был
главным  тамадой,  а  он  моим  помощником.  Хорошо  провели  ночь.  Он  был
расторопный и понятливый.  Я только поведу  бровями,  а  он уже  знает,  что
делать. Пьяных тихо, без скандала уводит  из-за  стола, а трезвых приближает
ко мне.  Одним  словом,  я  вел  стол, рассказывая  смешные истории, и  люди
хохотали.  Потом  подумал тост  за  очередного  родственника хозяина, строго
отмечая  степень  родственной  близости.  А  греки  обидчивые,  не  дай  Бог
пропустить кого-то, такой базар подымут, что с ума сойдешь. Тем более, у них
и женщины вмешиваются. У них так принято. Но я все заранее  знал и прекрасно
провел стол. Пели греческие песни, абхазские песни и турецкие песни.
     Теперь ты спросишь: а на каком языке вы говорили? И правильно спросишь.
Отвечаю: на  турецком.  Греки, армяне,  абхазцы  тогда все понимали турецкий
язык, как сейчас русский.  Даже  лучше. И  что интересно: тогда, чем  старее
человек, тем он лучше понимал по-турецки. Сейчас, чем моложе человек, тем он
лучше   говорит  по-русски.   И  потому  большевики  победили.  Молодых  они
уговорили, обещали им райскую жизнь с гуриями, а старые не могли угнаться за
большевиками, потому что из старых тогда  мало кто знал русский  язык, и они
не понимали, что большевики обещали молодым. А пока разбирались, что к чему,
тут колхоз нагрянул, и все  поняли, чего  хотели  большевики,  но  было  уже
поздно.
     -- И за это тебя посадят, -- как бы сообразив, прервала его тетя Катя.
     Но дядя Сандро на этот раз не обратил на нее внимания.
     -- Но я  не  об этом,  --  продолжал  он.  -- И вот человек, который на
греческом пиршестве был помощником главного тамады, значит, моим, приходит в
наш дом и говорит: "Прошу как брата, спрячь меня у себя  дома недели на две,
а потом откроется перевал, и я уйду на Северный Кавказ. Меня полиция ищет".
     Тогда принимать у себя дома  абрека  и прятать его считалось почетной и
опасной обязанностью. Но дело в том, что твой дед терпеть не мог абреков. Он
их всех  считал  бездельниками. Он и большевиков, которые тогда прятались  в
лесу, считал бездельниками. Слава  Богу, никто из них к нам не  напрашивался
спрятать его, и потому  мы им не  отказывали. А  то  бы с нас  сейчас голову
снесли. Твой дед всех,  кто держал  в руках  винтовку,  а не  мотыгу, считал
бездельниками. И сейчас так считает.
     И вот теперь как  мне быть? Отец его в доме не потерпит, тем более, что
даже не родственник. Гнать человека,  с  которым  всю ночь  сидел  за  одним
столом, принимал вместе хлеб-соль, тоже неудобно. И я так решил: пусть сидит
в кукурузном  амбаре. Еду я ему туда  буду  приносить.  Амбар стоял довольно
далеко от  дома,  в кукурузном поле. Твой дед туда не заглядывал. А чего ему
туда  заглядывать? Когда загружали амбар  новым урожаем кукурузы, пол-амбара
еще было наполнено старой кукурузой. Так мы тогда жили.  Благодать! И  вот я
его устроил в  наш амбар.  Отец,  конечно, ничего не знает.  Дал ему матрац,
постельное белье, и он там живет. Отец дома почти не бывает, придет на обед,
а там ужинать и ложится спать.
     И вот мой лаз спит по ночам, постелив на кукурузных початках постель, а
днем я ему приношу еду. Пару  раз вместе с едой я ему приносил вино, и  мы с
ним  вместе выпивали, сидя на кукурузных початках.  И тут  я за  ним заметил
странную дурость. Чуть зашуршит что-нибудь  в амбаре,  он хватает кукурузный
початок и швыряет его в сторону шума.
     -- Что ты делаешь? -- говорю.
     -- У вас тут, оказывается, водятся белые мыши, -- отвечает он.
     -- Ну и что, -- говорю, -- у нас в самом деле водятся белые мыши.
     -- Я, -- говорит, -- никогда не видел, что мыши могут быть  белыми. Это
не к добру.
     -- Ты же знаешь, -- говорю, -- сколько скота у  моего отца. Как видишь,
белые мыши нам не мешают.
     --  Нет,  -- говорит, -- это не к добру.  Ночью первый раз,  когда я от
шороха проснулся, думал, полицейские ползут, чуть стрелять не начал.
     -- Хорош абрек, -- говорю, -- который по мышам пальбу подымает! Да тебя
люди засмеют.
     -- Они меня  замучили, эти  мыши,  -- говорит,  --  главное, белые. Я и
слыхом не сдыхал, что бывают белые мыши.
     Он, дурак,  даже  не знал, что  белые мыши среди серых мышей, как рыжие
между людьми. Редко, но встречаются.
     И тут раздался шорох в углу амбара, и он начал хватать початки и кидать
в этот угол.  Ну,  думаю, он  от  страха психом  стал.  Но вообще  швыряться
кукурузными початками, да еще чужими, по нашим обычаям грех. Кукуруза -- наш
хлеб. А швыряться  хлебом, да  еще чужим, не положено. Но я  стерпел, ничего
ему не сказал. Все-таки абрек,  попросил  убежище, и когда-то я  сидел с ним
всю ночь за греческим  столом, и мне в голову тогда не могло прийти,  что он
белых мышей боится.
     Да и почему человек, который боится белых мышей, прячется от полиции, я
так  и не  узнал. До этих белых  мышей  я думал,  что  он убил какого-нибудь
писаря и за ним полиция охотится. А теперь не знал, что и думать.
     В те времена спрашивать у абрека, почему он прячется  от властей или от
какого-то  рода, считалось некрасивым. Если сам скажет -- хорошо. Но если он
не считает нужным сказать, спрашивать неприлично.
     -- Не к добру, не к добру эти белые мыши, -- говорит, -- я это чувствую
всей шкурой.
     Однако просидел он  у  нас в  амбаре с белыми мышами дней пятнадцать, а
потом однажды поблагодарил меня и ушел в ночь. Я ему объясняю, как  дойти до
первого,  до второго, до  третьего  перевала,  чтобы  спуститься на Северный
Кавказ. Объясняю, где какие опасности.
     -- Уж если я пережил белых мышей, --  говорит он мне в ответ, --  я все
переживу. Но я еще не уверен, что пережил белых мышей.
     Ну,  думаю,  парень совсем тронулся от белых мышей.  Там, на перевалах,
думаю, какой-нибудь бурый  медведь вправит ему мозги. Забудет о белых мышах.
Все-таки мы обнялись по-братски и расстались.
     Прошло два года. Летом мы  с  отцом и двумя братьями гоним своих коз на
альпийские луга. Коз было больше тысячи.  Мы уже  сделали одну  ночевку.  По
велению отца отвели трех коз подальше от стада и оставили там -- жертва Богу
гор.
     И вот позавтракали и гоним стадо дальше. Тропа узкая, стадо растянулось
примерно на километр. Я замыкал  стадо, остальные все впереди. В одном месте
недалеко  от  тропы я  увидел  несколько  кустов черники,  сплошь  осыпанных
черными  ягодами. Я  полез за черникой. Жарко. Черника  хорошо идет. И  я от
сладкой черники так забылся, что с полчаса провозился в кустах.
     Стадо  ушло вперед. Спешу  его догнать. И вдруг что я  вижу?  Навстречу
мне, с той стороны, куда ушло стадо, идет этот лаз, который две недели сидел
у нас в кукурузном, амбаре. За плечом винтовка, а перед ним  козел из нашего
стада.  Он снял  с себя поясной ремень,  перевязал  им шею козла, пошлепывая
другим концом, спускается вниз.
     Я  сразу узнал нашего козла.  Он был очень здоровый, с  белыми рогами и
черными пятнами на шерсти. Задержись я еще минут на десять с черникой,  этот
лаз  прошел бы  по тропе, и я ничего не заметил  бы. А он,  видно, следил за
тропой из кустов. Видит,  идет огромное стадо, впереди люди, а сзади никого.
И вот он  украл нашего козла  и спускается вниз. И вдруг  видит  меня. И ему
стало неприятно, что мы хорошо  знакомы, а он  попался. С другой стороны,  у
него за плечом боевая винтовка, а у меня в руке только палка.
     -- Здравствуй, -- говорю ему.
     -- Здравствуй, -- отвечает. Но в глаза не смотрит.
     -- Чего волочишь моего козла? -- говорю.
     -- Я, -- говорит, -- не знал, что он твой.
     -- Но теперь знаешь, -- говорю, -- отвяжи свой ремень.
     Ему и  стыдно, но он наглый, гордый.  Видно,  все еще прячется в лесах,
иначе  как объяснить, что взрослый, сильный мужчина  украл  козла.  Понятно,
если бы он угнал лошадь,  быка.  Это лихость. А тогда  козла  украсть -- все
равно что сейчас курицу украсть. И он,  видно,  решил: если  я сейчас  отдам
козла, Сандро расскажет об этом людям,  и люди будут  смеяться: козлокрад. А
если  не отдам козла,  видно, решил он, Сандро постесняется сказать,  что на
его глазах увели его козла. Ведь если он  расскажет об этом людям, они могут
спросить: "А чего  ты не отобрал у него своего козла? Да ты, видно,  Сандро,
трусоват!" --  Сандро  трусоват! Вот на  что  он  надеялся.  И он  решил  не
отдавать  козла,  тем более видит, что  у меня никакого  оружия нет. Палка в
руке.
     Дядя Сандро  так увлекся своим рассказом, что перестал есть, и косточки
перестали лететь  в пасть собаки. И собака, видимо, решив, что ее  перестали
замечать, совсем влезла в кухню.  Дядя Сандро наконец заметил ее и, вынув из
миски аппетитное, совсем не  обглоданное  крылышко  курицы,  бросил  собаке.
Собака, поймав на лету добычу, мигом перегрызла ее и проглотила.
     -- Теперь пошла! -- гаркнул дядя Сандро.
     Собака покорно  вышла из кухни и,  только  всунув  голову в приоткрытую
дверь, замерла. Я бы тоже такое крылышко мог поймать ртом, подумал Чик, хотя
до этого он был так увлечен рассказом дяди Сандро, что почти забыл о голоде.
     А  тетя  Катя, как  бы  стесняясь  есть,  продолжала  поклевывать  свою
мамалыгу,  окуная ее в ореховую  подливу  и  осторожно подкусывая  курятину.
Поклевывать-то она поклевывала, но от ее мамалыги  почти ничего не осталось.
Чик и это заметил.
     Дядя Сандро разгладил усы и продолжил свой рассказ.
     -- Я не отдам тебе козла, -- говорит он, -- я абрек. Право  мое за моим
плечом. -- И рукой хлопает по плечу, где у него винтовка.
     Ну, думаю, дело плохо.
     --  Ты две недели  принимал хлеб-соль нашего дома, -- напоминаю ему, --
мы,  рискуя свободой, прятали тебя.  Ты  что, не  знаешь  закон гор: в доме,
который тебя приютил, иголки тронуть не смей?!
     -  --То, что я съел у вас,--говорит он нахально,-- давно превратилось в
дерьмо. А ты даже в дом меня не пустил. Я жил в амбаре, где всю ночь шуршали
мыши. Да  еще  белые. Так  что вы ничем не рисковали. Абрек мог заночевать в
любом амбаре. Никакого вашего риска не было.
     -- Вот уж, -- говорю, -- никогда не слыхал, чтобы абрек на своих плечах
тащил за собой матрац и постельное белье.
     Он  понял, что перехитрить меня  не смог и  сам  кругом  виноват. И  он
разозлился. Снял винтовку с плеча и взял в руки.
     -- Прочь с дороги!  --  кричит. -- Иначе не  только козла недосчитается
сегодня твой отец!
     Он ударил козла ремнем и пошел прямо на меня. Что делать? Когда говорит
ружье,  палка  должна молчать! Я уступил тропу,  и он  вместе  с моим козлом
прошел мимо меня.
     Я  стою  злой, как черт!  Но есть Бог,  я в  Бога  поверил с тех пор. Я
вспомнил,  что за  нами, догоняя нас, идет мой товарищ  с ружьем. Ну, думаю,
подойдет мой товарищ, возьму у него ружье и догоню этого занюханного абрека.
Я тогда ходок по горам был изрядный, а у этого еще и козел упирается.
     Он пошел назад нашей тропой.  Тропа через полкилометра круто спускалась
вниз к реке. Шумная горная река. Через нее был перекинут висячий мост.
     Когда я увидел, что абрек с моим козлом исчез там, где тропа спускалась
к реке, я пошел  за ним. Думаю, быстрей  встречу  своего друга. И прямо там,
где тропа круто опускалась вниз, я залег и смотрю вперед. Вижу, абрек с моим
козлом у самой реки,  уже подбирается к висячему мосту. А с той стороны реки
приближается мой  товарищ  с ружьем, он  тоже  спускается с  горы. Он только
начал спускаться к реке, а этот абрек уже внизу. И мы с моим товарищем почти
на одном уровне.
     Тогда мне в голову пришло другое решение. Когда мой товарищ  на  высоте
сравнялся со мной, а та гора, с которой он спускался, была повыше, я вскочил
на ноги  и,  махая  руками, изо всех сил  крикнул ему обо всем, что  со мной
случилось. И о том, кто идет ему навстречу.
     В  те  времена  голос у  меня был  неимоверный: криком  я мог  сбросить
всадника с седла. Такой голос  у меня  был.  Но  я все учел.  Голос мой идет
поверху, а внизу, где козлокрад, шумит река, и он его не слышит. Товарищ мой
увидел  меня и все услышал.  Рукой  показывает: мол, понял  тебя.  И в самом
деле, все правильно понял. Недалеко от тропы залег в кусты с ружьем.
     Я смотрю сверху: кино! Хотя  мы  тогда, что такое кино, не знали. Вижу,
уже козлокрад близко подошел к  тому  месту, где  залег мой  товарищ. Он уже
давно закинул винтовку за плечо, ему бы с моим упрямым козлом справиться.  Я
волнуюсь: что будет?! И  вдруг козлокрад останавливается  возле  кустов, где
залег  мой товарищ. Оттуда выходит мой товарищ с ружьем, нацеленным на него.
Близко подходит и что-то говорит.
     Я, конечно,  ничего  не слышу, но  все  вижу. И  тут козлокрад  тряхнул
плечом, и винтовка его падает на землю.
     Правильно, думаю,  так  его!  Товарищ  мой рукой  показывает  ему: мол,
отойди от винтовки. Он отходит на несколько шагов, но,  между  прочим, козла
продолжает держать за  ремень. Ну, думаю, без винтовки  ты недолго  удержишь
козла.  Я понял,  что мой товарищ ему  ничего  обо мне не сказал.  Так оно и
оказалось. Козлокрад решил, что какой-то другой абрек отнял у него винтовку.
     Товарищ  мой  подошел и поднял  его винтовку.  А  потом  вижу,  они оба
уселись под тень  бука.  Выше, шагов на  десять, сидит мой товарищ,  положив
рядом с собой оба  ружья,  а  ниже сидит тот  абрек, все еще придерживая  за
ремень моего козла. Не знает, что смерть свою на своем ремне придерживает.
     Я сбежал по тропе. Я так бежал по висячему мосту, что он, раскачавшись,
чуть  меня в реку не сбросил... Ша! -- вдруг остановил дядя Сандро сам себя,
-- кажется, кто-то кричит.
     Тетя Катя, между прочим, во время рассказа дяди Сандро время от времени
морщилась и подавала Чику тайные знаки,  чтобы Чик не  верил  его  рассказу.
Чику это было  неприятно, тем более  что рассказ дяди  Сандро ему  нравился.
Сейчас дядя Сандро замолк, прислушиваясь к чему-то. В кухне стало тихо.
     -- Эй, Сандро! -- раздался чей-то далекий голос. Дядя Сандро  вскочил и
быстро вышел на кухонную веранду. Вслед за ним озабоченно вышла и тетя Катя.
     -- Эй, Бахут, это ты? -- закричал дядя Сандро таким мощным голосом, что
Чику показалось вполне правдоподобным, что он голосом может скинуть всадника
с седла. Особенно если всадник в долгой дороге задремал в седле,
     --  Я! Я! -- донесся  далекий голос.  -- Сегодня жду  почетных  гостей!
Хочу, чтобы ты был тамадой!
     -- Притворись  больным,  притворись больным,  --  вдруг  быстро  и тихо
запричитала тетя Катя, словно Бахут мог ее услышать.
     -- Чего  я  должен притворяться больным, --  назидательно  заметил дядя
Сандро, -- что меня, пахать зовут, что ли?
     -- Приду! Приду! -- зычно дал согласие дядя  Сандро. --  Но кто  будет?
Перечисли!
     И тут Чику пришла в голову довольно невинная, но соблазнительная мысль.
Пока дядя Сандро и тетя Катя на кухонной веранде,  хотя бы заглянуть в миску
с курятиной и насмотреться на нее.
     Он быстро встал и подошел к столику. В миске еще  много было  курятины:
одна  ножка,  одно мясистое крыло и еще  несколько  бескостных кусков белого
мяса. Все это выглядело так аппетитно,  что Чик не  удержался от того, чтобы
хотя бы понюхать кусок курятины. Он взял из миски кусок белого мяса и стал с
наслаждением  принюхиваться к нему, как любитель цветов к  цветку. Запах был
такой  ароматный,  что Чик, как  бы незаметно для себя,  приложил прохладную
курятину к самому носу и снова с наслаждением втянул воздух.
     И вдруг он со всей ясностью  понял; до чего же будет нехорошо вернуть в
миску кусок курятины,  который он уже приложил к своему носу!  А дядя Сандро
или  тетя Катя  потом возьмут  и  съедят  его?! Нет, этот кусок  должен быть
уничтожен! И Чик уже  не  сомневался, каким образом.  Он -- была не была! --
макнул  этот кусок курятины в ореховую подливу и сразу весь сунул в рот, и с
трудом стал прожевывать.
     Это было так невероятно вкусно, а от стыда, что хозяева его застанут за
этим занятием,  курятина казалась  еще вкусней! Он  даже молниеносно  решил:
если тетя  Катя и  дядя Сандро внезапно войдут в  кухню, немедленно прикрыть
руками оттопыренные  щеки и  изображать глухонемого, пока не проглотит  все,
что во рту. А потом сказать, что у него внезапно разболелись все зубы.
     Но дядя Сандро с видимым удовольствием все еще  перекликался с Бахутом,
уточняя личности гостей и время предстоящего пиршества.
     --  Скажи, что я больная,  что ты  не можешь прийти,  -- тихим голосом,
словно там ее могли услышать, безнадежно упрашивала тетя Катя своего мужа.
     -- Какая ты больная, -- резко оборвал ее дядя Сандро,  -- на тебе мешки
можно таскать!
     -- Но ты ведь перепьешь,-- грустно напомнила ему тетя Катя.
     -- Я могу перепить людей, -- строго заметил ей дядя Сандро, -- потому я
и знаменитый тамада. Но себя перепить даже я не могу, куриная голова.
     Пока дядя Сандро переговаривался с женой и перекликался  с Бахутом, Чик
прожевал и проглотил тот самый кусок курятины. Он оказался до  того вкусным,
что  Чик с еще большей силой ощутил голод. Чик подумал, что, раз уж согрешил
один раз,  можно согрешить и  второй раз. Стыд  от этого не удваивается,  а,
наоборот, уменьшается в два раза, он делится  между  двумя кусками курятины.
Значит,  соображал  Чик,  если  взять  десять  кусков  курятины,  на  каждый
останется маленький стыденок. Чик сильно задумался над этим.
     Собака, стоявшая в дверях и продолжавшая смотреть в кухню, все видела и
теперь с укором глядела на  Чика: мол, раз сам взял, мог бы и мне подкинуть.
Но  Чик ей  ничего не  подкинул, а только выразительно посмотрел ей в глаза,
стараясь  внушить; а  мне  хорошо  было  смотреть,  как тебе  кидают вкусные
косточки и ты хрумкаешь ими? То-то же!
     Наконец дядя Сандро, уточнив, что пиршество начнется, как только солнце
занырнет за землю, возвратился с тетей Катей на кухню. Так  что Чик не успел
проверить свою теорию о том,  что с повторением  греха  стыд уменьшается  во
столько раз, сколько  раз повторяется грех. Он слишком замешкался, обдумывая
ее.
     Дядя Сандро уселся на  свое место и стал рукой шарить в миске,  выбирая
кусок курятины. Он так долго его выбирал, что у  Чика даже екнуло  сердце: а
не тот ли кусок ищет дядя Сандро, который он съел?
     Дядя Сандро,  так и  не  выбрав  курятины,  подозрительно  покосился на
собаку,  а  потом взял  огурец,  ножом  разрезал  его вдоль  и,  густо,  как
повидлом, намазав одну  долю  аджикой,  откусил, с  удовольствием крякнув от
остроты.
     -- Так на чем я остановился? -- спросил он у Чика, бодро причмокивая.
     Огурец всегда едят бодро, подумал Чик, а помидор задумчиво.
     -- Вы  перебежали  висячий мост! -- радостно  воскликнул Чик, чувствуя,
что вопрос о курятине отсечен навсегда.
     --  Да,  --  продолжил  дядя  Сандро,   хрустя  огурцом  и   постепенно
вдохновляясь, -- я  перебежал висячий мост. Козлокрад не видел  меня, потому
что он, повернув голову вверх, разговаривал с моим товарищем. И только когда
я уже был в  десяти шагах  от него, он услышал мои шаги и обернулся. Если бы
ты, Чик, видел  его в это мгновенье! По лицу его  ясно было, что он начинает
догадываться,  что мы как-то  сговорились  с товарищем, но  он  никак не мог
понять, каким путем мы  сговорились. То, что мой крик проплыл над ним, он не
догадался. Долинный человек. Одним словом, у  него было такое лицо  -- краше
человека из  петли  вынимают.  Я подошел к  моему товарищу и поднял винтовку
козлокрада. Затвор лежал отдельно, как вырванный  язык. Я вложил  затвор  на
место и крикнул козлокраду:
     -- Так,  значит,  хлеб-соль моего  дома  давно превратился в дерьмо?! А
право твое за твоим плечом?!
     Он вскочил на ноги и стал  пятиться  к реке. Я  снял ремень  со  своего
козла и кинул ему.
     -- Теперь, -- говорю, -- если черта скрадешь в аду, этим же ремнем вяжи
его!
     И так  я шел на него, а он пятился. Я шел на него, а он пятился к реке.
Но слова не сказал  и милости не просил. Чего не было, того  не было. И  уже
над самой рекой, у обрыва, он, знаешь, что крикнул?
     -- Что? -- спросил Чик с нетерпением.
     -- Ни  один человек в мире не догадается, что он  сказал! -- воскликнул
дядя Сандро.
     -- Что,  что он  сказал?!  --  в  нетерпении  повторил  Чик, думая, что
последние слова абрека раскроют какую-то великую тайну.
     В это время он как-то случайно взглянул на тетю Катю и увидел, как она,
брезгливо сморщив  лицо, качает головой, стараясь  внушить Чику, чтобы он ни
одному слову дяди Сандро не верил.  Чик быстро  отвел  от нее глаза.  Ему не
хотелось принимать участие в предательстве рассказа дяди Сандро.
     --  "Белые  мыши!"  --  крикнул  он,  --  продолжал  дядя  Сандро,  сам
возбуждаясь, -- и я выстрелом сбросил его в реку. Он так  пятился, что я мог
бы и не стрелять, он бы  сам свалился  в реку и утонул.  Но я хитрить  перед
судьбой не хотел, я сам его сбросил выстрелом. Потом в эту же реку я сбросил
его ремень и винтовку. Винтовку было жалко,  но мы боялись, что отец, увидев
чужое оружие, что-нибудь заподозрит. Отец ненавидел такие дела...
     -- Но почему же он вспомнил белых мышей?! -- воскликнул Чик. --  Он еще
в амбаре предчувствовал, что от них исходит какая-то опасность?
     -- Ерунда  все это,  Чик, -- сказал  дядя  Сандро, успокаиваясь, --  он
погиб от своей бессовестности, а не от белых мышей. Я много об этом думал.
     -- А может,  он не знал, что  это  ваше стадо? --  спросил Чик, сам  не
понимая, чего он ищет: оправдания для абрека или оправдания для выстрела.
     -- И это его  не спасает, -- сказал дядя Сандро, улыбаясь Чику крепкими
зубами. -- Знаешь, что мой товарищ сказал, когда мы быстро двинулись вперед,
догоняя стадо?
     -- Что? -- спросил Чик.
     --  Он, думая, что  и  мой товарищ абрек, сказал  ему:  мол, тут сейчас
прошел богатый  крестьянин  со  своим  огромным  стадом.  Там  всего четверо
мужчин, и только  один из них с оружием. Так оно и было. Ружье было только у
Кязыма. И  он моему товарищу говорит: мол, перебьем их всех, стадо перегоним
на Северный Кавказ и  там продадим. Значит, он откуда-то из-за кустов следил
за стадом и теми, кто его вел. Братьев моих  он  прекрасно знал, а отца хоть
лично и не знал, но за две недели из-за плетенки амбара он не мог не увидеть
моего отца, вечно  покрикивавшего на  коз и  на  людей,  и тех, и  других он
всегда укорял в лени.  Но во всем этом,  Чик,  все  равно был великий  Божий
замысел.
     -- Как так? -- спросил Чик. Уши у него горели.
     -- А вот слушай меня дальше, --  продолжил дядя Сандро с удовольствием.
-- Наконец мы догнали свое стадо. Мой отец! Такого хозяина в Чегеме нет и не
будет. Он  только взглянул на нашего чернявого козла и  сразу спросил: "Чего
это вы ему шею ремешком стягивали?" Мы не замечали след от ремня, а он одним
глазком взглянул и заметил. "Да заупрямился, -- говорю, -- не хотел идти. Мы
его  еле  затащили  сюда. Оттого так  и опоздали".  Отец  подумал, подумал и
сказал:  "Это моя ошибка, мой грех. Когда мы  Богу гор оставляли трех коз, я
хотел и этого оставить. Но потом пожалел. Старый он, я привык к нему. Вот он
и не хотел  идти,  чувствуя, кто его  хозяин  теперь.  Надо его  сегодня  же
зарезать  и съесть в честь Бога гор". Ты видишь теперь, Чик, какой узорчатый
замысел выполнил Бог?
     --  Какой?  --  спросил Чик, удивляясь, что  у  Бога  бывают  узорчатые
замыслы.
     -- Бог наказал отца за то, что он  пожалел чернявого козла и не оставил
его в лесу, -- дядя Сандро загнул на руке мизинец: первое наказание. -- Но в
конце  концов, отец  сам  догадался принести этого козла  ему  в жертву. Бог
наказал меня страхом  смерти за то, что  я, губошлеп, вместо того, чтобы все
время следовать за стадом, соблазнился  черникой, --  дядя Сандро загнул  на
руке  безымянный  палец: второе наказание. -- Но самое главное, Бог  наказал
этого абрека за то, что  он плюнул  на наш  хлеб-соль, и за то преступление,
из-за которого он прятался у нас. Видно, это было очень подлое преступление,
но мы  о  нем  теперь  никогда не узнаем, -- дядя  Сандро безжалостно загнул
средний палец: третье наказание.
     Чик невольно  обратил внимание на то, что  сила наказания  Бога как  бы
соответствовала величине загнутого пальца. Средний палец был  самый длинный,
и самое тяжелое наказание пало на абрека.
     --  Бог восстановил порядок,  -- продолжал дядя  Сандро,  -- в  этот же
вечер мы  зарезали чернявого  козла. Перед  этим отец помолился  Богу  гор и
попросил его простить свою ошибку. Потом мы долго варили в котле этого козла
и наконец съели свое жертвоприношение.
     --  Вкусным  оказался?  --  полюбопытствовал Чик,  представляя,  как  в
альпийском шалаше едят горячее, дымящееся мясо.
     -- Да нет, не особенно, Чик, -- признался  дядя Сандро, -- хотя мы были
очень голодными.
     -- Это Бог гор сделал  его мясо не очень вкусным? -- спросил Чик не без
доли школьной атеистической насмешки. Но дядя Сандро этого не заметил.
     --  Бог  гор  такими  мелочами  не  занимается,  -- важно напомнил дядя
Сандро, -- просто козел этот был очень старый.
     -- А вы потом, когда ты убил этого абрека,  видели  его труп в воде? --
спросил Чик.
     -- Нет, -- ответил дядя Сандро, -- там  было такое течение, что его тут
же унесло.
     Чик  представил,  как  буйный горный поток  несет труп,  иногда  больно
стукая  его о  камни  головой,  и ему  стало  жалко  труп, который уродуется
бешеным, равнодушным течением.
     -- А винтовка, -- спросил Чик, -- она пошла на дно или ее тоже течением
унесло?
     -- Конечно, пошла на  дно, -- сказал дядя Сандро и добавил: -- Винтовка
для любого течения слишком тяжелая.
     -- Она и сейчас там лежит? -- спросил Чик, задумавшись.
     -- А куда ей деваться, -- ответил дядя Сандро, -- я ее с середины моста
сбросил.
     -- Теперь ее можно достать, -- сказал Чик.
     -- Да что ты, Чик, -- ответил дядя  Сандро, улыбаясь  его наивности, --
если она там и лежит, ее всю ржавчина проела.
     Чику все-таки было жалко  этого злосчастного абрека. Особенно почему-то
было  жалко,  что   его   труп,  излупцованный  камнями,   тащило  холодное,
равнодушное течение.
     -- А  если бы ты не уступил ему дорогу  и  требовал  бы у него  вернуть
козла, -- спросил Чик, -- ты уверен, что он убил бы тебя?
     -- Так же уверен, как то, что ты сейчас  сидишь  передо мной, -- сказал
дядя Сандро,  -- ты  бы видел его лицо  тогда. Да  что о  нем говорить, если
человек  в ярости  швыряется кукурузными початками в белых мышей.  Как будто
его  отец  вырастил  эти  початки. Тогда  уже было  видно, что  это конченый
человек, но я сдержался тогда. Все-таки гость...
     Чику стало меньше  жалко  этого абрека, но все-таки было жалко.  Он так
ясно представил, как тот молча пятится к реке и даже не пытается попросить у
дяди Сандро прощения.
     -- Все-таки он храбрым был, --  вздохнул Чик, --  он даже перед смертью
не попытался попросить у тебя прощения.
     -- Храбрый швыряться кукурузными початками в белых мышей, -- усмехнулся
дядя  Сандро. -- Он прекрасно  знал,  что  я ему не прощу, иначе стал  бы на
колени  и  умолял  меня. Он нарушил главный закон гор:  в доме, который тебя
приютил, иголки тронуть не смей!
     --  Ну,  а когда ты стрелял в  него, -- продолжал  допытываться Чик, --
тебе хоть чуточку-пречуточку было жалко его?
     -- Да что ты, Чик!  --  воскликнул дядя Сандро. -- Если бы ты знал, что
такое сладкое чувство мести! Он унизил  не только меня, но и  весь наш дом и
весь наш род. Он получил по заслугам!
     --  Чик, покушай яблоко  и  перестань слушать  его  выдумки,  --  вдруг
сказала тетя Катя, вытирая о подол большое краснобокое яблоко и подавая ему.
     Чик уже  так  наголодался из-за желания быть верным обычаям, что теперь
ему было особенно жалко  нарушать их. Тогда получалось  бы, что он  напрасно
голодал. И он решил, что сначала опять нужно трижды отказаться.
     -- Спасибо, тетя Катя, -- сказал Чик, -- я уже кушал.
     -- А ну, возьми сейчас же яблоко!  -- вдруг, полыхнув глазами, загремел
дядя Сандро. --  Клянусь  Аллахом, кто-то  нашептал  ему  не принимать еду в
нашем доме! Что ему ни скажешь -- я уже кушал. Уж  не мать ли твоя запретила
тебе есть в моем доме?!
     Глаза дяди  Сандро теперь целенаправленно полыхнули на маму Чика,  и он
испугался: а вдруг дядя Сандро испытает к ней сладостное чувство мести?
     -- Нет, -- замотал Чик головой, -- мама мне ничего такого не говорила.
     Он поспешно взял яблоко из  рук тети Кати и крепко надкусил  его в знак
того, что он с удовольствием ест в доме дяди Сандро.
     -- Нуца?! -- гневно кивнул дядя Сандро в сторону Большого Дома.
     -- И тетя  Нуца не говорила,  -- ответил Чик,  проглатывая  прожеванный
кусок яблока.
     -- Попробовала  бы,  -- пригрозил дядя Сандро, -- набрала  в дом  детей
своих голодранцев, а наш небось недоедает.
     Ты смотри,  подумал  Чик, и он подозревает, что  она подыгрывает своим.
Иначе как бы она  не заметила, что Рыжик два  раза подряд сел  за стол.  Чик
решил,  что  беседа  принимает  опасный оборот.  Ему  неприятны  были  такие
разговоры, и он старался быть от них подальше.
     -- Я, пожалуй, пойду, -- сказал Чик, вставая.
     -- Заходи  к нам  почаще, Чик,  -- улыбаясь,  сказала тетя  Катя, -- мы
теперь одни без Тали. Нам скучно.
     --  Нуца  там на целую  ораву  готовит, --  успокаиваясь,  заметил дядя
Сандро, -- что тебе ее варево! Приходи  прямо к нам обедать. А если нас нет,
сам посуетись на кухне и поешь.
     -- Хорошо, -- сказал Чик, жалея, что он тогда не ухватил еще один кусок
курятины, но теперь уже было поздно об этом думать.
     Он вышел из кухни, прошел  двор и закрыл за собой калитку. Чик вспомнил
Тали, дочь дяди Сандро. Она была на несколько лет старше его. Она была такая
веселая, такая подвижная, такая красивая! И она примечала Чика.
     Она  могла  в табачном сарае бросить  низальную  иглу,  полную табачных
листьев и  похожую  на  гармошку, шлепнуться  спиной на пол сарая, устланный
папоротниками, и, схватив гитару, лежа, сыграть что-нибудь огневое или такое
грустное, что в глазах начинало щипать. Такие, как Тали, долго в девушках не
ходят, подумал Чик и со вздохом выбросил объедок яблока: Тали вышла замуж.
     Чик  снова почувствовал неприятный  приступ голода. И как это некоторые
терпят голод и  по  многу дней  ничего не едят,  подумал Чик. Неужели у  них
сильная воля, а у меня слабая, горестно подумал Чик.
     Он решил сходить к  тете  Маше и попытаться там пообедать. Тетя Маша со
своими  бесчисленными великанскими дочерями была доброй неряшливой женщиной.
И Чик сейчас рассчитывал  на эту неряшливость. Может, по  неряшливости у нее
запаздывает обед. Но если уж и там пообедали, он будет закалять свою  волю и
потерпит до вечера. Чик  покосился на солнце. Оно высоко стояло в небе.  Это
сколько же еще придется терпеть!
     Он прошел табачную плантацию, скотный двор Большого Дома, стараясь быть
не замеченным  детьми, игравшими во дворе,  и стараясь сам  их  не замечать,
хотя промельк рыжей головы и заметил, переступил через перелаз и по тропинке
дошел до ворот двора тети Маши.
     Над крышей кухни подымались ленивые клочья  дыма, а из кухни доносились
не только голоса и смех ее дочерей, но доносился и вкуснейший запах жареного
копченого мяса.
     Справа от кухни посреди двора под странным, неведомым зонтичным деревом
стояла богатырская  люлька,  которую, лежа в ней, сама раскачивала очередная
богатырская дочка тети Маши.
     Большая рыжая собака, стоявшая у распахнутых дверей  кухни, бросилась в
сторону Чика  с громким лаем.  Значит, там  обедают или готовятся  к  обеду,
подумал Чик. Надежда озарила душу Чика, и он стал гладить подбежавшую к нему
и узнавшую его собаку.
     Девочки и девушки тети Маши (их трудно было различать, потому  что  они
рано начинали богатыреть), путаясь ногами и руками в дверях кухни и не давая
друг другу выйти, радостно кричали:
     -- Чик пришел! Чик пришел!
     Чику было приятно, что они так весело встречают его. Но еще больше  его
веселил запах жареного копченого  мяса. До  чего же  пахучий! Завяжите глаза
Чику повязкой, закружите его по двору, а потом отпустите, не снимая повязки!
Он сам по запаху жареного копченого мяса пройдет на кухню, нигде не сбившись
с дороги и даже не задев дверного проема!
     Чик вошел в  кухню.  Цветущие, смеющиеся девушки окружили его. Даже его
сверстница Ляля была почти на голову выше его. Когда столько рослых девушек,
да еще  из одной семьи, да еще  и  улыбающиеся  тебе, нисколько не обидно за
свой скромный рост.  Ты просто попал в семью великанш. Хотя сама  тетя  Маша
была крепкой, широкобедрой женщиной, она  была вполне обычного  роста. И муж
ее был вполне обычного роста. А девушки -- все как на подбор богатырши.
     Чик даже придумал  теорию, отчего это происходит. Дело в том,  что  муж
тети Маши пастух  Махаз работал  на ферме, а ферма находилась далеко от дома
на окраине Чегема. Он домой приходил редко, жил при ферме. И Чик  решил, что
редкость встреч  мужа с женой порождает обильную плоть детей. Но он ни с кем
не делился этой теорией, ему было стыдно.  Пусть взрослые думают, что  он об
этом ничего не знает.
     У тети Маши был по старинке открытый очаг среди кухни на земляном полу.
Это был большой, довольно плоский, слегка отточенный камень. Сухие толстые и
тонкие ветки  головной  своей  частью накладывались  на камень,  и,  по мере
горения  костра,  ветки  подтягивались.  Дым, в зависимости  от  направления
ветра,  иногда распространялся по кухне, но  чаще подымался прямо под крышу,
где был дымоход,  уходящий вбок и сверху от дождя прикрытый козырьком крыши.
С угольно-закопченной балки, проходящей прямо над костром, свисало несколько
очажных цепей  с крючками, чтобы подвешивать котлы с молоком,  мамалыгой или
еще с чем-нибудь.
     Сейчас одна из дочерей  тети Маши,  а именно  Маяна,  кончала  готовить
мамалыгу и  перекручивала  в  чугунном котле  мамалыжной лопаточкой  тугой и
упругий замес.  Обычно хозяйки с  трудом  прокручивают  уже готовую,  густую
мамалыгу. Маяна делала это играючи.
     Сама тетя Маша сидела  на скамеечке, слегка развалясь и щурясь от дыма.
Она сидела за очажным камнем и  время от времени небрежно отгребала кончиком
вертела  жар из  огня.  И снова на вертеле дожаривала  мясо. Чику захотелось
закрыть  глаза  и,  забыв  обо  всем,  вдыхать  и  вдыхать  запах  горячего,
задымленного  мяса.   Из   шипящего  мяса  время  от  времени  капали  капли
растаявшего  жира  и,  пыхнув  на  красных   угольках,  сгорали  голубоватым
пламенем. Чику показалось, что нельзя  так задарма тратить этот вкусный жир.
Надо бы подставить сковородку под шипящее масло, а потом во время обеда этим
вкусным жиром поливать  мамалыгу. Но он не решился поделиться своим полезным
советом, потому что получалось бы, что он намекает на соучастие в обеде.
     Когда Чик вошел, тетя Маша поднялась со своего места, продолжая держать
в руке вертел с шипящим мясом, Остальные девушки и так стояли.
     -- Сидите, сидите, тетя Маша, -- сказал Чик, подскакивая к ней  и рукой
приглашая ее на место.
     Девушки  расхохотались, они  думали, что Чик как  городской мальчик  не
должен был знать таких тонкостей в отношениях между гостем и хозяевами.
     -- С радостной встречей, Чик, -- сказала тетя Маша, усаживаясь  на свою
низкую скамеечку, -- вот и пообедаем вместе.
     Первое предложение, волнуясь, отметил Чик.
     -- Спасибо, я уже обедал,  -- сказал Чик, с тревогой  дожидаясь второго
приглашения и даже подумывая, не остановиться ли на нем.
     -- Цыц! -- гаркнула тетя Маша.-- Пообедаешь еще с нами, не лопнешь!
     -- С нами! С нами! С нами! -- радостно загромыхали все девушки.
     Все это можно было приравнять к десяти приглашениям.
     Больше нельзя было пытать судьбу.
     -- Хорошо, -- отчетливо сказал Чик, стараясь, однако, не выдавать  свою
радость.
     Чик сел на скамейку.
     Через несколько минут тетя Маша перестала крутить вертел.
     -- Мясо готово, -- сказала  она и  приподняла  шипящий у вертел, слегка
наклоненный  вперед, чтобы  горячий  жиру; не  капал на нее. -- Девки, дайте
Чику помыть руки.
     Девушки  ринулись  к  ведру   с  водой,  но  первой   успела   схватить
выпотрошенную кубышку, играющую роль  кружки, Ляля. Другая, особенно могучая
девушка Хикур успела схватить полотенце, и все девушки со смехом высыпали на
кухонную веранду. Чик  огляделся и  вспомнил, что руки моют по  старшинству.
Все девушки, кроме Ляли, были старше Чика.
     --  Сначала ты,  -- сказал Чик,  значительно  взглянув на Маяну, как бы
проявляя привычную патриархальную деликатность.
     Тут все девушки снова дружно расхохотались, а сама Маяна от хохота даже
не удержалась на ногах  и свалилась на дрова, сложенные на кухонной веранде.
Дрова явно  были  не  готовы  принять такую тяжесть и  сами  рухнули. Грохот
раздался такой,  как  будто упало  дерево. Девушки захохотали  еще громче, а
Маяна как растянулась  на дровах, так от  хохота долго еще не могла  встать,
сотрясаясь всем телом и  сотрясая увесистые ветки, упавшие ей  на  грудь. От
общего грохота, пытаясь восстановить порядок, залаяла, собака.
     -- Девки, что там случилось?! -- крикнула из кухни тетя Маша.
     -- Чик,  -- только и могла выдавить одна из них, и снова все неудержимо
захохотали.
     Чик смутился,  хотя смех  был добродушный. Может, он  что-нибудь не так
сделал?
     --  Разве  не  она старше всех? --  кивнул  Чик на  Маяну,  хохочущую и
пытающуюся встать, разгребая ветки.
     Девушки, давясь  от смеха, закивали ему: дескать, ты прав, Чик, но  все
равно это очень смешно. Но что же тут смешного?
     -- Конечно, она  старше  всех,  --  наконец  внятно  вымолвила одна  из
девушек, -- но ты же гость, Чик! А мы тут все свои!
     Ах, вот в чем дело: это  гости  друг другу  уступают по  старшинству. С
хрустом, проламывая ветки под собой, наконец поднялась Маяна.
     Чик  вымыл  руки, делая  вид, что сильно  озабочен их чистотой. Это, по
мнению  Чика, несколько  оправдывало весь этот шум. Потом  он  вытер  руки о
полотенце, висевшее  на плече Хикур. Полотенце было коротковатым, и край его
едва прикрывал могучую грудь девушки. Чик осторожно вытер руки.
     Наконец  все  вымыли руки  и  вошли в кухню. Маяна легко,  как пушинку,
сняла  со стены державшийся верхними ножками  за  край чердачного перекрытия
длинный,  низенький стол  и  поставила  его  вдоль  очага.  После этого она,
мамалыжной лопаточкой поддевая мамалыгу, наляпала дымящиеся порции  прямо на
чисто выскобленную  доску стола. Причем  одну порцию  она  сделала  особенно
большой. Девушки дружно догадались;
     -- Это для Чика! Это для Чика! Он единственный мужчина среди нас!
     Видно  было, что  они  сильно  скучают  по  мужчинам. И  при  этом  все
хохотали, как бы  от самого обилия своей телесности. Тетя Маша ножом стянула
с вертела прямо на стол куски  жареного  копченого  мяса.  И уже  со  стола,
раздумчиво, чтобы никого не  обидеть, прямо  рукой втыкала в  каждую  порцию
мамалыги кусок  мяса. Особенно  дразнящий  своей  поджаристостью  кусок  она
воткнула в порцию Чика.
     В это  время  Ляля  разливала из бутылки по блюдечкам  острую  алычовую
подливу. Другая девушка раскидывала по столу пучки зеленого  лука, как пучки
стрел.
     С шумом  и смехом все  девушки  расположились  на  низеньких  скамейках
вокруг стола и принялись есть. У многих  колени, как круглые плоды,  торчали
на уровне стола. Девушки то и дело, впрочем, без особого успеха,  натягивали
на колени юбки.
     Чику показалось, что он никогда так вкусно не обедал.
     Ветер  переменился, и дым  ел  глаза,  но  еда от  этого  казалась  еще
вкусней. Пахучее копченое мясо он окунал в острую алычовую подливу (акоху) и
отправлял в рот. Отгрызал смоченный в подливе кусок, потом отщипывал горячую
мамалыгу и  тоже отправлял  в рот. А потом еще вминал в рот  хрустящие перья
зеленого  лука.  От дыма у  всех слезились глаза, но никто на это не обращал
внимания.
     Когда все  съели  мясо,  очистили  блюдечки от  подливы и выгребли  всю
зелень со стола, тетя Маша сказала:
     -- Теперь дай нам мацони, Маяна!  А ты,  Ляля, взгляни, не опрокинул ли
ребенок люльку!
     ***Ляля выскочила из-за стола и вышла на кухонную веранду.
     -- Все качается! -- крикнула она оттуда и вернулась к столу.
     Одна из девушек собрала со стола пустые блюдечки и косточки, оставшиеся
от  мяса.  Она  переложила все  это на  кухонный стол. Чик заметил, что  все
девушки почти  доели свои порции мамалыги. Но  из какого-то такта, возможно,
вызванного  присутствием Чика, каждая  так ела  мамалыгу, что от  достаточно
высокой порции оставалось тонкое подножье, похожее на блин. Каждая сохранила
диаметр порции, а сколько было выше -- не считается.
     -- У нас буйволиное мацони, -- сказала тетя Маша, -- пробовал его?
     -- Нет, -- сказал Чик, чтобы угодить хозяйке.
     Но дело было сложней. Чик пробовал буйволиное мацони,  но  в тех домах,
где он его пробовал,  хозяйки  подливали воды в буйволиное молоко, тем самым
увеличивая его количество, но доводя его жирность до обыкновенного коровьего
молока.  Эти же  хозяйки,  как  о  чудачестве,  говорили, что  тетя  Маша не
подливает в буйволиное  молоко воды. Поэтому  Чик был  прав,  говоря, что не
пробовал настоящее буйволиное мацони, или, проще говоря, кислое молоко.
     Маяна подала  Чику  железную  миску с мацони.  Костяная ложка  над  ней
торчала довольно странно, не подчиняясь законам  физики. Она  торчала криво,
но при этом не притрагивалась к краю миски, как криво вонзенный в сыр нож.
     Чик  попробовал ложку густейшего мацони. Это, подумал он, вкуснее,  чем
сливки. Хотя Чик сливки никогда не ел, он полагал, что у них вкус пенок. Чик
положил  в мацони  остатки  мамалыги, размешал ее  там  ложкой и  стал  есть
вкуснейшую  кашу.  Все  ели  буйволиное мацони. А  может,  они от настоящего
буйволиного мацони все такие здоровые, подумал Чик о дочках тети Маши. В это
время он подзабыл о своей теории их обильной телесности.
     -- Ну, теперь  персики,  а  там  девочки  -- на  прополку кукурузы!  --
сказала  тетя  Маша. -- Ты, Маяна, натруси персиков! А ты, Ляля, взгляни, не
опрокинула ли девочка люльку!
     Ляля выскочила на кухонную веранду и крикнула оттуда:
     -- Перестала раскачиваться! Притихла!
     -- Уснула, -- сказала тетя Маша.
     Маяна, прихватив таз, пошла на огород.  Дом тети Маши славился тем, что
здесь  все  лето  ели  персики. Почти весь огород  был огорожен  персиковыми
деревцами. Но доспеть  им  не давали.  Ели  полуспелые, состругивая  ножиком
кожуру. Маяна уже трясла персики. Слышно было, как они с глухим шумом падают
на землю. Дерево жалобно поскрипывало под ее руками.
     -- Дерево не сломай! -- рявкнула из кухни тетя Маша. Вскоре Маяна вошла
в кухню, неся  полный таз  зарумянившихся  персиков.  Девушки,  вооружившись
ножами, как  разбойницы,  налетели на  таз.  Чику тоже достался нож домашней
выделки с костяной ручкой. Персики были вкусные, хоть и недозрелые.  Девушки
уплетали  их,  хохоча,  словно это было  не  только  вкусное, но  и  смешное
занятие. Каждая старалась одной ленточкой состругать кожуру.  Если это ей не
удавалось, все  остальные смеялись.  До чего веселый дом, думал Чик, уплетая
персики.
     -- Все,  девки!  -- наконец  крикнула  тетя Маша.  --  Пора на прополку
кукурузы. А ты, Ляля,  убери  со стола, накорми собаку и займись девочкой, А
то она или люльку сломает, или люлька ее раздавит!
     Девушки вместе с матерью вышли из кухни, похватали мотыги, прислоненные
к огородной изгороди, и, посмеиваясь друг над другом, перекинув мотыги через
плечо, покинули двор, хлопнув воротами.
     Ляля тщательно соскребла со  стола  всю оставшуюся мамалыгу  и вместе с
костями от копченого мяса швырнула собаке, терпеливо  ждавшей  своего часа у
дверей. Собака, как  бы давясь  от жадности, сначала съела  всю мамалыгу,  а
потом стала перемалывать кости. Костей было много, но она их с  удивительной
быстротой перемолола своими неимоверными челюстями.
     Ляля мокрой тряпкой  протерла  длинный  стол,  за которым  они  сидели.
Потом, легко приподняв, подвесила его передними ножками за чердачный выступ.
Потом  она вымыла все миски,  из  которых ели мацони, все блюдечки, протерла
полотенцем и, сложив их горкой, поставила на кухонный стол.
     -- Пойдем, посмотришь нашу  малышку, -- сказала  Ляля,  и они  вышли во
двор.
     К  удивлению Чика, переходящему в ужас, он увидел, что огромная  собака
сейчас стоит возле люльки, а ребенок, высунув свою увесистую ручонку, крепко
держит ее за ухо.
     Собака, как бы прислушиваясь  к действию  кулачка  ребенка,  неподвижно
стояла  возле  люльки.   Судя  по  напряженной  руке  ребенка,  он  довольно
основательно тянул собаку за ухо.
     -- Она же укусит девочку! -- крикнул Чик.
     --  Да  что ты,  Чик!  -- рассмеялась  Ляля. -- Она любит нашу  малышку
больше нас. Если  теленок, или  буйволенок, или даже  курица слишком  близко
подходят к люльке, она их гонит! Она их отучила пастись возле люльки!
     И  в самом деле,  теленок и  буйволенок паслись в  самом конце двора, а
куры хоть и разбрелись по двору, близко к  люльке не подходили. Под странным
зонтичным деревом, где стояла  люлька, трава была свежее и гуще, чем во всем
дворе.
     --  Что  интересно,  Чик, --  сказала  Ляля, --  даже когда  мы вечером
убираем люльку в дом,  теленок  и  буйволенок не  смеют  пастись здесь,  под
деревом. До того собака их запугала. Она без ума от нашей малышки.
     Ляля,  быстро  мелькая голыми  ногами, подошла к  люльке, не  без труда
оторвала кулачок девочки от  уха собаки, а потом извлекла девочку из люльки.
Она прижала  ребенка к груди. Ребенок  был в одной коротенькой. рубашонке, и
Чик поразился его  мощной лягастости.  Чик охватил их обеих взглядом,  и ему
стало как-то даже не по себе: молодая мать прижимает к груди своего ребенка!
А  ведь она была не старше  Чика! Черт его  знает, что делает это буйволиное
молоко, подумал Чик,  окончательно забыв о  своей теории, объясняющей обилие
телесности дочерей тети Маши.
     Ляля  поставила  босого  ребенка  на  траву   и,  придерживая   его  за
предплечья, стала  учить  ходить.  Ребенок довольно  быстро перебирал своими
лягастыми  ногами,  ступая голыми  ступнями  по  траве. Он  даже  хотел идти
быстрей, это было видно по его телу, решительно наклоненному вперед, но Ляля
крепко придерживала его. И самое забавное было, что огромный пес, как добрый
и покорный отец семьи, осторожно шел за ними.
     --  Топ!  Топ!  Топи!  Топи!  --  повторяла  Ляля  и  прогуливала  свою
толстоногую, стремящуюся оторваться от нее сестренку.
     -- Ну, ладно, я пойду, -- сказал Чик.
     -- Чик, заглядывай к нам почаще! -- крикнула Ляля и снова: -- Топ! Топ!
Топи! Топи!
     Огромный пес продолжал следовать за ними, как бы  признавая  всем своим
видом полезность для ребенка таких прогулок.
     Когда Чик возвратился  в Большой  Дом,  там никого не  было, кроме тети
Нуцы. Она проницательно посмотрела ему в глаза, точно так, как перед обедом,
и сказала:
     -- Чик, я сообразила, что ты не обедал. Покормить тебя?
     Долго же ты соображала, подумал Чик.
     -- Не хочу, -- сказал Чик, -- я уже пообедал у тети Маши.
     --  Да  что  ты  там  среди этих  прожорливых  девок  мог  ухватить, --
удивилась тетя Нуца. -- Я тебя сейчас накормлю.
     --  Честное слово, не  хочу,  -- сказал Чик  искренне,  -- я там  очень
хорошо поел.
     -- И  как они тебя самого не  слопали, эти девки, --  еще раз удивилась
тетя Нуца. -- А почему ты меня запутал, сказав, что уже обедал?  За тебя два
раза этот  бессовестный Рыжик поел. Ну,  прямо  из  голодного  края! Хоть бы
впрок ему шло: кожа да кости! Но почему ты мне тогда сказал, что уже обедал,
вот чего я никак не пойму!
     --  Мне  тогда  не  хотелось,  --  сказал  Чик,  чувствуя,  как  трудно
объяснить, что он своим отказом хотел угодить тете Нуце, которая глазами так
и выпытывала у него такой ответ.
     -- Зато я сейчас тебя чем-то угощу, -- таинственно прошептала тетя Нуца
и скрылась  в кладовке,  всегда  запертой  на  ключ,  который  булавкой  был
прикреплен к ее карману.
     Любопытство вернуло Чику  аппетит. В кладовке всегда что-нибудь вкусное
хранилось.  Чик считал, что слово "кладовка" происходит от слова "клад". Там
всегда хранится клад  вкусных  вещей:  грецкие  орехи,  мед, сыр,  чурчхели,
сушеный инжир, золотые, тяжелые  круги копченого сыра. Тетя Нуца вынесла ему
темно-багровую чурчхелину  величиной с хорошую свечку. Вот это подарок!  Чик
обожал чурчхели!
     Для тех, кто не  знает чурчхели, мы опишем, что  это  такое. Пусть хоть
оближутся.  Сначала на  нитку с иголкой нанизывают  дольки  грецкого  ореха.
Потом,  держа  за  кончик  нитки,  всю  эту  низку  опускают  в посуду,  где
вываренный  виноградный  сок  загустел,  как  мед.  Даже  еще гуще.  И  этот
загустевший виноградный сок  облепливает низку  с  орехами.  А  потом хорошо
облепленную густым виноградным соком низку вынимают и  вешают на солнце. Там
она  высыхает. Получается  южная сосулька:  орехи в сладкой шкурке высохшего
виноградного  сока.  Говорят,  в  древности   абхазские  воины,   когда  шли
куда-нибудь в поход, брали с собой  чурчхели --  и сытно, и вкусно, и  легко
нести.
     -- Вот тебе, -- сказала тетя Нуца,  -- а  Рыжик  ничего не  получит.  Я
когда  эту ораву посадила за  стол,  только тогда догадалась, что  Рыжик уже
сидел. Клянусь, думаю, моим покойным братом, я же только что  видела за этим
же столом, на этом же  месте этот бессовестный рыжий затылок! Но не гнать же
ребенка из-за стола! Грех! Он из села Анхара. А там все такие. За ними нужен
глаз да глаз! И тут-то я догадалась,  что ты не обедал! Выскочила на веранду
и спрашиваю у детей: где Чик? А они: не знаем, куда-то ушел!
     Чик с удовольствием уплетал чурчхели и слушал тетю Нуцу. Он в очередной
раз удивился глупому свойству взрослых людей все обобщать. Вот Рыжик схитрил
и два  раза пообедал, значит -- все жители села Анхара только тем и  заняты:
кого бы  перехитрить и переобедать у него  два раза!  И еще Чик с удивлением
убедился,  что   тетя  Нуца  совсем  не  подыгрывает  своим.  Вот  Рыжик  ее
родственник,  а чего  только она про  него  не  наговорила.  А он  думал  --
подыгрывает!  Даже  дядя  Сандро  думал,  что подыгрывает! Она просто ужасно
устает и  многое  забывает. И  тут  Чик вспомнил,  что  сам  забыл три  раза
отказаться от чурчхелины, прежде чем ее взять. А он сразу -- цап!  Нехорошо.
Но  чурчхелина такая  вкусная... Да нет же, поправил себя Чик,  отказываться
нужно в  других домах, а не в доме, где ты живешь! Вечно  я путаю! И  потом;
чурчхелина, в  сущности, не угощение,  а награда. Награда  потому и награда,
что ты ее заслужил. Значит, тебе дают  твое! Чурчхели  --  награда  Чику  за
скромный отказ от обеда.
     Чик с удовольствием уплетал  чурчхелину. Вот житуха, думал Чик,  то  --
ничего,   то  --  все!  Было  так  приятно   надкусывать  чурчхелину,  потом
надкушенную часть,  придерживая  зубами, провести  по  нитке  до самого рта,
после  чего выдернуть нитку  изо рта  и чувствовать, как сочные дольки ореха
пережевываются с кисловато-сладкой кожурой виноградного сока. Тут самый смак
во рту, это вкуснее и  отдельного ореха, и отдельного высохшего виноградного
сока. Они перемешиваются, и возникает совершенно особый третий вкус! До чего
гениальный был человек, который в древности придумал чурчхели! Жаль, его имя
не сохранилось. Можно было бы посреди Мухуса поставить памятник Неизвестному
Изобретателю Чурчхели.
     А  то  стоят повсюду  памятники  Сталину.  Он  придумал  Днепрогэс,  он
придумал Магнитогорск, он придумал колхозы,  он защитил Царицын. Большой Дом
изнутри вместо  обоев был  оклеен листами старых  газет  и журналов.  Чик от
нечего делать прочел всю эту настенную библиотеку. В тех местах,  где  он не
доставал  до  текста, он ставил на лежанку табуретку и добирался до  него. И
там была статья  о  том, как Сталин в  гражданскую  войну, пользуясь  еще не
разгаданной врагами  своей  мудростью, отстоял  город Царицын. А потом якобы
народ по  этому  случаю  назвал  этот город  Сталинградом.  Сколько  Чик  ни
перечитывал эту статью, он никак  не  мог понять, в чем заключалась мудрость
защиты Царицына. Да не  было там никакой мудрости! Статья -- самый настоящий
подхалимаж! Чик и раньше не очень доверял  Сталину,  хотя и  не верил, когда
дедушка  вдруг  сказал ему, что  Сталин  разбойник,  ограбивший  пароход  до
революции. Но с  тех пор, как арестовали любимого дядю Чика и  выслали отца,
Чик окончательно возненавидел Сталина.
     Бедняга Чик! Если б он тогда знал, что больше никогда в жизни не увидит
ни дядю, ни папу, как ему тогда грустно было  бы жить. Но он был уверен, что
эту ужасную ошибку рано или поздно исправят и он увидится с ними.
     Чик  иногда ловил себя на хитрой мысли, что хочет,  очень  хочет, чтобы
Сталин в  самом деле был великим и добрым человеком. Тогда на душе стало  бы
спокойнее,  стало  бы ясно,  что  все  плохое  в  нашей  стране -- результат
вредительства или  ошибок глупых людей.  Но Чик чувствовал фальшь Сталина, и
от этого некуда было деться. Он мошенник, думал Чик, обманувший всех  и даже
Ленина.
     Но что  же  делать? Чик не  видел  выхода. Тут был  какой-то тупик. Чик
терпеть не  мог тупики. Он любил  ясность. Поэтому Чик больше всего на свете
не любил  думать о вечности и о политике. И  там, и тут был  тупик. Политика
казалась копошащейся  вечностью. Но иногда  невольно  приходилось думать и о
том, и о другом.
     Как это вечность? Все должно иметь начало и конец. Но тогда что было до
начала вечности и что будет после ее конца? Опять вечность?! Тогда зачем она
кончалась? От этих мыслей Чик всегда чувствовал горечь и одиночество.
     И  сейчас,  доедая чурчхели, Чик вдруг  ни  с того ни с сего  подумал о
вечности. И ему  сразу стало тоскливо. Тут не решен вопрос о вечности, а  он
себе уплетает чурчхели. Глупо. Чик сразу почувствовал горечь бессмысленности
и одиночества. От этой горечи ему даже во рту стало горько.
     И ему мучительно  захотелось к  ребятам. Он знал,  он точно  знал,  что
только в азарте игр улетучивается эта горечь бессмысленности и одиночества.
     -- А где ребята? -- спросил Чик у тети Нуцы.
     --  Дети  наверху, -- кивнула  тетя Нуца в сторону  взгорья  за Большим
Домом, -- они там играют и пасут козлят.
     -- Я пойду к ним, -- сказал Чик и встал.
     --  Иди, Чик, иди, -- ответила тетя Нуца, пододвигая дровишки под котел
с похлебкой, висевший на очажной цепи.
     Чик вышел во двор, поднялся к верхним воротам, вышел из них,  закрыл их
на щеколду и стал пробираться по пригорку
     Вскоре Чик услышал шорохи  в кустах, иногда как бы раздраженный шелест,
и он угадывал, что такой шелест вызван тем, что какая-то ветка не поддается,
а козленок  тянет ее. Замелькали  в  кустах беленькие козлята, быстро-быстро
вбиравшие в  рот листья лещины,  сасапариля, ежевики. Время  от  времени они
переблеивались,  чтобы  не  отстать  от   стада,   чтобы  чувствовать  своих
поблизости.
     Чик давно заметил, что, когда  коза отбивалась  от стада, она  издавала
дурное, паническое  блеянье,  она теряла всякое желание пастись и шарахалась
по  кустам  в  поисках своих. Чик  даже  подумал,  что коза в  такие  минуты
чувствует одиночество вечности, хотя сама этого не понимает.
     Так и Чик сейчас, услышав радостные голоса  детей там, на холме, понял,
что они беспечно  играют и ему с ними будет весело. И оттого, что он знал --
сейчас  в бешеной беготне, в азарте игр  уйдут от него все неприятные мысли,
ему  сразу  стало  хорошо,  и он почувствовал  прилив  сил.  Ему  прямо-таки
захотелось переблеяться с ребятами, как с козлятами.
     --  Я здесь! -- крикнул Чик изо всех  сил и стал быстро  пробираться  к
вершине холма.
     Он уже слышал смех мальчиков и взволнованные крики девочек, но они были
невидимы за зарослями склона.
     --  Чик,  иди  к нам!  --  раздался  веселый голос  Рыжика. --  Где  ты
пропадал? А мы бегаем наперегонки!
     В голосе Рыжика Чик почувствовал такую дружественность, такое искреннее
желание видеть его, что он  сразу все простил ему. Какой  обед?  При чем тут
обед? Все это  чепуха! Сейчас  досыта набегаться с  ребятами -- вот сладость
жизни, и она от него никуда не уйдет!

--------


     Когда  человек,  гуляя, о  чем-то  глубоко  задумывается, он интуитивно
выбирает себе самую простую и знакомую дорогу.
     Когда  человек, гуляя,  развлекается, он интуитивно выбирает себе самый
незнакомый, извилистый путь.
     Я  выбрал себе извилистый  путь  в этом  маленьком  крымском городке  и
очутился  в незнакомом месте, хотя  густая  толпа гуляющих  казалась  той же
самой, что и на нашей улице.
     Недалеко от  меня возводили развалины древнегреческой крепости, подымая
их до  уровня  свежих античных  руин. Они  должны были изображать живописный
вход  в новое кафе. По  редким восклицаниям  рабочих я понял, что они турки.
Боже, неужели, чтобы возвести даже  развалины крепости, наши рабочие  уже не
годятся, надо было приглашать турок?
     Здесь столько забегаловок, кафе, ресторанов, закусочных, что совершенно
непонятно, как это новое заведение будет  конкурировать со старыми.  Неужели
только за счет  освеженных  руин  или додумаются  до чего-нибудь  еще  более
оригинального? Например,  будут сдирать в тарелки шашлыки с древнегреческого
копья?***
     Слушая  деловые   переговоры  турецких   рабочих,  азартно   возводящих
развалины до уровня руин, я бы  даже сказал,  возводящих их с патриотическим
злорадством  (возможно,  их  предки  и превратили  когда-то эту  крепость  в
развалины), я вспомнил свое давнее путешествие в Грецию.
     Там, в Афинах, за столиком  открытого кафе,  мы, несколько членов нашей
группы, сидели и громко разговаривали. Из-за соседнего столика, услышав нашу
русскую  речь,  с нами заговорил греческий рабочий. Это был грек  из России,
вернувшийся   на  свою   историческую  родину.  Нельзя  было   сказать,  что
историческая родина сделала  его счастливым.  Одет  он  был  бедно, выглядел
печально.
     -- Как дела? -- спросил я у него.
     Он немного подумал и таинственно вздохнул:
     -- У вас хоть керосин есть.
     Я не сразу догадался, что он имеет в виду нефть. Бедный, бедный!
     У кафе, где возводились развалины, стоял меняла. Таких одиноких менял я
в  этот вечер  видел с  десяток. Этот  вполголоса, как бы готовый взять свои
слова обратно, повторял:
     -- Доллары! Рубли! Гривны!
     Доллар  завоевал  Новый свет,  завоевал  Старый  свет  и, по  не  очень
проверенным  слухам, завоевал тот свет. Когда Харон,  переправляя мертвых  в
Аид,  впервые вместо драхмы  затребовал доллар,  началась  новейшая  история
человечества. Но откуда эти слухи?
     Говорят,  от  людей,   испытавших   клиническую  смерть   и  по  ошибке
отправленных в греческий Аид.
     -- Доллар! --  кричал  Харон и  выбрасывал их из лодки, после  чего они
оживали, чтобы, как простодушно надеялся Харон, принести ему доллар.
     А  люди думают,  что  дело  в  усилиях,  врачей.  С  особенной яростью,
говорят,  он  выбрасывал  из  лодки  ошибочно  попавших  к  нему  русских  с
недопропитым металлическим рублем в кулаке.
     Пока я  предавался этим странным  фантазиям,  мимо меня проходили толпы
отдыхающих. Из всех кафе, забегаловок, открытых ресторанов вразнобой визжала
громкая музыка, сливаясь в адскую какофонию.
     Нельзя было  не заметить,  что  толпа  гуляет  с  какой-то лихорадочной
бодростью. Можно  было подумать,  что русские жадно догуливают  в  Крыму или
догуливают  вообще, страшась  трубы архангела,  которая в  любой  миг  может
возвестить,  что  керосин кончился.  Можно  было  подумать,  что  эта адская
какофония  была призвана заглушить  трубу архангела, ибо  чувствовалось, что
она подымает дух толпы.
     Цивилизация, как  говорится,  сама пашет  и сама топчет. Давняя великая
мечта  о просвещении народа  сейчас кажется не более  реальной, чем  попытка
целиком зажарить быка на огне свечи. Однако попадаются и героические попытки
зажарить быка.  У подножия этого  вавилонского  грохота  кое-где  бесстрашно
сидят нищие  скрипачи  и скрипачки,  иногда  студенческого возраста, и, если
вплотную к ним подойти, слышно,  как они трогательно наигрывают классические
мелодии. Толпа и им иногда  подбрасывает  деньги, скорее  за героизм, чем за
музыку. Почти метафора положения культуры в сегодняшней России.
     Все  эти  забегаловки, кафе,  рестораны  выставляют  обильную  закуску,
всевозможные иностранные сладости и, конечно, напитки всех  мастей.  Повсюду
выставлена свежайшая осетрина, хотя осетров  здесь запрещено ловить. Она  не
только выставлена,  но и названа,  чтобы ни  у  кого  не возникало  никакого
сомнения, что это именно осетрина и кто здесь истинный хозяин.
     Глядя на могучую толпу, казалось, что она поглотит горы закусок и океан
выпивки. Но, вглядываясь в  эти горы закусок и океан выпивки, думалось: нет,
скорее они поглотят толпу.
     Несмотря  на вечерний  час, сельчане продавали фрукты  и овощи. И  тут,
надо  сказать,  татары  выглядели  настоящими  мастерами   по   сравнению  с
остальными продавцами. У них были лучшие фрукты и овощи.
     Помидоры выглядели взрывоопасно. Каждый из них как бы кричал:
     "Слопай, а то лопну!" "Ну и лопни!" -- хотелось ответить.
     В  детстве  я  ел  все,  кроме  помидоров.  В них мне  чудилось  что-то
тошнотворное. Гастрономически  возмужав,  я стал поглощать  и помидоры. Даже
слегка гордился этим. Сейчас дело к старости, и я, как бы  впадая в детство,
снова возненавидел  помидоры.  Все  возвращается на  круги  своя. Мимо  меня
проехала  лошадка,  везущая на  дрожках  отдыхающих.  И вдруг лошадка  стала
вываливать из  себя темно-зеленые  лепешки. Только она взялась за свое дело,
как  возница ее  мгновенно  остановил и  не без  изящества поднял ее пышный,
хорошо расчесанный хвост, чтобы она его не запачкала.  После этого он достал
из-под  сиденья  лопаточку и  ведро,  спрыгнул на землю и аккуратно собрал в
ведро все лепешки.
     Потом он поспешно скрылся куда-то с этим ведром.
     При  этом  казалось,  что поспешность его, даже заботливая поспешность,
вызвана тем, что он хочет  донести до кого-то эти лепешки еще в теплом виде.
Потом  он  снова появился  перед  глазами с явно пустым ведром и с некоторым
довольством на лице,  словно  ему  удалось выгодно  сбыть  этот навозец и он
недаром поспешал,  и  теперь, мотая  в  руке  ведром, может  себе  позволить
расслабиться.
     Пока  все  это  происходило,  отдыхающие, сидевшие на  дрожках,  весело
смеялись.  Чувствовалось,  что  смех седоков  отчасти  вызван тем,  что этот
дополнительный номер  явно не  предвиделся  и,  конечно, приплата за него не
последует. Это -- невольный подарок.
     Более того, продолжая смеяться, они  вполне  доброжелательно поменялись
местами,  чтобы  в случае новых чудачеств лошади те, что случайно,  конечно,
сидели на местах,  откуда  плохо  обозревается лошадиный  зад, в  дальнейшем
сравнялись  с  первыми везунками.  Детей, как в кино, пересадили на переднюю
скамью.  Седоки, видимо,  совершенно не подозревали,  что лошадь способна на
такое. Возница поехал дальше.
     ...Нет, я, конечно, погорячился относительно культуры. Культура, хоть и
очень медленно, но  движется вперед. Я  уверен, что возница в древних Афинах
при  таких же  обстоятельствах даже не стал бы останавливать лошадь, а не то
что запасаться ведром и лопаточкой.
     Великий Сократ,  проповедуя  афинским юношам свою  философию, возможно,
иногда отпихивал  ногой козий или какой-нибудь еще помет, что  нисколько  не
мешало   глубине  его  суждений.  И   это  заставляет   задуматься  о  наших
телевизионных мыслителях, у  которых многомиллионная  аудитория, и вроде  не
похоже,  чтобы они  отпихивали  какой-то  помет, а вот мыслей  нет  как нет.
Видимо, вечен закон: чем больше толпа, тем глупее мысль оратора.
     Телевизоры, компьютеры,  радиотелефоны  и  прочее, и  прочее -- все это
плоды цивилизации и к культуре не имеет никакого отношения.  А  вот  ведро и
лопаточка под сиденьем -- это шаг вперед. Это наше достижение. Конечно,  для
нескольких  тысячелетий  маловато.  Но  все-таки  это  шаг  вперед,   а  там
посмотрим. Главное -- хватило бы керосина.

--------


     Я продолжал сидеть  за столиком  в "Амре"  в ожидании  своего безумного
собеседника. Направо от меня за сдвинутыми столами сидели новые русские и не
менее  новые  абхазцы. Они наелись и  напились и сейчас предавались игровому
веселью. Играли на деньги. Суть игры состояла в том, что двое швыряли в море
закупоренные бутылки с шампанским. Кто дальше швырнет, тот и выиграл.
     После того  как соперники забрасывали  свои  бутылки, ватага ребятишек,
расположившихся  внизу на  помосте для пловцов, бросалась в воду наперегонки
и, ныряя на месте бултыхнувшихся бутылок, доставала их со дна. У ныряльщиков
на помосте оставались свои сторонники, которые, когда они безуспешно ныряли,
подсказывали им более точное место, где затонула бутылка:
     -- Правее! Ближе! Дальше!
     Глубина моря здесь была не более  пяти-шести метров. В детстве я в этих
местах много плавал и нырял. Счастливец, первым  нашаривший  на дне бутылку,
утяжеленный  добычей, плыл  с ней к "Амре", взбирался по железной лесенке на
верхнюю палубу  и сдавал  бутылку официантке. Официантка,  строго рассмотрев
бутылку и убедившись, что  она не пострадала, выдавала мальчику деньги.  Тот
радостно устремлялся вниз,  выбегал на помост,  где лежала его одежда, совал
деньги в карман брюк и прыгал  в море, когда новые бутылки шлепались в воду.
Судя  по тому, что официантка пускала мальчиков в трусиках на палубу "Амры",
она тоже имела свой процент. Обычно голых купальщиков сюда не пускают.
     Пока  я  любовался  этой  совершенно   новой  игрой,  навеянной  новыми
временами,  ко мне подошел давний знакомый мухусчанин. Он присел за столик и
некоторое время вместе со мной следил  за происходящим на палубе  "Амры" и в
море. Потом, видимо, приревновав  мое пристальное внимание  к происходящему,
он сказал:
     --  Это  все ерунда! Богачи с жиру  лопаются.  Я тебе расскажу  случай,
который был со мной в молодости. Это будет поинтересней.
     И он  рассказал. Рассказ и  особенно мои догадки по поводу  услышанного
таковы, что  я не могу ни описать его  внешность, ни назвать имени или места
работы.  Единственное,  что  могу  сказать,  он  был  вполне  интеллигентным
человеком.
     -- В юности  я  любил  ходить в горы. Вот что  случилось однажды. После
тяжелого перехода по фирновым снегам наша группа  остановилась на  несколько
дней  на  чудесной   альпийской   поляне.  Вокруг  изумрудные  луга,  пониже
темно-зеленые  непроходимые  леса,  а  наверху сверкают  снежными  вершинами
горные хребты. Недалеко находилось озеро небесной красоты, в него с северной
стороны еще сползали снега.  В двадцати минутах ходьбы на этом же альпийском
лугу был расположен другой туристический лагерь.
     Дни стояли  солнечные, жаркие,  и вся наша группа загорала возле озера.
Сюда  же  приходили  и  обитатели  соседнего   лагеря.  Вода  в  озере  была
прозрачная,  как  слеза, но  совершенно  ледяная. Вдали  от  берега  плавали
легкие,  снежные  островки. Никто в  озере не  осмеливался купаться.  Никто,
кроме меня и одной девушки из Ростова. Звали ее Зина.  Ей  было девятнадцать
лет, а мне двадцать два. Я учился в Москве на физмате, она училась в Ростове
в педагогическом  институте. Это была  стройная,  очаровательная  девушка, и
весь радостный облик ее струил ласку на окружающий мир. Мы влюбились друг  в
друга. По  вечерам, уединившись, целовались, как безумные, и я знал, что она
готова на все, но я сдерживал себя изо всех сил.
     Я собирался на ней  жениться  через два года после окончания института.
Сейчас  жениться никак  не мог; родители  у меня были бедные, я жил почти на
одну стипендию.  При  всей влюбленности  у  меня  срабатывали  и  совершенно
прозаические соображения.  Я думал: овладеть  такой  хорошенькой  девушкой и
предоставить  ее  самой  себе на  два  года --  опасно.  Я  считал,  что  ее
невинность будет гарантией верности.
     У  нее  была  очаровательная привычка.  Что  ни  попадет под  руку, все
пытается прижать  к груди. Наберет букетик альпийских цветов  -- прижимает к
груди. Поймает бабочку  -- прижимает к груди. Найдет белый гриб -- прижимает
к груди. Даже ежика, которого  мы поймали, подымаясь в  горы, она ухитрялась
долго прижимать к груди. Умиляясь этой ее привычкой, я тогда думал, что Зина
наконец  угомонится,  когда прижмет к груди  нашего будущего ребенка. Но все
обернулось по-другому.
     Мы с ней входили в обжигающую холодом воду и отплывали от берега метров
на двадцать. Я, выросший на Черном море и с детства далеко заплывавший, и то
чувствовал невероятно сковывающую тело ледяную воду, а она хоть бы что.
     Каждый  раз  она  готова  была  плыть  дальше, но я  ее  останавливал и
заставлял  поворачивать. Видимо, она представления  не имела,  что  судорога
может омертвить тело, или  была  уверена,  что рядом  со мной  ей  ничего не
грозит. Такое предположение вдохновляло меня, и я тоже был уверен, что рядом
со мной с ней ничего не может случиться: умру, но спасу.
     Иногда приходил к озеру  и наш проводник  и не сводил с нас глаз, когда
мы были в озере (с нас ли?! О, святая, наивность!), как бы  готовый в случае
чего, не раздеваясь, броситься на помощь.
     Мы восхищались проводником. Это был парень лет тридцати, очень крепкого
сложения,  с мужественным лицом  и абсолютно неутомимый. На  привалах  после
длительного  перехода,  когда  мы  в  прямом  смысле  валились  на землю  от
усталости,  он спокойно отправлялся за  дровами, рубил их, разводил  костер,
спускался  на  речку  за водой,  разогревал  еду.  С  женщинами  никогда  не
заигрывал, что усиливало их любопытство к нему.
     Однажды  он  предложил  нам  внеплановый поход,  чтобы нечто  особенное
показать в лесу. Что именно, он загадочно не сказал.
     -- Поход  добровольный, --  добавил он, --  только  для него надо иметь
крепкие нервы и крепкие ноги.  Мы должны сегодня  же пойти туда  и до вечера
вернуться, что нелегко. Предупреждаю!
     Человек десять, мужчины и женщины, согласились  с ним идти. В том числе
я и Зина. После обеда, часа в два, по еле намеченной  тропке мы углубились в
заключенный  пихтовый лес. Было сыро и  сумрачно, тропку  иногда преграждали
нависающие ветви кустов, но проводник,  шедший впереди с топориком  в  руке,
одним небрежным  взмахом  отсекал их. Мы шли, не  останавливаясь, часа  три,
безумно  устали и уже жалели,  что пустились в этот  поход. И вдруг вышли на
лесную лужайку, озаренную солнцем.
     --  Посмотрите направо! --  крикнул  проводник. И мы увидели! Страшный,
проржавевший   фюзеляж  самолета   По-2,   во  время  войны   его   называли
"кукурузником",  стоял в  десяти  шагах  от  нас. Нижнее  крыло  у него было
вырвано, а верхнее искорежено. Из кабины над истлевшей одеждой торчал голый,
пожелтевший  и потрескавшийся  череп  летчика,  как  бы  глядящего  вперед и
неистово продолжающего вести самолет на боевое задание.
     Зрелище было жуткое.  Мужчины молчали,  некоторые женщины  заойкали,  а
некоторые схватились  за  сердце.  Зина  стояла  бледная, как меловая осыпь,
бессильно уронив руки. Минут через десять  мы пошли назад. Я не помню, о чем
мы говорили. Все были взволнованы и подавлены одновременно. Зине было плохо.
Ее пошатывало. Через полчаса она остановилась, и вся группа остановилась.
     -- Ничего, бывает, -- сказал проводник, -- подождите одну минуту.
     Он сошел с тропы и углубился в лес.
     -- Зина, что с тобой? -- спросил я, подойдя к ней.
     --  Не  знаю, мутит, -- ответила она, не  глядя на  меня. Мне  хотелось
приласкать, взбодрить ее,  но  я  тщательно скрывал  от  группы наши  личные
отношения. Мне было оскорбительно  сознавать, что люди  подумают, мол, у нас
какой-то легкомысленный походный роман. Кроме того, что мы вместе купались в
озере, я считал, что никто ничего не знает.
     Вскоре валежник затрещал  под ногами проводника, и он вышел  на тропу с
веткой лавровишни, густо усеянной гроздьями ягод.
     -- Покушай, -- сказал он, -- лавровишня успокаивает.
     Он  с  таким  видом  протянул  ей  эту  ветку,  как будто  вручил  перо
жар-птицы, добытое  в  тяжелом  бою.  Такой скромный  рыцарь.  Умеют же наши
подать себя! Ненавижу!
     -- Спасибо, -- шепнула Зина благодарно и взяла ветку.
     Мы пошли дальше. Впереди проводник, за ним Зина, вяло поклевывая ягоды,
за  ней я,  а там все остальные. Еле перебирая ногами, к  вечеру мы пришли в
лагерь.  Там уже  был  разведен костер  и готовился  ужин. Пришедшие рухнули
вокруг  костра  и стали рассказывать  об  увиденном.  Подоспел ужин. Достали
водку,  которую  собирались  пить  перед  спуском  с   гор,  но  по   случаю
необычайного  зрелища  все захотели  выпить сейчас  же. Женщины, принимавшие
участие  в  походе, перебивая друг друга, горячо защебетали.  Пережитый ужас
освежал веселье.
     Зина  сидела  бледная, ничего  не пила  и  почти  ничего  не  ела.  Наш
проводник,  который с аппетитом ел и пил, предложил сходить с ней  к стоянке
другого лагеря, где  был  врач. Зина неожиданно быстро согласилась  и быстро
встала. Они исчезли в темноте.
     Как только они удалились,  я почувствовал ревнивую тревогу, которая все
возрастала и  возрастала. Как странно быстро Зина вскочила!  Слава Богу, все
остальные  про  них  забыли, занятые  выпивкой  и  лихорадочно  веселясь.  А
проводник и Зина  не приходили.  Часа  через два  все разошлись по палаткам.
Напарник  проводника и  я вошли  в его палатку. Ни  жив,  ни мертв, я ожидал
прихода проводника.  Наконец он явился. Откинув полог палатки, вошел в  нее.
Хотя было темно, он, конечно, почувствовал, что в палатке люди, но не придал
этому никакого  значения.  Вынул  из  кармана  платок,  потом  электрический
фонарик,  зажег  его и, наводя свет фонаря на свои черные  спортивные брюки,
стал, поплевывая  на платок, счищать  с них пятна спермы. Я окаменел. Сердце
остановилось.
     -- Так у  тебя всегда кончается  демонстрация погибшего летчика?  -- со
смехом спросил парень, пришедший со мной.
     -- Зачем всегда, -- миролюбиво ответил проводник, не поднимая головы  и
продолжая платком счищать пятна с брюк, -- когда хочется... Женщина, которой
стало  плохо при  виде мертвого  летчика,  никогда не откажет... Я это давно
заметил...
     Я как-то невольно сопоставил  череп погибшего летчика  с занятием этого
сукиного сына, и мне стало совсем плохо: жизнь, питающаяся смертью. Стало до
того плохо, что я испугался,  что меня  вырвет. Я  вышел  из  палатки. Когда
проходил мимо проводника, он даже не поинтересовался, кто это. Я понял,  что
он не должен жить и я никогда не смогу посмотреть Зине в глаза.
     У меня был единственный достойный выход -- убить его и уйти в город. Но
убить я не мог, у меня не было оружия,  а физически  он был гораздо  сильнее
меня. И тогда я сделал единственное,  что  мог. Ушел. Ушел в  Мухус, оставив
свой вещмешок в палатке. Я знал дорогу.  Я всю ночь  шел и с  тех пор понял,
почему люди, когда им очень плохо, стараются ходить.  Если ты  не знаешь это
--  запомни. Утром я был  на  окраине Мухуса. И мысль, что  я их  никогда не
увижу, меня немного успокоила.
     Но  странное дело,  о  Зине  я  месяца  через два  почти забыл.  А этот
мерзавец у меня не шел из головы ни днем, ни ночью. Годы шли, а мысль, что я
не  смог  ему  отомстить,  не  давала  мне покоя. Через  семь лет я случайно
оказался в застолье с  одним работником гагринской  турбазы. Там работал тот
проводник. Я помнил  его фамилию. Я  спросил у этого человека, продолжает ли
проводник у них работать. Он странно на меня посмотрел.
     -- А разве ты не был в горах, когда он погиб?
     -- Нет, конечно, -- ответил я, -- а разве он погиб?
     -- Да, погиб, три года назад.  Он вел группу  на перевал. В одном месте
тропа  круто сворачивала вдоль скалы и проходила над очень глубоким обрывом.
Он шел с одним парнем впереди группы,  и на несколько секунд они скрылись за
скалой.  И  вдруг  этот  парень выбегает к  группе и кричит,  что  проводник
споткнулся и сорвался в обрыв.
     Так он погиб. Странно, я думал, ты там был. У тебя еще была борода в то
время.
     --  Борода была, -- говорю, -- но меня там не было... Вот такой  случай
был в горах.
     Мой земляк окончил свой рассказ и закурил.
     -- А что, если этот парень столкнул  его? -- спросил я как можно  более
равнодушным голосом.
     -- Замечательно, если столкнул! --  оживился мой земляк. -- Он отомстил
за меня и, вероятно, не только  за меня.  Я  бы ему  при встрече пожал руку,
если, конечно, парень его и в самом деле столкнул.
     Мы помолчали,  а я подумал: не  придется  ли ему жать собственную руку?
Если так, не рискованно ли было ему это все рассказывать? Но он кавказец.
     Как влюбленный  не может,  в конце концов, не  признаться в  любви, так
кавказец не может  не признаться,  пусть  в  затуманенной  форме, что  месть
свершилась.
     Впрочем, все это дело двадцатилетней давности, и теперь истину никто не
сможет установить.  Я забыл сказать,  что  у  моего земляка с  точки  зрения
мухусчан была странная, смехотворная привычка.  Он холостяк,  но у него  уже
пятнадцать  лет  одна  и  та же  любовница.  (Обстоятельство,  вызывающее  у
мухусчан смех, однако не переходящий в хохот). К тому же он  не изменяет ей.
(Тут следует гомерический хохот).
     -- Хоть бы изменил,  --  жалуется иногда его любовница близким друзьям,
-- я бы тогда ушла от него,
     Но он  не изменяет ей, и  она не уходит от  него. Может, она ждет конца
затянувшегося  траура по Зине?  Мы ничего не знаем. Тем более, мы никогда не
узнаем,   что  или   кого  теперь  прижимает  к   груди  Зина.   Думаю,  его
математическая ловушка, рассчитанная на ее девичество, с самого  начала была
ошибочной.  Не  в  том смысле, о  котором  вы  думаете,  а вообще.  Но самое
печальное во  всей этой истории то, что никому в голову не пришло похоронить
останки летчика.
     ...А между тем,  наши богачи  совсем раздухарились. По-видимому, ставки
выросли:  теперь они  забрасывали  в  море бутылки  армянского коньяка.  Эти
бутылки  были  гораздо легче,  и они летели  от "Амры"  метров  за двадцать.
Мальчишки, теперь более заметно обгоняя друг друга, яростно колотя  "кролем"
воду,   подплывали  к  месту  приводнения  бутылок.  Но  теперь  им   нырять
приходилось гораздо чаще. Не потому, что там глубже, а потому что на большом
расстоянии  труднее определить на глазок и запомнить истинное  место падения
бутылки.

--------


     В классе он сидел впереди меня. Во время уроков я подолгу любовался его
возмужалым затылком и широкими плечами. Мне кажется,  что я  сначала полюбил
его непреклонный затылок, а потом уже и самого.
     Когда  он  поворачивался  к  нашей  парте,   чтобы  обмакнуть   перо  в
чернильницу,  я  видел его горбоносый  профиль,  густые  сросшиеся  брови  и
холодные серые  глаза.  Поворачивался  он  всегда  туго, как воин  в  седле,
оглядывающий отстающих конников. Иногда он  улыбался мне понимающей улыбкой,
словно чувствуя на своем мой взгляд, давал знать, что ценит мою преданность,
но все же просит  некоторой меры,  некоторой сдержанности  в  любовании  его
затылком, тем более что достоинства его не ограничиваются могучим затылком.
     Вообще в  его  движениях  чувствовалась несвойственная  нашему возрасту
тринадцати-четырнадцатилетних пацанов солидность.  Но это была не та липовая
солидность, которую  пытаются корчить отличники и начинающие подхалимы. Нет,
это была истинная солидность, которая бывает только у взрослых людей.
     Я бы сказал, что истинная солидность -- это то состояние, когда человек
сам  испытывает  свое  выдающееся  положение,  как  некоторую   избыточность
физической тяжести в каждом своем движении.
     И  если такой человек  входит  в помещение, и, скажем,  садится  за ваш
пиршеский  стол, и, сев, небольшим движением руки  усаживает  всполошившихся
застольцев, то при этом что характерно, дорогие товарищи?
     Характерно то, что избыточность физической тяжести придает движению его
руки такую весомость, что он усаживает  вашу  компанию,  почти не глядя  или
даже  не  глядя  на  нее,  из  чего  следует,  что  компания, всполошившись,
правильно сделала. Да она и не могла не всполошиться  ввиду  облегченности и
даже некоторым  образом взвешенности своего морального состояния перед лицом
этого утяжеленного, но безусловно миротворческого жеста.
     Так что  во время движения этой руки, хотя  и не  слишком размашистого,
но, к счастью, достаточно длительного, успевают всполошиться и те застольцы,
которые по тем или иным причинам не успели вовремя  всполошиться и теперь  с
некоторой   запоздалой  радостью  (и  как  все  запоздалое,  преувеличенной)
вскакивают и подключаются к всполошившимся, с тем чтобы уже вместе со  всеми
успокоиться, подчиняясь тому самому движению руки, как бы говорящему:
     -- Ничего, товарищи, ничего, я запросто, где-нибудь в уголочке...
     --  Ничего себе -- ничего! -- отвечает восторженным  шумом компания  и,
пошумев, затихает, утомленная счастьем.
     Вот что значит истинная солидность!
     И  этой истинной солидностью  обладал он, мой  кумир, то есть постоянно
испытывал избыточную  физическую тяжесть в каждом движении. Правда, она, эта
тяжесть,  была прямым  следствием его  не  по годам развитых мускулов,  а не
выражением бремени власти, как у взрослых людей.
     Да,  он, мой кумир,  был сильнее  всех не только в классе, но и во всем
мыслимом,  учитывая  наш  возраст, мире.  А  посмотреть со стороны -- ничего
особенного: коренастый мальчик небольшого даже для нашего класса роста.
     --  Курю,  за  это плохо  расту, -- говорил  он  на перемене, потягивая
цигарку,  зажатую  в  кулаке,  что отчасти  звучало  как  божеская  кара  за
невоздержанность,  и, так как  кара искупляла  вину,  он  об  этом  спокойно
говорил, продолжая курить.
     Жили мы  с  ним на одной улице.  Звали его  Юра  Ставракиди,  и он  был
последним сыном в  многочисленной семье маляра. Он постоянно, особенно летом
и  в каникулы,  помогал  отцу. Старший сын маляра к  тому времени становился
интеллигентом.   Уже   будучи  взрослым  парнем,  он  кончил  индустриальный
техникум,  носил  галстук  и умел часами говорить о международной  политике.
Можно сказать, что Юра вместе с отцом помогали ему держаться в новом звании.
И он сам, бывало, снимал галстук и, переодевшись, брал в руки малярную кисть
и отправлялся на работу вместе с отцом и братом.
     Вечером, приходя с работы, он долго умывался во дворе. Юра ему поливал,
а так как я ждал Юру, мне приходилось все это терпеть, что было нелегко.
     Обычно  к  этому  времени все любители обсуждать  международные события
собирались в углу двора.
     Юрин брат, вместо того чтобы поскорее умыться, поужинать  и  посидеть с
ними,  раз уж без этого  нельзя,  еще моясь, начинал перекидываться  всякими
соображениями, что бесконечно растягивало  мытье и  прямо-таки выводило меня
из  себя.  Видно, за  целый рабочий  день он  успевал  соскучиться  по  этим
разговорам,  потому что Юриному отцу  они были ни к чему, да и вообще  он за
свой  долгий  малярный  век,  общаясь  с  голыми  стенами,  почти  разучился
говорить.
     Всю жизнь он  был занят  тем,  что полосовал стены и так же молча, надо
полагать, делал детей. И чем  больше он  делал детей, тем больше приходилось
ему полосовать  стены, и тут уж не до  разговоров --  только  успевай краски
разводить да гашеную известь с белилами доставать. Да и о чем было говорить!
Я думаю, будь на то его воля, он всем этим чересчур воинственным политикам и
горлодерам замазал  бы рты, уши и глаза, да и вообще закрасил бы их с ног до
головы,  чтобы  стояли  они, немые, глухие  и  слепые, как гипсовые статуи в
парках. А то и вовсе вмуровал бы их в какую-нибудь стену и, уж будь спокоен,
так  закрасил  бы ее,  что хоть целый  век колупай, не доколупаешься до них.
Потому что  этим сукиным  сынам, сколько ни  делай  детей, все  мало  для их
сволочной мясорубки,  сколько ни крась стены, все  напрасно, потому что одна
бомбежка  уничтожит  столько  стен  вместе  с окраской  и всеми  отделочными
работами, что потом тысячи строителей за год не восстановят.
     Все это  было написано на его угрюмом  лице  старого рабочего, и  нужна
была  огромная война с ее бедствиями, чтобы мысль эта  прояснилась для всех,
проступила  сквозь  его  угрюмство,   как   проступает   великая  фреска  на
заброшенной монастырской стене.
     К сожалению, ни мы, дети, ни Юрин брат, ни другие любители поговорить о
международных делах тогда об этом не догадывались. Юриного  брата хоть белым
хлебом не корми, но дай  поговорить о коллективной безопасности, или  кознях
Ватикана, или еще о чем-нибудь в этом роде.
     Мне всегда казалось нечестным, что он начинает говорить обо всем  этом,
еще не помывшись и не переодевшись.
     К  тому  же,  хлюпая водой по лицу,  он, бывало,  недослышит,  что  ему
отвечают, и,  все перепутав, берется спрашивать. А то  наберет воду в ковшик
ладоней вместо того,  чтобы  плеснуть себе  в  лицо,  вдруг  остановится  на
полпути  и слушает, слушает, а вода знай сочится сквозь  пальцы, а он ничего
не замечает и продолжает  слушать,  а потом  как  шлепнет по  щекам  пустыми
ладонями да  еще  и на Юру взглянет подозрительно, словно он нарочно все это
подстроил и даже подсунул ему всех этих говорунов.
     А  то, бывало, с  намыленным  лицом откроет  глаза и начинает спорить и
горячиться, думая, что  его не так  понимают,  а на самом деле, я  же  вижу,
просто мыльная пена ему разъедает глаза. Или, случалось, зададут ему вопрос,
а он как раз молча хлопнет себя по затылку,  чтобы Юра  поливал на голову, и
вот, пока Юра поливает, те как истуканы  ждут, когда  брат его подымет  свою
мокрую голову и утешит их своим ответом.
     Потом,  утираясь полотенцем, он все продолжал говорить и,  даже надевая
рубашку, ни на минуту не переставал задавать вопросы и отвечать.
     Бывало, просто смех, надевая рубаху, и голову не успевает просунуть,  а
все бормочет из-под рубахи, поди разбери, что он там набормотал.  А иной раз
голову  просто и  невозможно просунуть, потому  что  пуговицы на горле забыл
расстегнуть. И нет  чтобы расстегнуть самому, так  он, любимчик  семьи,  как
маленький,  ждет,  чтобы  Юра  ему расстегнул,  и в  этой  странной  позе, с
нахлобученной на голову рубашкой, продолжает говорить.
     Совсем как  тот сумасшедший фотограф, что приходил к нам в школу делать
коллективные снимки и,  уже надрючив на себя  свой черный  балдахин,  что-то
из-под него бормотал, а мы  не понимали  его бормот или  делали вид, что  не
понимаем, потому что имели право не понимать,  да и  кому  приятно, когда  с
тобой  говорят  из-под балдахина. В  конце концов,  яростно  барахтаясь,  он
выпрастывался из-под него  и, отдышавшись, давал всякие  там  указания, кому
куда пересесть, и, набрав воздуху, снова нырял под свой балдахин.
     Так и Юрин  брат в конце концов  --  правда, с помощью Юры  -- продевал
голову в рубашку и отправлялся  к своим  друзьям, по  дороге заправляя  свою
рубашку в брюки. Это уж, слава Богу, он делал сам.
     Но тут выходила на крылечко Юрина мама и по-гречески звала его ужинать,
а он все не шел,  и так много раз, и  тогда она начинала ругаться и кричать,
чтобы он кончал "ляй-ляй-конференцию".
     Кто  его знает, может, она и ввела в  обиход это выражение, но у  нас в
городе до сих пор  про всякую долгую болтовню говорят "ляй-ляй-конференция".
Раньше меня это выражение  раздражало  какой-то  своей неточностью, какой-то
незаполненностью,  что ли,  каким-то  бултыханием смысла в  слишком  широкой
звуковой оболочке,  но потом я понял, что именно в  этом  бултыхании  высшая
точность, потому что и  в  явлениях жизни понятие, которое оно в себе несет,
так же бесполезно бултыхается. К счастью, со  временем Юрин брат все  реже и
реже возвращался к профессии своего отца, так что я в ожидании Юры уже почти
не страдал от его совмещенного мытья.
     Я как сейчас вижу длинную высохшую фигуру  отца  Юры с обросшим лицом в
известковых  пятнах  седины,  и  рядом оголенный по  пояс  Юра,  облепленный
брызгами извести, с ведром в  руке  и длинной  щеткой за  плечом.  Озаренный
закатным солнцем, прекрасный, как юный Геркулес, рядом со  старым отцом,  он
возвращается с работы.
     Потом он моется, ужинает и выходит на улицу,  такой же -- оголенный  по
пояс.
     И вот мы  гурьбой сидим  на  теплом от  летнего  дождя  крылечке, и Юра
рассказывает что-нибудь о хозяевах, у которых он с  отцом  работал  сегодня.
Руки его расслабленно лежат на коленях, лицо слегка побледнело от усталости,
и я  всем  существом  чувствую то  удовольствие  от  неподвижности,  которое
испытывает он сам и каждый его мускул.
     Если они  с отцом работали у щедрого,  хорошего хозяина,  который умеет
хорошо покормить своих работников, Юра долго рассказывает, какие блюда он ел
в этом доме, и как много он лично съел, и как они с отцом старались работать
получше, чтобы угодить такому человеку.
     Летом Юра часто бывал в  деревне у своих родственников -- цебельдинских
греков. Приезжая,  рассказывал,  как  там  они  живут,  что  едят  и в каком
количестве.
     -- Трехпудовый мешок принес из Цебельды за  шесть  часов, -- говорит он
как-то. Это обычная его спортивная новость.
     -- Неужели пешком из Цебельды?  -- раздается удивленный голос.  В таких
случаях всегда кто-нибудь удивляется за всех.
     --  Конечно,  -- говорит Юра и добавляет:  --  По  дороге, правда, съел
буханку хлеба и кило масла...
     -- Юра,  но  разве  можно  съесть  кило масла? -- спрашивает выразитель
общего удивления.
     -- Это деревенское, греческое масло, -- поясняет  Юра, -- его можно без
хлеба тоже кушать...
     Но не только  физическая мощь, но и, как бы я теперь сказал, спортивная
интуиция в нем  была необыкновенно  развита и  проявлялась самым неожиданным
образом. Я не хочу пересказывать всем известный случай, когда он впервые сел
на двухколесный велосипед, его толкнули, он несколько раз повихлял  рулем  и
поехал.
     То же самое  однажды случилось на море.  Почему-то Юра почти не плавал.
При всей его немыслимой отваге, мне кажется, он  не доверял воде. То есть он
держался на  воде,  мог  сделать несколько деревенских саженок в глубину, но
тут же поворачивал назад, нащупывал  ногами  дно  и выходил на берег.  То ли
дело в том, что он  все-таки  рос в  горной  деревне,  а не на  море, то ли,
подобно  своему древнему сородичу, он  ничего  не мог без  точки  опоры, но,
бывало, его никак не загонишь в глубину, проплывет пять-шесть метров -- и на
берег.
     Как  человек, уже тогда  склонный к простым  формам  блаженства,  я мог
часами не выходить  из  воды,  и  меня,  конечно,  огорчало  его  сдержанное
отношение к  морю. Однажды я его с большим трудом уговорил пойти  со мной на
водную  станцию.  Мы  разделись  и вышли на  помост перед пятидесятиметровой
дорожкой. Среди щеголеватых, хотя и  почти голых, спортивных пижонов станции
он, в длинных, до колен, трусах, выглядел странно и неуместно.
     Он  попытался  было  слезть  с  помоста, но  я  все-таки  уговорил  его
спрыгнуть. Мы решили плыть  рядом, с тем чтобы я оценил каждое его движение,
приучил  свободно держаться  на  глубине и  в конце  концов  научил  плавать
близким к одному из культурных стилей.
     Юра прыгнул  в  воду, разумеется, ногами. Никогда  не  забуду выражения
растерянности  и вместе  с  тем  готовности  к  сопротивлению, которое  было
написано у него на  лице,  когда он выскочил  на  поверхность воды.  С таким
выражением,  вероятно, беглец, проснувшись среди ночи, вскакивает  с постели
и, озираясь, хватается за оружие.
     Впрочем, убедившись,  что  его  никто не  тащит на  дно,  он  поплыл  к
противоположному помосту. Он  плыл своими суровыми  саженками, после каждого
гребка поворачивая голову назад, словно охраняя свой тыл.
     Подождав несколько секунд,  я прыгнул за  ним.  Надо  были ему сказать,
чтобы он не вертел головой.
     Я  решил с  прыжка, не  поднимая  головы, плыть  кролем,  так  сказать,
достать его одним дыханием.
     И вот  я поднял голову над водой, посмотрел на вторую дорожку рядом, но
Юры там не  оказалось.  Он  был  впереди.  Расстояние  между нами  почти  не
уменьшилось. Он продолжал вертеть головой и плыть вперед.
     Изо всех сил отталкиваясь ногами, я  поплыл  за ним  брассом.  Как я ни
старался, расстояние между  нами  не уменьшалось.  Я ничего  не  мог понять.
Голова  его продолжала  вертеться  при каждом взмахе руки, и он плыл, сурово
озираясь то через правое, то через левое плечо.
     Когда я к нему подплыл, он уже отдыхал, вернее, дожидался меня, держась
за решетку помоста.
     -- Ну, как я плыл?  -- спросил он. Я внимательно посмотрел в его  серые
глаза, но никакой насмешки не заметил.
     --  Хорошо,  только не  крути  головой,  -- сказал  я ему,  стараясь не
выдавать своего тяжелого дыхания, и ухватился за решетку помоста.
     В ответ он помял  немного  шею  и молча поплыл  обратно. Я  внимательно
смотрел вслед. То,  что он  плыл, смешно поворачивая голову  то  вправо,  то
влево, слишком прямолинейно  выбрасывая  руки, скрадывало  мощную  подводную
работу его рук и ног.
     Он  плыл, как сильное животное  в чуждой, но хорошо  одолеваемой среде.
Прямая шея и непреклонный затылок гордо высовывались над водой. Я понял, что
мне его никогда не догнать ни на суше, ни на море.
     Я думаю, что склонность к простым формам блаженства помогла мне одолеть
приступ  малодушной зависти. В  конце концов, решил я,  его победа  на  море
только еще раз доказывает, что я правильно выбрал себе предмет обожания.

     Недалеко  от нашей улицы был большой старинный парк. В этом парке уже в
наше  время  были  выстроены  спортивные сооружения,  в  том числе  огромная
перекладина с  целой  системой спортивных снарядов: шест,  кольца,  канат  и
шведские стенки. Само собой разумеется, что Юра на всех снарядах был первым.
     Но он, мой кумир, был  не  только  самым сильным и ловким,  он  еще был
самым храбрым, и это внушало смутное беспокойство.
     Он поднимался  по шведской лестнице до самой  перекладины, взбирался на
нее верхом, отпускал  руки и осторожно выпрямлялся. И  тут начинались чудеса
храбрости.
     Пока мы смотрели  на него затаив дыхание, он пружинистым движением тела
слегка  раскачивал  перекладину. Столбы,  на  которых  держалась  она,  были
расшатаны бесконечным раскачиванием каната, который использовался в качестве
качелей, и поэтому вся система быстро приходила в движение.
     И вот,  раскачав  ее,  он внезапно, в каком-то  неуловимом  согласии  с
качанием,  быстро  и  осмотрительно  перебегал с  одного края  перекладины к
другому.  За эти несколько секунд, покамест он  добегал до другого края, она
успевала довольно сильно раскачаться, так что каждый раз казалось, что он не
удержится,  не  сумеет ухватиться руками за ее  край и слетит  с нее. Но  он
каждый раз успевал.
     Ребро  перекладины  было не  шире  ладони,  и  из  него торчали  болты,
скрепляющие с ней все эти снаряды,  и, пробегая, надо было ко всему еще и не
задеть их ногой.
     Как только  он  хватался  за  перекладину  и  быстро  скользил  вниз по
шведской  стенке,  мы  облегченно  вздыхали. Каждый  раз этот коронный номер
моего  кумира одинаково потрясал  нас, зрителей. И всегда он его  исполнял с
предельным  риском  --  обязательно  раскачивал  перекладину  и  обязательно
перебегал, а не переходил.
     Не знаю почему, но мне во что бы то ни стало захотелось  испытать  себя
на этом высотном  номере.  Я выбрал время, когда никого из  наших не  было в
парке, взобрался наверх. Пока  я стоял на  лестнице, держась  рукой за брус,
высота  казалась  не  очень  страшной.  Но  вот   я  с  ногами  забрался  на
перекладину, и сразу стало высоко и беззащитно.
     Я сидел на корточках  и,  держась обеими руками за нее, прислушивался к
тихому покачиванию  всей  системы.  Казалось,  я  уселся  на  спину  спящего
животного, слышу его дыхание и боюсь его разбудить.
     Наконец  я  отпустил  руки  и разогнулся. Стараясь  не смотреть вниз, я
сделал шаг и, не  отрывая второй  ноги  от  бревна,  подволок ее  к  первой.
Перекладина тихо покачивалась подо мной. Впереди шла зеленая узкая тропинка,
из которой торчали кочерыжки болтов, о которых тоже надо было помнить.
     Я  сделал еще  один  шаг и подтянул вторую ногу.  Видимо, я  это сделал
недостаточно осторожно,  потому  что сооружение  ожило и задышало подо мной.
Стараясь удержаться, я замер и посмотрел вниз.
     Рыжая от опавшей хвои земля, прочно перевитая арматурой корней, поплыла
подо мной.
     "Назад, пока  не  поздно", --  подумал я и  осторожно  повернул голову.
Конец  перекладины, от  которого  я отошел,  был  совсем близко.  Но  тут  я
почувствовал,  что  повернуться  не   смогу.  Повернуться  на  таком   узком
пространстве было страшнее, чем идти вперед.
     Я почувствовал, что попал в ловушку. Мне оставалось или сесть верхом на
бревно и  задним ходом уползти назад, или продолжать  путь. Как мне ни  было
страшно, все-таки какая-то сила  не позволила мне отступить столь позорно. Я
пошел дальше. Иногда, теряя равновесие, я думал -- вот, вот прыгну, чтобы не
сорваться, но все-таки  каждый раз  удерживался и  шел дальше.  Я  дошел  до
самого края и, боясь уже от радости потерять равновесие, нагнулся и изо всех
сил  ухватился  за  перекладину  и   долго  держал,  обхватив  ее  руками  и
прислушиваясь к теперь уже безопасному покачиванию.
     Разумеется, я свое маленькое достижение не держал в тайне от ребят. Сам
Юра, взглянув на меня долгим взглядом, поздравил меня. После этого я нередко
повторял его, но  страх почти не уменьшался, просто я привык к  тому, что  я
должен пройти через страх определенной силы, и проходил.
     Мне кажется, в любом деле первоначальный страх силен тем, что предстает
в наших ощущениях как шаг в зияющую пустоту, в бесконечный ужас. Одолев его,
мы   не  опасность  устраняем,   а  находим   меру  тому,   что  мы  считали
бесконечностью. Кто определит меру небытия, тот и даст людям лучшее средство
от страха смерти.
     После меня и  некоторые  другие ребята научились  ходить по  качающейся
перекладине, но ни они, ни я  даже ни разу не попытались пробежать от одного
конца до другого. Мы чувствовали, что это дело  избранника, и только в самых
потаенных мечтах могли повторить его подвиг.
     Другое  дело наш  Юра.  Вот  он стоит  на  перекладине. Он готовится  к
подвигу, к  человеческому  чуду. Во всей  его фигуре, в воинственном наклоне
тела, в позе прыжка, в сосредоточенном лице горячий трепет борения отваги со
страхом. Толчок -- и несколько сверкающих секунд олимпийской победы духа над
плотью!
     На наших  глазах он  перегонял свое тело от одного  конца перекладины к
другому, как  отважный наездник упирающегося коня через бешеную горную реку.
И  это  было  прекрасно,  и  все мы это  чувствовали, хотя, почему это  было
прекрасно, и не могли бы тогда объяснить.

     Однажды Юра предложил мне  ограбить школьный буфет. И хотя до  этого мы
ни разу не грабили школьные  буфеты, я почему-то согласился  быстро и легко.
Никаких угрызений совести мы не чувствовали, потому что это была чужая школа
и  притом для грабежа очень  удобная,  потому  что была расположена  рядом с
нашим  домом. Нас соблазнили  сосиски, которые, по достоверным слухам, в тот
день привезли в буфет.
     План был  прост:  взломать  дверной замок, съесть в буфете все сосиски,
взять из  кассы всю мелочь  и скрыться. Бумажные  деньги  мы не  планировали
брать, потому что знали, что их не оставляют в кассе.  Интересно,  что нам в
голову  не приходило унести сосиски,  мы представить себе  не могли,  что их
может оказаться  слишком много. И дело даже не  в том, что  под руководством
моего кумира  с его цебельдинским опытом можно было не беспокоиться об этом,
но  и вообще наш  опыт подсказывал,  да мы  и слыхом не слыхали,  что кто-то
где-то мог не доесть сосиски.
     Днем  мы зашли в школьный буфет вроде  бы от нечего делать, а  на самом
деле приглядываясь, что к чему, что где лежит и как расположено.
     Большая  миска,  переполненная гроздьями перевитых  сосисок,  стояла на
подоконнике.  В  косых  соборных  лучах  предзакатного  солнца  над   миской
струилось розовое сиянье.
     Юра с такой  сентиментальной откровенностью  уставился на  это видение,
что  я  в  конце  концов был вынужден вывести  его  оттуда,  потому что  это
становилось неприлично и опасно.
     -- Не могу, -- сказал он, передохнув, когда мы  остановились в коридоре
у окна.
     -- Что не можешь? -- спросил я у него тихо.
     -- На  лопнутые  не могу смотреть,  -- ответил он и  с таким присвистом
втянул воздух, словно хватил чересчур горячую сосиску.
     У меня у самого потекли слюнки.
     -- Потерпи до вечера, -- шепнул я ему, призывая к мужеству.
     Мы вышли из школы.
     Вечером в помещение  школы можно  было проникнуть через глухую, забитую
дверь задней стены. Дверь эта была  застеклена,  но один проем  был выбит, в
него-то и можно было пролезть.
     При школе жил завхоз, исполняющий  одновременно обязанности  сторожа. У
нас с ним были свои многолетние  тяжбы, потому что мы  использовали школьный
двор для футбола, а он нас гнал.
     Это был, к сожалению, еще бодрый старик.
     Как только хорошо стемнело,  мы перелезли в школьный двор  и  незаметно
подкрались  к забитой  двери. Она  была освещена  слабым  уличным  светом, и
черная дыра в  проеме  вызывала  тревогу.  С улицы  доносились голоса  наших
ребят,  как далекий  шум мирной,  но  уже невозможной жизни.  У  самой двери
маслянисто  сияла  довольно большая лужа. Я осторожно обошел ее и заглянул в
проем.
     -- Давай, -- сказал Юра, и я полез.
     Я  ухватился  одной рукой за выбоину в стене,  другой уперся  в дверную
ручку  и,  подтянувшись,  сунул  ноги в  дыру, пытаясь  нащупать ногами пол.
Обеспозвоноченный  страхом,  изогнувшись,  я некоторое время  висел,  шевеля
носками  и  сползая, и, наконец  нащупав  пол,  втащил в помещение и верхнюю
часть своего туловища.
     Возле двери криво нависал пролет запасной лестницы,  ведущей на чердак.
Дальше надо было пройти коридором,  потом свернуть в другой коридор, в конце
которого и был расположен буфет.
     Юра быстро  перелез за мной, и мы  пошли,  то и дело  останавливаясь  и
прислушиваясь к жуткой тишине закрытых классов и пустой темной школы.
     Сердце  стучало  так,   что   с  каждым   шагом  приходилось  одолевать
отталкивающую назад силу  отдачи.  Когда мы проходили мимо  окон, в  темноте
появлялся бесстрашный профиль моего друга,  и действие страха ослаблялось. Я
забыл сказать, что на мне была почему-то белая рубашка.  Эта рубашка, больше
подходящая  для привидения,  чем  для грабителя,  сейчас в  темноте казалась
странной, словно я был одет в собственный страх. Я  старался  не смотреть на
нее, чтобы еще больше не пугаться.
     Мы подошли к двери буфета. В узкую щель проникала слабая струйка света.
Юра надавил на дверь, щель расширилась, и он приник к ней.
     Он  долго  смотрел  в  щель, словно  пытался подсмотреть  ночную  жизнь
сосисок или каких-то других обитателей буфета.  Наконец  он повернул ко  мне
повеселевшее лицо  и знаком  пригласил  и  меня  посмотреть в  щель,  словно
предлагая порцию бодрости перед самой опасной частью нашего дела. Я заглянул
и  снова  увидел наши  сосиски. Они  стояли  на том  же  месте,  но  теперь,
прикрытые кисеей, еще соблазнительней просвечивали сквозь нее.
     Юра вынул из-за  пазухи  щипцы, которыми  мы  заранее запаслись, и стал
орудовать  над  замком. Надо  было вырвать  одно  из  колец,  к  которым был
привешен замок. Но это оказалось не так просто.
     Взволнованный   видением   сосисок,   он   слишком  спешил,   и  щипцы,
соскальзывая с кольца, несколько раз довольно громко лязгали.
     И вдруг я  отчетливо услышал на  верхнем этаже  человеческие шаги.  Они
переступили несколько раз и, словно прислушиваясь, остановились.
     -- Бежим! --  мертвея, шепнул я, но тут же почувствовал, как его пальцы
больно сжали мое предплечье.
     Мы замерли и долго молчали в длинной коридорной тишине.
     -- Показалось, -- наконец шепнул Юра.
     Я замотал головой. Снова замерли.
     Не  знаю, сколько мы так простояли. Но  вот  Юра осторожно повернулся к
двери,  словно  сравнивая  степень   риска   со   степенью  соблазна.  Снова
прислушался. Заглянул в  щель,  прислушался и решительно принялся за дверное
кольцо.
     И вдруг  шаги! И  снова рука  Юры, опережая мой  рефлекс  дезертирства,
хватает меня за предплечье.
     Но шаги  не останавливаются. Теперь они  отчетливо шлепают по ступеням,
мгновение  мешкают,  и  вдруг  сноп  света, раньше,  чем  щелк  выключателя,
взрывной волной разливается со второго этажа на первый, и снова следом шаги.
     Рука Юры разжалась на моем предплечье. Дикий и точный конь страха вынес
и выбросил меня у здания  школы. Я ни на  мгновение  не останавливался перед
дверным проемом,  я  просто  вылился  в  него и очнулся, шлепнувшись в лужу.
Только перевалившись через забор, я заметил, что Юра за мной не бежит. Я  не
знал, что подумать. Неужели его сторож поймал? Но почему, если так, я ничего
не слыхал?
     Сквозь забор я  смотрел  на  здание  школы и  ожидал,  то  вот-вот  оно
вспыхнет  от  каких-то  сигнальных огней и зальется какими-то мелкими  злыми
звонками, а потом приедет милиция...
     Но время идет,  и все тихо, и я начинаю замечать, что моя белая рубашка
вся  в грязи,  что дома мне  за это  не  поздоровится, что  надо  как-нибудь
незаметно проникнуть  в дом,  выбросить рубашку  в  грязное  белье  и надеть
что-нибудь другое.
     Погруженный в эти невеселые раздумья, я заметил Юру только тогда, когда
он, перемахнув через забор, спрыгнул возле меня.
     Что же  случилось?  Оказывается, когда мы  бежали от сторожа, чувствуя,
что  вдвоем мы не  успеем  выбраться, он  сообразил  свернуть  на  чердачную
лестницу  и переждать  там  опасность.  И  это  он  успел  сообразить  за те
несколько секунд, пока мы бежали!
     Мне бы в жизни никогда такое  в голову не пришло, я как животное мчался
в  ту дыру,  откуда  залез.  Вот  какой  он  был,  мой  давний  товарищ  Юра
Ставракиди!
     Я перечел написанное и вспомнил, что в согласии с лучшими литературными
рецептами  необходимо  сказать  и  о  некоторых   недостатках  моего  героя,
разумеется,  незначительных, не затмевающих, а так,  слегка  притушевывающих
его светлый  облик. Наличие  таких  небольших,  повторяю, недостатков должно
приблизить,  очеловечить его облик  и  даже,  может быть,  вызвать грустную,
всепонимающую улыбку: мол, ничего не поделаешь, человек есть человек.
     Ну, так вот,  Юра, в общем довольно хорошо говоривший  по-русски, никак
не мог  научиться отличать  слово  "понос" от слова  "насморк".  Видимо, его
вводила  в  заблуждение функциональная близость  этих  понятий,  осложненная
некоторым созвучием в духе  современной  рифмы, о чем Юра, разумеется, тогда
не знал, тем более что тогда она и не была современной.
     Я всякими способами пытался закрепить эти слова в его голове так, чтобы
они занимали  подобающее  им место, но  стоило ему тряхнуть головой, как они
выскакивали и путались местами.
     -- В слове "понос" слышится слово "нос"? -- спрашивал я его мирно.
     -- Да, слышится, -- отвечал Юра, честно подумав.
     -- А  насморк связан  с носом? -- спрашивал я его,  воздействуя на него
через логику первичных понятий.
     -- Связан, -- отвечал Юра неуверенно, потому что не знал, куда я клоню.
     -- Так вот, -- говорил я ему, -- как только ты произносишь  "понос", ты
сразу же вспоминай, что и нос и насморк к нему никакого отношения не имеют.
     Но тут хаос славянского словаря накрывал его с головой.
     -- Тогда почему  в нем слышится нос? -- спрашивал он, высовывая голову,
и все начиналось сначала.
     Одним словом,  эта небольшая филологическая тупость не ослабляла  моего
постоянного эллинистического обожания друга.

     Должен сказать, что Юра любил драться. В те годы все мы любили драться,
но Юра, по естественным причинам, любил в особенности.
     Он дрался,  защищая собственную честь, или  честь греческую, или просто
слабых, или честь маляра, довольно часто честь  улицы, реже честь  класса. А
то и  просто так,  когда  стороны добровольно  хотели  определить свою силу,
чтобы потом  на генеалогическом древе рыцарства  вспрыгнуть на более высокую
ветку или уступить свою.
     -- Хочу  с ним  подраться, -- бывало,  тихо говорит  мне Юра, кивнув на
какого-нибудь  мальчика.  Обычно это  новичок, появившийся  в  школе  или  в
окрестностях  нашей  улицы.  А  иногда  это  кто-нибудь из  старых знакомых,
внезапно выросший или поздоровевший за лето и теперь требующий, даже если он
сам этого не хочет, переоценки своих новых возможностей.
     И вот Юра кивает в его сторону, и столько  целомудрия и тайного счастья
в  его  лице,  что  нельзя  им не  залюбоваться.  Так,  вероятно,  садовник,
обнаружив  в саду досрочно  налившийся плод, любуется им,  осторожно пригнув
ветку, или, может  быть, так Дон-Жуан  издали с многозначительной  нежностью
смотрел на свою новую возлюбленную.
     Обычно мальчик этот рано или поздно догадывался о тайной страсти Юры, в
его  движениях появлялась некоторая  стыдливая  скованность, в конце  концов
переходящая в наглость.
     -- Тоже чувствует,  -- радостно кивал  Юра в  его сторону, и  глаза его
теплели козлиным лукавством маленького сатира.

     Однажды мы с Юрой стояли у входа в наш лучший по тем временам кинотеатр
"Апсны".  Шла  какая-то  потрясающая  картина,  вокруг нас колыхалась  толпа
подростков.  Многие  искали билеты, заглядывали в  глаза,  стараясь  угадать
перекупщиков.
     Но до чего же было уютно стоять в толпе перед сеансом, время от времени
нащупывая в кармане свой билетик и зная, что вокруг столько страждущих, а ты
вот  со своим билетиком и тебе ничего не страшно. А когда начнут пускать, ты
войдешь в дверь и еще будешь гулять по фойе, в сотый раз рассматривая чудные
в своей цветной аляповатости картины местного художника на сюжеты пушкинских
сказок, наслаждаясь сознанием, что эти маленькие удовольствия бесплатны, что
главное удовольствие еще предстоит. А потом, когда впустят в  кинозал, такой
парной-парной от предыдущего сеанса, как бы хранящий  самый запах зрелищного
удовольствия, которое здесь только что испытывалось, а нам еще  предстоит, а
потом еще  будет журнал,  пусть  иногда ерундовый,  но  ведь это тоже  вроде
надбавки, а главное, настоящее удовольствие  еще  предстоит, и, может  быть,
самое  сладкое в жизни -- это  оттягивать, оттягивать его, если уж растянуть
его не всегда возможно, потому что оно может оборваться, как кинолента...
     Вот в таком блаженном  ожидании кино я  стоял,  когда  какой-то мальчик
подошел к Юре.
     -- Нет билетика?
     Юра  посмотрел   на   этого   мальчика,   такого   худенького,   такого
безбилетненького, промедлил, словно давая осознать всю бездну его сиротства,
сказал:
     -- Есть, но сам пойду...
     -- Я вижу, ты хотел сострить, -- сдерзил мальчик, смелый от горя.
     --  Да, хотел, -- почему-то повторил Юра. Казалось, он не поверил своим
ушам,  что из этой бездны кто-то еще может отвечать ему, и теперь проверяет,
не послышался ли ему этот дерзкий голос.
     --  Но у тебя не  получилось,  --  сказал мальчик и,  мстительно кивнув
головой, повернулся уходить.
     -- Стой, -- встрепенулся Юра. Мальчик бесстрашно остановился.
     -- Значит, я  спекулянт?  -- неожиданно  сказал Юра и,  схватив его  за
грудки, тряхнул. -- Значит, я спекулянт? -- повторил он.
     Я почувствовал во рту вкус кислятины.  Это была тогда еще не осознанная
реакция организма на пошлость и несправедливость.
     Я  чувствовал,  что  Юра  хочет  с  ним  драться,  но   сейчас  это  не
укладывалось ни в какие нормы.  Мальчик явно  не хотел  драться, мальчик был
явно слабее его,  мальчик не говорил, что  он спекулянт, в крайнем случае он
даже не был рыжим.
     --  Значит,  я  спекулянт?  --  повторял  Юра и,  потряхивая,  старался
привести его в боевое состояние.
     -- Я не  говорил, -- сдавался голос  мальчика,  и он озирался в поисках
знакомых или защитников.
     --  Нет, говорил! -- снова  тряс его Юра, стараясь  вырвать из него еще
какое-нибудь оскорбление, чтобы ударить его.
     Но мальчик не поддавался и тем самым еще больше раздражал Юру, вынуждая
его самого сделать последний  шаг.  Дело к этому  шло.  И вдруг,  откуда  ни
возьмись, с полдюжины греческих мальчиков окружило нас, и все они залопотали
в один голос:
     --  Не стыдно, грек... кендрепесо,  --  доносились  из  вихря  знакомые
слова.
     Видно, ребята эти хорошо знали  Юру и этого мальчика, и Юра по каким-то
причинам считался с  ними. А мальчик этот, на вид явно  русский, неожиданно,
словно от  страха, тоже как залопочет по-гречески, что даже Юра  растерялся.
Видно, мальчик жил с этими ребятами в одном дворе.
     Так они говорили, то возвышая, то понижая голос, переходя с русского на
греческий и наоборот. Юра утверждал, что мальчик  хотя и не назвал его прямо
спекулянтом, но  спросил у него, за сколько он продает билет, и тем  самым и
т. д.
     -- Не говорил  я так, неправда, -- смело нервничал мальчик  в окружении
своих греческих друзей.
     -- Не стыдно, грек? -- снова греки стыдили Юру по-гречески.
     -- Спросите у него, если не верите, -- сказал Юра и обернулся ко мне.
     Я давно этого ожидал. Я его ненавидел в эту минуту. Я готов был топтать
его прекрасную  лживую рожу,  но  он был мой  друг, и по какому-то  древнему
закону товарищества, землячества,  своячества  или как там еще  я его должен
был  защищать,  тогда как другое,  более  сильное,  но  почему-то бесправное
чувство толкало меня стать на сторону этого мальчика.
     Все обернулись на  меня,  уверенные,  что я  стану  на сторону Юры  уже
потому, что он меня назвал. Но я  промедлил первое мгновение и сразу же этим
возбудил  горячее любопытство, потому что, раз я его друг  и не бросаюсь его
защищать, значит, я должен сказать что-то непривычное в таких случаях, может
быть, даже всю правду.
     Все притихли, глядя на меня, и  я  чувствовал,  что каждый миг молчания
поднимает меня в их глазах на  какую-то бесстрашную высоту. И я сам  ощущал,
как подымаюсь  в своем молчании, как плодотворно оно само по себе, и в то же
время заранее  зная,  что подведу их,  как,  только раскрою рот,  и старался
угадать миг, когда возноситься  дальше  будет  просто-напросто опасно  ввиду
обязательного предстоящего падения.
     -- Я не слышал, -- сказал я, и струя кислоты брызнула мне в рот, словно
я раздавил зубами дичайший дичок.
     Мгновенно обе стороны потеряли ко мне всякий интерес и продолжали спор,
полагаясь уже только на свои силы. Прозвенел звонок.
     В кино мы сидели  рядом. Иногда, косясь в его сторону, я видел строгий,
отчуждающийся профиль моего друга.
     По дороге домой я пытался ему что-то объяснить, но он молчал.
     -- Не  будем разводить ляй-ляй-конференцию, -- сказал он,  поравнявшись
со своим домом и сворачивая во двор.
     Это  было  началом конца нашей  дружбы.  Мы  не  ссорились.  Мы  просто
потеряли общую цель. Постепенно мы покидали общее детство и входили в разную
юность, потому что  юность -- это начало специализации души. Да и внешне  по
независящим от нас обстоятельствам мы потеряли друг друга.
     И  только  через много, много лет  я  его встретил в  нашем  городе  на
верхнем ярусе водного ресторана "Амра", куда я зашел выпить кофе. Он сидел в
компании наших местных ребят. Мы еще издали друг друга  узнали, и он, широко
улыбаясь, встал из-за столика.
     Я  присел  к ним,  и  мы  с Юрой,  как водится,  повспоминали детство и
школьных товарищей.
     Оказывается, Юра  -- морской офицер  и  служит  на Севере. Сейчас  он в
длительном отпуске, приехал отдохнуть и погулять,  а  потом остаток  отпуска
собирается провести в Казахстане, где живут сейчас его родители.
     Я напомнил  ему, как он пробегал по перекладине, и признался,  что  его
подвиг так и остался для меня великой мечтой.
     -- Зато я не мог пройти, -- сказал Юра, пожимая плечами.
     -- Как не мог?
     -- Медленно идти  было  страшно,  --  сказал  он, и в  его серых глазах
промелькнула тень былого бесстрашия.
     --  Не  может  быть!  -- воскликнул  я,  чувствуя,  что  это  признание
навлекает на меня какую-то ответственность. Я еще не мог понять, какую.
     -- А раскачивал я ее знаешь почему? -- спросил он и, не дожидаясь моего
вопроса,  ответил: -- Просто я почувствовал,  что  хорошая килевая качка мне
приятнее болтанки... Как в море, -- добавил он почему-то, утешая меня  более
универсальным применением своего открытия.
     Нет, я нисколько не  жалел  о своих отроческих  восторгах его подвигом.
Просто я почувствовал, что храбрость, как, вероятно, и трусость, имеет более
сложную природу, и многое из того, что  я считал решенным и ясным, вероятно,
не так уж точно решено.
     Мне стало грустно. Концы недодуманных  мыслей мешали веселиться, как во
времена студенчества несданные зачеты.
     Мне захотелось сейчас  же  пойти  домой и хотя бы кое-что додумать.  Но
уйти было невозможно, потому что подошла официантка с заказом. Она поставила
на стол бутылку коньяка и искусно нарезанный арбуз, который, как только  она
поставила  тарелку  на  стол,  сочась,  раскрылся, как  гигантский  лотос  с
кровавыми лепестками.
     Юра взялся за бутылку. В самом деле, уйти было никак невозможно.

--------


     Поговорим о вине. Поговорим о сильных и слабых свойствах этого напитка,
ибо его  сила состоит в том, что он порой и слабого может сделать сильным, а
его слабость как раз в том, что он и сильного может обессилить.
     Поговорим о вине.  Будем доверчивы  и раскованы  так,  как будто  мы  в
Абхазии  сидим  на  веранде  крестьянского  дома,  пьем  по второму  стакану
"изабеллы"  и закусываем жареной  кукурузой и грецкими орехами.  Благородная
легкость  и походная  сухость  закуски  еще  лучше оттенят  орошающий  смысл
виноградной влаги и придадут нашему застолью уют военного бивуака, тем более
приятного, что он  не омрачен предстоящими сражениями. И  пусть,  прежде чем
делать  окончательные  выводы,  каждый  вспомнит  какую-нибудь  поучительную
историю, связанную с этим напитком, я  же буду рассказывать о том,  что было
со мной.
     У  меня очень ранние  воспоминания  о вине.  Не скрою --  в нашем  доме
любили выпить, умели  выпить и,  просто  говоря, пили. Среди  многочисленных
шумных мужчин нашего дома  только двое не пили  --  это я и мой  сумасшедший
дядя.  Нелюбовь моего  дяди к спиртным напиткам  была  предметом  постоянных
веселых обсуждений со  стороны гостей нашего  дома.  Тема  эта  с неизменным
гостеприимством поддерживалась  хозяевами  и  ни  разу  на  моей  памяти  не
подвергалась ограничениям из фамильных или педагогических соображений.
     Иногда, пользуясь детской  привязанностью моего дядюшки к лимонаду, как
бы пародируя недалекое феодальное прошлое нашего  края, гости пытались путем
всякого рода  подмешивания  подсунуть ему  алкоголь.  Но он быстро  угадывал
обман,  и эти  проделки  нередко  карались  им  сурово и,  я  бы сказал,  со
старообрядческой простотой.
     В  конце концов, гости приходили к  выводу, что его нелюбовь к спиртным
напиткам, а  также  и  к носителям спиртного  духа, то  есть к пьяным,  есть
концентрированное  выражение  его  ненормального   состояния,  особого  рода
парадокса внутри парадокса его безумия, обернувшей  более естественную в его
состоянии  водобоязнь  на  темный   страх   перед  ни  в  чем  не  повинными
веселительными напитками.
     Сейчас, думая о причине крайнего недовольства дядюшки при виде пьяных и
в особенности при их попытках объясниться с ним, я прихожу к выводу, что его
раздражали  эти  чересчур  эстрадные   имитации  безумия,  эти  коммунальные
прогулки  в  глубины  подсознания.   Так,   вероятно,   шахтера   раздражают
профсоюзные экскурсанты, топчущиеся в забое  и даже как бы пробующие кайлить
уголь.
     Примерно лет с девяти гости стали удивленно приглядываться ко мне.  Ход
их мысли,  который я угадывал  в  недоуменном пожатии  плеч, в вопросительно
приподнятых  бровях,   в  странном  переглядывании,  был   примерно   таков:
сумасшедший  он,  конечно, сумасшедший,  с  него,  как  говорится, и  взятки
гладки, но этот-то  почему торчит между нами и  ничего не пьет? Не  стоит ли
приглядеться к нему, нет ли тут проявления дурной наследственности?
     Все началось с того,  что  один из постоянных  наших гостей, которого я
называл Красным Дядей по  причине его апоплексического  цвета  лица,  как-то
предложил мне выпить рюмку вина. Помнится, кто-то из  женщин возразил. Тогда
он стал  с  пьяной настойчивостью  спорить. В конце  концов, чтобы успокоить
его,  я вынужден был сказать,  что вообще никогда не  пью, потому что мне от
этого неприятно.
     Возможно, этими  словами я, смутно угадывая,  выражал  тоску женщин  по
новому  стойкому  типу  непьющего  мужчины,   который  тогда  уже   пытались
выработать, но, к сожалению, до сих  пор еще не выработали, во всяком случае
недоработали, хотя опыты продолжаются. Видимо, и Красный Дядя почувствовал в
моих  словах  отголоски морали,  которую  ему  навязали,  или какой-то  иной
системы отсчета  человеческих добродетелей,  которая унижала его систему. Во
всяком случае, он как-то глупо и упрямо обиделся.
     Во время  очередного застолья он снова вспомнил  наш разговор  и теперь
попытался доискаться до глубинной причины моей трезвенности. Забавно, что он
об этом вспомнил не  сразу,  а после  некоторого возлияния, когда, вероятно,
уровень  выпитого  поднялся до  той зарубки,  с  которой он в  тот раз  стал
приставать ко мне.
     -- Нет,  ты мне скажи, -- говорил он, -- тебе неприятно до того, как ты
пьешь, или после?
     -- Мне всегда неприятно, потому что я никогда не  пью, -- отвечал я ему
с пионерской отчетливостью.
     Одним словом, эта моя  мнимая  особенность стала  предметом разговоров,
обычно предваряющих славу. Постепенно я вошел во вкус и стал разыгрывать  из
себя мальчика,  у  которого  организм  обладает  добродетельной  странностью
отталкивать алкогольные напитки.
     Интересно, что, как только я утвердился в этой роли и все поверили, что
у меня в самом деле такое забавное свойство организма, я почувствовал в себе
жгучую, раздраженно  нарастающую  страсть  к  алкоголю.  Я вспоминаю  себя в
кухне, когда  гости уже вышли, а наши еще провожают  их со двора, в страшной
спешке  допивающего  из бутылок последние капли. То же  самое я делал, когда
посылали меня за вином, со свежими, только что приконченными бутылками.
     К моему счастью, пили в основном вино, а гость  по своему характеру был
таков,  что, пока  есть  что  пить,  никуда  не  уходил.  Сейчас,  вспоминая
ощущение, которое  я испытывал,  когда допивал эти жалкие капли из бутылок и
стаканов,  я  чувствую,  что  это  было  истинное  состояние  алкоголика.  Я
чувствовал,  что  те места  на языке  и горле,  которые  удавалось увлажнить
винной влагой, приходили в состояние физиологического оживления и еще больше
увеличивали жажду, как бы давая местные образцы ее утоления.
     Сейчас в  это трудно поверить, но лет  с  десяти до четырнадцати я  был
теоретическим алкоголиком, испытывая пламенное желание напиться и ни разу не
удовлетворив  его.  Думаю, что все это кончилось бы плохо,  если  б  не один
счастливый случай, который вывел меня из этого опасного состояния.
     Как-то зимой я жил в горах у своего дяди, о котором  я уже неоднократно
писал и намерен  писать  еще. И вот однажды он  поручил мне принести к ужину
чайник вина. Надо было набрать  его из кувшина, зарытого в землю недалеко от
дядиного дома на старой усадьбе, где жил когда-то его брат.
     Вечереет. Какой-то предвесенний, еще голубоватый от снега день. Кое-где
проталины, а в воздухе привкус праздника, предчувствие тайны обновления, и я
с позвякивающим  чайником в одной руке и  черпаком  в другой  иду  за вином.
Черпак  этот  представляет  из себя  длинную  ручку,  насаженную  на  легкую
окостеневшую кубышку из выпотрошенной и высушенной особого рода тыквы.
     Но куда  я иду? Я иду на  свидание с вином, которое в самых воспаленных
мечтах  умещалось в лимонадную бутылку. А  тут тебе  целый кувшин и  черпак,
похожий на черепок карлика, хранителя клада.
     В  сущности,  кто я  такой?  Я маленький  египетский  звездочет,  тайно
мечтавший  о  рябой  дочери  феллаха,  похожей  на печальную  верблюдицу,  и
внезапно получивший любовную  записку  от  Клеопатры с просьбой,  близкой  к
приказу явиться ровно в полночь. О, зачем? Может, верблюдица лучше?
     Но вот я на месте. Вспоминаю,  что здесь когда-то стоял сарай. А вот  и
камень, придавивший  сверху  кувшин.  Я  не  спешу,  как  человек,  боящийся
спугнуть счастье.  Может, все это сон?  Не лучше ли сделать вид,  что просто
так пришел поглазеть  на знакомые  места. Если  все исчезнет,  можно сказать
себе, что ты и не ожидал ничего такого...  А вот и сливовое дерево. Длинные,
голые ветки,  а какие  на них бывали  летом  толстые, в  голубоватой  пыльце
плоды. Проведешь пальцем,  а под  пыльцой глянцевитая  темень кожуры, совсем
как чернильница, случайно забытая и нашаренная в парте после каникул.
     Я ставлю свой чайник на снег, кладу рядом черпак и берусь обеими руками
за  камень.  Он холодный и скользкий, и я, с трудом его приподняв, осторожно
ставлю в сторону. Под камнем  слой папоротника, который я отдираю от доски и
цельным комом, как его  спрессовал  камень, стараясь  не  растрясти, кладу в
сторону.
     Я  уже веду  себя  по-хозяйски.  Никакого  насилия.  Я облюбовываю этот
божественный  водопой и берегу место для новых встреч. Остается снять доску,
прикрывающую кувшин, и я ее снимаю.
     Черная, круглая дыра пахнула  на меня ароматом  переспелого винограда и
тайны.  Я  заметил,  что вокруг кувшина  нет снега, словно вино излучало жар
летнего винограда. Я взял в  руки черпак, нагнулся и, чувствуя одним коленом
холодную сырость земли, сунул его в отверстие.
     Видно,  из  кувшина уже  много раз  брали  вино, потому что  я  не  мог
дотянуться до  него. Тогда я нагнулся еще сильней и по локоть сунул в кувшин
руку с черпаком и наконец почувствовал трепещущую, плотную поверхность вина.
Оно отталкивало легкий шар черпака, сопротивлялось, и я с каким-то  странным
удовольствием  пересилил сопротивление  жидкости  и  услышал,  как, чмокнув,
черпак захлебнулся в вине.
     Я  осторожно  вытянул его, придержал  левой рукой и перехватил правой у
самой  кубышки мокрую и  красную, как голубиная  лапа, ручку. Внутри черпака
мерцало  что-то  темное,  покрытое  местами  светлой  плесенью,  что  как-то
подтверждало подлинность мерцающей драгоценности.
     Я  посмотрел  по  сторонам,  дунул  в  черпак,  раздувая   плесень,   и
притронулся  губами   к  его  шершавому   пористому   краю.  Я  почувствовал
ненавязчивый  аромат виноградного сока и какой-то растительный, ветхий запах
посуды.
     Колючая ледяная жидкость  полилась в меня. Почти не прерываясь, я выдул
весь черпак, чувствуя, как в горле и дальше внутри меня твердеет серебристая
полоса онемения. Оторвавшись от  черпака, я увидел сквозь голые  сухие ветки
сливы зелено-серебристый диск луны и почему-то  подумал,  что если надкусить
его краешек, то во рту и в горле будет такое же серебристое онемение, как от
вина.
     Я  уселся на  сухой,  слежавшийся  ком  папоротника,  так  что горлышко
кувшина оказалось у меня  между ног наподобие солдатского  котелка.  Я  стал
наполнять  чайник.  Иногда  я почему-то,  не долив из черпака в чайник,  сам
допивал, а иногда, вытащив полный черпак, делал несколько пробных глотков, а
остальное  доливал  в  чайник. Наполнив  чайник, я несколько раз просто  так
доставал  вино  из  кувшина и  снова  выливал его в  кувшин, глядя на  изгиб
тяжелой струи в лунном свете и слушая  сырой гул  падающего вина, похожий на
гул, который бывает в ущельях.
     Как и  всякий человек, получивший над чем-нибудь власть, я первым делом
стал проверять степень ее полноты и наслаждался, убеждаясь в ее истинности.
     Но  вот я встал, прикрыл  доской  отверстие  кувшина, положил  на доску
папоротниковую  прокладку, приподнял  камень  и  поставил его на  место. Мне
показалось, что он значительно полегчал.
     Я поднял чайник и почувствовал, что он переполнен, потому что из носика
выплеснулась струйка. Чтобы вино даром не терялось, я поднес чайник ко рту и
вытянул  из  носика  хороший ледяной  глоток. Потом  я  поднял  черпак  и  в
последний раз посмотрел на камень с  клочками  папоротника, торчащими из-под
него, и вдруг мне почему-то стало жалко оставлять здесь кувшин, придавленный
холодным скользким  камнем, и я  неожиданно вспомнил строки  давно  любимого
стихотворения:

     Лежит на нем камень тяжелый,
     Чтоб встать он из гроба не смог.

     Мне стало до того жалко императора Наполеона, что хоть ревмя реви. Мало
того, думал  я, ковыляя домой,  что  он вынужден вставать из гроба  и искать
любимого  сына -- а где его теперь найдешь?  --  так они еще камень положили
ему на могилу. Он-то, мертвый, об  этом не  знает, потому  что ему снизу  не
видно, он думает, что просто сам он слишком слаб в своей могиле.
     Эх,  если  б  он  знал,  думаю  я.  Меня  угнетает  вероломство  врагов
императора.  Конечно, думаю  я, было бы глупо искусственно поднимать его  из
гроба,  напяливать на него мундир  и заставлять  приветствовать  войска,  но
камнем давить на мертвеца -- тоже подлое занятие. Как же быть? Очень просто,
решаю я, надо оставить его в покое.  И если он может подняться из гроба сам,
пусть подымается. Только не надо ему ни помогать, ни мешать. Все должно быть
честно.
     Постепенно я на  этом успокоился и обратил внимание на то, что снег под
ногами  похрустывает, а когда я шел  за вином, этого не было.  Я  понял, что
подморозило,  и в  то же время  никак не мог  сообразить,  почему ж мне  так
тепло.
     Время  от времени  я поглядывал на чайник, потому что боялся, как бы из
носика не выплеснулось вино. Но  вино не  выплескивалось,  и это стало  меня
беспокоить. Я немного тряхнул чайник  и,  когда  струйка вылилась  на  снег,
отпил несколько хороших глотков  и  пошел дальше. По дороге я еще  несколько
раз повторил эти контрольные встряски, каждый раз отпивая излишек. Казалось,
я готовлю чайник с вином к долгому верховому путешествию по горным дорогам.
     Когда я вошел в кухню, тетка приняла у  меня чайник,  глубоко заглянула
мне в глаза и вдруг улыбнулась.
     -- Немножко есть? -- спросила она понимающе.
     -- Есть! Есть! -- ответил я почему-то восторженно.
     -- Если хочешь, полежи, -- посоветовала она и показала на кушетку.
     Я в самом деле лег, но  не на кушетку,  а на длинную скамью, стоявшую у
очага. Сквозь закрытые глаза  я чувствовал  лицом пылание огня и даже как бы
видел  кожей  то   сильней,  то  слабей  полыхавшие  струи.  Потом  я  вдруг
почувствовал,  как все стронулось с места и поплыло, как бывает, когда долго
смотришь на текучую воду. Я  открыл глаза, и снова все  поплыло. Потом опять
закрыл,  и снова все остановилось.  Тогда я  вообразил,  что в случае чего я
всегда успею открыть глаза, и, успокоившись, отдался течению.
     С  какой-то  обостренной  нежностью   я  теперь  слышал   каждый  звук,
раздававшийся в кухне  и на веранде. В каждом звуке я угадывал его истинный,
больший, чем он означает,  смысл. И каждый раз он  звучал так,  словно я его
давно ожидал. Так в детстве в  закрытой комнате, бывало, ожидал шаги матери,
когда она возвращалась с базара. И теперь я радовался узнаванию этих звуков,
как тогда узнаванию материнских шагов.
     Вот тетушкины  пальцы зашлепали по ситу, вот  звякнули в шкафу тарелки,
вот мамалыжная  лопатка в чугунке заходила, -- и все эти  звуки, я чувствую,
означают не только  приближение  ужина,  а что-то  большее, может  быть, уют
домашнего очага, древнюю песню вечернего сбора.
     А потом я слышу, как хозяйские дети, брат и сестра, моют ноги в тазу. И
это опять означает что-то большее, чем боязнь испачкать постель, может быть,
означает извечное возвращение  детей под  родительский  кров...  А  потом  я
слышу,  как они  возятся  на  кушетке,  дерутся, и  я чувствую в самой  этой
щенячьей возне какую-то  необходимость,  тайный уют, словно это им так нужно
--  рвануться  в  разные стороны, чтобы больней  и слаще почувствовать потом
общую привязь родства.
     И каждый раз, угадывая  за каждым звуком его истинный смысл, я чувствую
в груди вспышку благодарности, которая, оказывается, вызывает  у  меня смех.
Но  я его  не  замечаю, я  узнаю  о нем по восклицаниям детей  или  тетушки,
которая то и дело входит и выходит.
     -- Мама, он опять смеялся! -- кричат дети.
     -- Ну и пусть смеялся, -- отвечает она мимоходом.
     -- Нам страшно! -- кричат дети,  но я  понимаю, что им не  страшно,  но
приятно делать вид, что страшно,  чтобы  потереться  о  материнские  крылья,
напомнить себе и ей, что им еще под этими крыльями тепло и безопасно.
     А  потом входит дядя, и дети восторженно бросаются ему объяснять, что я
напился, и я слышу  его добрую усмешку, слышу, как тетушка поливает ему воду
и рассказывает обо мне.  И я чувствую какое-то странное удовольствие оттого,
что при  мне говорят обо мне,  думая, что  я не слышу, не  понимаю,  как  бы
наполовину не существую.
     ...Не это  ли божественное  любопытство  совести заставляет  людей  при
жизни поступать так, словно потом из могилы им дано с улыбкой прислушиваться
к тому, что о них говорят живые?
     А потом меня подымают ужинать, и мы сидим ужинаем, а дети любуются моей
странностью, а  я  стараюсь угодить  их  потребности  в странном,  а это так
просто, легко,  --  стоит  мне  потянуться за стаканом, как  они  заливаются
смехом, потому что движения мои потеряли привычку.
     А потом я себя вспоминал ночью. Я выхожу на морозный воздух, я стою под
белой, как зеркало, луной, на  белом снегу. Ко  мне  подбегает  наша собака,
фантастически черная на белом снегу. Она  искрится чернотой, бьет хвостом, а
от нее веет бесовской силой и  радостью одинокой души живой  душе. Но каждый
раз, когда я нагибаюсь ее погладить, она отскакивает, испуганная неточностью
моих движений.
     На  следующее утро я перестал быть  алкоголиком.  Страсть,  порожденная
собственным запретом, была утолена. Теперь я пил вино, как и все деревенские
дети в наших краях. Сколько дадут, столько и пил, а если не давали, я, как и
они,  не вспоминал  о  нем. Но то  первое  опьянение  осталось в памяти  как
чудесный  сон.  Вспоминая  его,  я  каждый раз с  нежностью думаю о дяде,  о
тетушке, о  братце  и  сестричке.  Я до сих пор  вижу  их  в  том золотистом
освещении,  и  это  помогает  мне  сохранить  теплоту  своей  давней  к  ним
привязанности,
     Так, может быть, случайно мне тогда открылся великий объединяющий смысл
вина, и другого смысла, достаточно высокого, я в нем не нахожу.

     Однажды зимним вечером, подымаясь по  Садовому кольцу, я увидел пьяного
человека, лежавшего на тротуаре. Он лежал, распластавшись  на животе, в позе
достойной лучших традиций МХАТа,  ибо нет предела  артистичности россиянина.
Красной от  мороза пятерней вытянутой руки он сжимал голый стволик  деревца.
Другая рука в перчатке лежала рядом на снегу, красиво не дотянувшись.
     Вниз по Садовому кольцу время от  времени задувал ледяной ветер, сдувая
с  тротуара  небольшие  вихри  снежной  пыли, и  подгонял  редких  прохожих.
Пожалуй, замерзнет, подумал я и после  некоторых колебаний подошел к нему. Я
нагнулся  и  дернул  его  за  плечо. Пьяный замычал и  уютно втянул голову в
барашковый воротник пальто.
     Я взял  его  за барашковый  воротник  и  изо всех  сил  потянул  вверх.
Судорожно   перебирая  пальцами  по   обледенелому   стволику,   он  пытался
удержаться, но я успел обхватить его второй  рукой за туловище и поставил на
ноги, продолжая придерживать. Осторожно отпустил.
     Он стоял с закрытыми глазами, с плотно сомкнутыми губами, покачиваясь и
поскрипывая зубами. Я  плотнее натянул ему на голову модную финскую  или ту,
которую  у нас  принято  считать за  финскую,  кепку,  потому  что  она  еле
держалась. После  этого  он открыл глаза, медленно трезвея, прислушиваясь  к
своему отрезвлению, но не спеша давать ему ту или иную оценку.
     Это был человек лет пятидесяти,  с набрякшими  веками, большеглазый,  с
нежным  румянцем на лице.  Я  давно  заметил,  что  люди с такими  векастыми
глазами всегда держат наготове выпяченные губы. Сейчас у этого человека губы
были плотно сжаты, и  я ждал, когда он приведет их  в соответствие со своими
набрякшими веками.
     В  одежде его  тоже чувствовался  некоторый разнобой.  Судя по  финской
кепке, можно было  сказать,  что  человеку  этому  не чужды  веянья  моды, а
следовательно, и модные  веянья. Но это могучее пальто со светлым барашковым
воротником,  сейчас  приподнятым  и чем-то  напоминающим гранитную  воронку,
кстати, сходство  с гранитом подтверждалось кварцевыми кристалликами мороза,
сверкавшими  на нем,  --  так  вот  этот монументальный  воротник  заставлял
усомниться в возможностях модных веяний.
     Воронка  воротника прочно держала внутри себя  голову  вместе с финской
кепкой и всеми возможными веяньями.
     А между тем человек постепенно приходил в себя.
     Казалось, после того, как я его поставил на ноги, алкоголь  отхлынул от
головы, стекает обратно в желудок. Тут я заметил, что вторая перчатка торчит
у него  из  кармана пальто.  Я вытащил  ее  с  некоторым  оттенком ханжеской
брезгливости, с которой мы обычно лезем в чужие карманы. С трудом натянул ее
на  его  одеревеневшую  красную  кисть.  Он посмотрел  на  нее  с  хозяйским
угрюмством, как на вещь, которую одалживали, а теперь вернули.
     -- Ну и что? --  сказал  он,  словно убедившись, что вещь,  пожалуй, не
слишком пострадала, хотя и пользы от этого никому нет.
     --  Домой,  домой, -- направил  я его мысль  с  односложностью  ночного
сторожа.
     -- А где дом? -- спросил он,  по-видимому,  язвительно и довольно смело
откинулся назад, наконец-таки  выпятив губу. Теперь ветер дул ему в спину, и
он, отчасти  опираясь спиной на  ветер,  покачивался на его порывах, как  на
качалке.
     -- Не знаю, -- сказал я, обдумывая, как быть дальше.
     -- Э-э, -- протянул  он,  как бы придавая  моему незнанию универсальный
смысл. Теперь он почти надменно покачивался на качалке ветра.
     Я решил довести  его до  площади Маяковского, а там он или сам придет в
себя, или милиция его заметит.
     Я  взял его  под  руку, повернул, и  мы пошли.  Сначала  он шел хорошо,
только  упорно молчал, время от  времени скрежеща  зубами. Но потом  он стал
тяжелеть,  все   безвольней  повисал  на  моей  руке,  как  будто  алкоголь,
взболтанный ходьбой,  усилил свое воздействие. За все  это  время он  только
один раз  попросил у меня закурить и  больше не сказал ни слова.  Когда  ему
хотелось  курить, он останавливался  и,  оттопыривая нижнюю губу,  показывал
мне, что ждет сигарету.
     Убедившись, что прикурить он на ветру никак не может, я закуривал сам и
потом вставлял горящую сигарету в его  оттопыренные  губы, как в хобот.  Это
повторялось  множество раз, потому что он  быстро  терял  сигарету,  вернее,
ронял на  барашковый воротник, и я старался  следить, чтобы он не  сжег свое
руно. Чем  ближе подходили мы к площади,  тем трудней становилось его вести.
Прохожие стали попадаться  все чаще  и чаще,  и некоторые  обращали  на  нас
внимание,  тем  более что  он иногда  делал  довольно  неожиданные  зигзаги,
заставлявшие их шарахаться. Видимо, я устал и ослабил свой контроль над ним.
В  такие  мгновенья люди с упреком смотрели  на меня,  словно я его споил, а
теперь  потешаюсь  над ним,  злоупотребляя  его  невменяемостью.  Как  я  ни
старался  придать  своему  лицу  бодрое  выражение  сопровождающего,  а   не
собутыльника,  как  я  ни  переглядывался  с  ними  с  выражением   взаимной
трезвости, не было мне ни прощения, ни сочувствия.
     Уже  совсем  близко  от  площади после очень сильного  порыва ветра мой
спутник вдруг снял с себя кепку и бросил  ее по ветру. Жест этот можно  было
понять, как языческое жертвоприношение, если б не сопровождающие слова.
     -- А Катюше передай привет,  -- сказал он ей, вернее, даже как-то кинул
через плечо в  сторону летящей кепки, и трудно было понять, то ли он бредит,
то ли иронизирует, прощаясь с кепкой, как серый волк с бабушкиным чепчиком.
     Между тем, как только он раскрыл рот, сигарета выпала у него изо рта, и
я  вынужден был стряхнуть  ее с  воротника,  прежде чем  бежать  за  кепкой,
которая с  замысловатыми остановками катилась по тротуару. Я боялся, что она
вылетит на  улицу, прежде чем я успею ее догнать. Я ее быстро догнал, но она
не сразу мне далась, а все вырывалась, как убегающая курица. В конце концов,
чтобы поймать ее, я вынужден был на нее наступить.
     Пока я бежал за кепкой, он ждал меня, все так же через плечо поглядывая
в мою сторону без особого любопытства.
     Слабый  пушок  светлых волос  колыхался  над большим пустырем его  лба.
Плотно, почти до самых глаз, я насадил кепку на его голову, вкладывая в  это
действие замаскированный укор.
     -- А сигарета? -- спросил он обиженно, после того как я натянул на него
кепку,  словно его раздражала  сама половинчатость реставрации:  раз  вернул
кепку, чего уж там стесняться, давай и сигарету.
     Я  вынул сигарету, прикурил и,  прежде  чем  дать  ему, с удовольствием
сделал несколько затяжек.  Он ждал  рассеянно, протягивая раскрытый рот, как
ребенок навстречу ложке. Я вложил сигарету в эту темную губастую дыру.
     Все это начинало мне надоедать, и когда мы двинулись дальше, я приметил
в фасаде одного  из домов углубление, нечто вроде ниши, защищенной от ветра.
Я решил вставить его  туда и уйти. Приняв решение, я стал медленно скашивать
с таким  расчетом, чтобы мы  через некоторое время уперлись  в нее. И  вдруг
этот человек, делавший до этого  невероятные  зигзаги, что-то  почувствовал,
забеспокоился. Он даже как-то попытался уклониться, сойти с намеченного мной
курса, но  было  уже  поздно. Я  вставил  его в нишу и,  чувствуя  некоторые
угрызения совести, стал заправлять у него на груди слегка выбившееся кашне.
     -- Куда? -- спросил он, тоскливо трезвея.
     -- Мне надо идти, -- ответил я, продолжая заправлять кашне.
     -- Выпьем? -- предложил он.
     -- В другой раз, --  ответил я после некоторой фальшивой паузы. Если бы
не эта фальшивая пауза, может быть, он  легче примирился  бы с моим отказом.
Но я, пытаясь смягчить свой отказ  этой жалкой  имитацией внутренней борьбы,
только посеял ложные надежды. Он  устремился в эту  приоткрытую (хотя  и  на
цепочке) дверь.
     --  Выпьем, деньги есть,  --  повторил он  и вытащил  из кармана пальто
несколько мятых рублей. Он смотрел на меня с некоторым недоумением,  словно,
предлагая выпить, он имел в виду,  что  деньги эти ни  для чего  другого  не
пригодны, и если сейчас же их не пропить, то завтра они все равно пропадут.
     -- Домой поедешь? -- спросил я без особой надобности.
     -- Нет, -- отрезал он и резким движением сунул деньги в карман.
     Что-то мешало мне уйти просто так, и, чтобы что-то делать, я решил хотя
бы загнуть его барашковый воротник, все еще торчавший торчком.
     Только я дотронулся до  него, как ладонь хозяина руна с молниеносностью
электрического  разряда  ударила   меня   по  лицу.  От   неожиданности  или
расслабленности  из  глаз у  меня посыпались  искры.  Багровая волна  ярости
захлестнула  мне голову  --  расколошматить к  чертовой  матери! И  все-таки
какой-то давний, привычный тормоз остановил  меня, как останавливает он всех
нас: бить пьяного, бить глупого, бить не ведающего, что творит?
     --  Ты  что?  --  только  и  сказал  я.  Он  смотрел на меня  взглядом,
исполненным трезвой враждебности.
     -- Ненавижу,  -- прошипел  он,  словно боясь, что я как-нибудь  не  так
истолкую его удар.
     Я  повернулся  и  пошел.  Мне  надо было  пересечь  улицу,  и,  сходя с
тротуара,  я  обернулся.   Он  все  еще  продолжал  стоять  в  нише,  слегка
откинувшись к стене, в своей финской  кепке и гранитно-барашковом воротнике.
Оттопыренные губы его шевелились. И вдруг мне показалось, что это чудовищное
подобие  выродившегося  Командора,  который   только  что   сотворил  месть,
соответственно измельчавшую,  возвратился на свое место и,  ворча на холод и
новые времена, медленно превращается в статую.
     Конечно,  тогда мне было  очень даже  обидно.  Но теперь, когда страсти
улеглись (особенно,  конечно, бушевал я),  а  мой  подопечный, надо  думать,
протрезвел, я должен, как говорится на собраниях, сказать и о своих ошибках.
     Если бы я  его тащил, ругая  и  давая время  от  времени подзатыльники,
может быть,  это  послужило  бы  некоторым не слишком  прочным,  но все-таки
мостком от меня  к нему.  Я же  своей нудной  добродетельностью  каждый  раз
бестактно обозначал между  нами границу: я, мол, трезвый, а он, мол, пьяный,
я, мол, подымаю, а он, мол, валится, и так далее.
     Конечно, моей помощи  не хватало  живого чувства. Другое  дело, где его
взять, если его не испытываешь...
     Кстати, эта псевдофинская кепка напомнила мне совсем другой случай.
     Однажды  ночью в  ленинградской  гостинице  я прошел  в  бар  и  увидел
несметное  количество  очень   пьяных  блондинов.   Зрелище  было  страшное.
Оказывается, огромное количество пьяных блондинов производит особенно жуткое
впечатление.  Казалось, что все  эти люди не пьют, не заказывают напитки, не
разговаривают, не танцуют, а копошатся. Фиолетовые финты копошились в мутном
табачном воздухе бара.
     Потом я узнал, что  в Финляндии сухой закон, и  стало ясно, что  пьянка
эта своего рода скандинавский  бунт: против закона своей страны они выезжали
протестовать в соседнюю страну.
     Так что же я  предлагаю? Не противопоставлять свободную  пьянку  сухому
закону, а наметить  дорогу от сухого закона к сухому вину, как путь из варяг
в греки.
     Кстати, того  количества  пьяных в  баре  хватило  бы на все  абхазские
пирушки,  которые  я  когда-либо  видел.  Конечно,  дело здесь не  в  особой
выносливости, а  в  том,  что  народы,  производящие  много вина, выработали
моральные  границы, которые не просто нарушить. И если во время питья терять
контроль над собой считается позором, то самообладание пьющих превращается в
традицию.
     И  я говорю, что нам необходимо время от времени собираться на семейных
торжествах, чтобы через  одинаковый цвет нашего напитка  вновь почувствовать
наше кровное  родство и вновь увидеть тех людей, от которых мы идем, и  тех,
что  идут  за  нами,  чтобы,   прочнее   осознав  свое  место   во  времени,
почувствовать себя звеном, как сказал поэт.
     Если мы встречаемся со старым школьным товарищем, с которым не виделись
целую  вечность, мы должны поднять  стаканы с вином, как волшебные фонарики,
выхватывающие наши лица из тьмы годов безжалостным и нежным светом.
     И если  мы  в дружеской компании внезапно сдвигаем стаканы с победными,
сияющими лицами, мне  кажется, мы только что зачерпнули из собственных  душ,
-- и вот смотрите, как полны стаканы, как наши  души глубоки друг для друга!
Не потому ли недоливший себе воспринимается как изменник?
     И если мы  с тобой на  каком-то аэровокзале в нелетную погоду оказались
за одним столиком и  я предложил тебе  распить бутылку вина, то  это было не
что иное, как приглашение раскрыть друг другу свои душевные богатства.
     И  вот,  оказывается,  мы  прекрасно посидели и  надолго  запомнили эту
встречу.   Но   может  случиться,   что  мы  снова   встретимся  при  других
обстоятельствах, когда,  скажем,  я буду  недоволен  своей  работой  и  буду
злословить или  важно суетиться  перед  своим  начальником,  ты  все-таки не
забывай, что видел меня и другим, что я  на самом  деле гораздо богаче и еще
могу зазеленеть, потому что однажды цвел, раскрываясь тебе. Нам надо помнить
о  той встрече,  потому что она поможет  нам  сохранить  уважение к  людям и
наградит каждый наш день единственной достойной наградой -- смыслом,  потому
что каждый день будет подготовкой к празднику нашей встречи.

--------


     Жаркий летний полдень.
     У кенгурийского вокзала пассажиры в ожидании электрички расположились в
чахлом сквере, кто на  скамейках,  кто прямо на утоптанной  траве. Некоторые
ушли в глубину сквера, где трава посвежее и тени погуще, зато оттуда гораздо
дальше  до платформы,  и они,  боясь  пропустить электричку,  послеживают за
теми, что расположились поближе к выходу.
     Перед  сквером  ларек,  где  продают  прохладительные  напитки.  Сейчас
продают лимонад и пиво. Потная очередь тянется к пиву. Берут сразу по одной,
по две, по три бутылки.
     Одни уходят с пивом в сквер,  другие пьют  прямо  у ларька из горлышка,
третьи дожидаются пивных кружек и стаканов. Но это не так просто, потому что
стаканов и  кружек  не  хватает:  потребности жажды превосходят  возможности
мойки.
     Пьющие из кружек  и стаканов, чувствуя нетерпеливые взгляды  ожидающих,
явно  тянут удовольствие, боясь прогадать. Те, что ожидают  своей очереди за
кружками, дождавшись, тоже стараются не упустить свое.
     Из очереди выходит чумазый человек, одетый  в грязную сатиновую рубашку
и бумажные китайские брюки, тоже весьма замызганные. Он держит в каждой руке
по бутылке пива. На лице выражение смертельной алкогольной усталости.
     Он  выходит  в  сквер  и   тяжело  усаживается  на  землю  под  стволом
молоденького эвкалипта.  В  пяти  шагах  от него  под  таким же  молоденьким
стволом эвкалипта (сквер начинается эвкалиптовой рощицей) сидит так же плохо
одетый человек почти с таким же выражением алкогольного утомления на лице.
     Глядя  со  стороны,  нетрудно   определить  по  следам  угольной  пыли,
въевшейся в их лица, а также по цвету замызганной одежды, что это люди одной
профессии, скорее  всего  кочегары,  работающие в  каком-нибудь  из  местных
предприятий.
     Как только первый кочегар  усаживается под деревом,  второй оживает. Он
смотрит на собрата. Выражение  алкогольной  усталости  на лице его сменяется
выражением   доброжелательности  и  готовности  помочь,   может   быть  даже
бескорыстно, на первых порах.
     Тот, что пришел, усевшись, ставит одну бутылку между ног и, взяв обеими
руками  вторую,  рассматривает  ее  и  медленно  озирается.  В сознание  его
пробивается  мысль,  что  бутылку надо  чем-то открыть,  а  открыть вроде бы
нечем.
     Во время этого озирания он встречается глазами со  вторым кочегаром,  и
тут на его тусклом лице появляется выражение неприязни.
     Он  почти  инстинктивно освобождает одну  руку и опускает ее на  вторую
бутылку, стоящую  у него между ног,  словно  чувствуя, что  близость собрата
угрожает именно этой, второй бутылке. Он даже делает едва  заметное движение
всем  телом,  словно  собираясь встать  и  уйти  от опасности,  но  все-таки
остается -- жарко, лень...
     Второй  кочегар из всех  этих многообразных, хотя и несложных, душевных
порывов заметил только то, что его собрату нечем открыть бутылку.
     Совершенно  взбодрившись,  он  стал  лихорадочно  рыться   в  карманах,
по-видимому в поисках  ножа, и, еще  не  найдя его,  кивал  головой  второму
кочегару: дескать, одну секунду, и все будет в порядке. Впрочем, кивание это
цели  не достигло, потому  что  первый  кочегар  уже  отвернулся от него  и,
зацепив  металлическую  крышку одной бутылки  металлической  крышкой  другой
перевернутой бутылки, пытается ее открыть. Несколько раз дернул перевернутой
бутылкой, но она оба раза соскользнула, не зацепившись за край крышки другой
бутылки.
     Второй кочегар наконец достал из заднего кармана дешевенький перочинный
ножик с одним лезвием, поспешно раскрыл его и просто предложил первому:
     -- Давай, Сашок, открою!
     Первый  кочегар,  не  подымая  головы,  продолжал  возиться  со  своими
бутылками, и глазомер его был настолько зыбок, что ему стоило немалых трудов
свести обе бутылки головками.
     Второй  кочегар  ничуть  не смутился  невниманием  своего  собрата.  Он
деловито  обернулся к стволу  эвкалипта, на  который опиралась его спина,  и
несколько  раз провел  лезвием  ножа  по его  гладкой  телесной поверхности,
словно правил бритву.
     Трудно  было сказать,  чем вызвано это  его  действие: то ли  он просто
демонстрировал  свой  нож,  то ли показывал,  что привел его в гигиеническую
безупречность, но так или иначе действие его было связано с желанием усилить
притягательность своего инструмента.
     -- Давай, давай, не  бойся! -- снова прозвучал его  голос.  С некоторой
игривостью подчеркивая последнее слово, он  как бы намекал на смехотворность
предположения о какой-либо корысти.
     Первый  кочегар,  не  обращая  внимания на  это повторное  предложение,
продолжал  возиться  с бутылками и наконец слегка  сдвинул крышку  одной  из
бутылок, из которой начала выпузыриваться пена.
     -- Мое дело  предложить, -- сказал  второй кочегар,  глядя на  пузырьки
пены, выбрызгивающиеся из-под крышки. --  Если ты не доверяешь товарищу, на,
открывай сам!
     Он  осторожно взмахнул  рукой с ножом, этим  замедленным взмахом  давая
знак своему собрату, что сейчас рядом с ним упадет достаточно острый предмет
и  тот  должен  иметь  время,  чтобы  принять  его  с  достаточной  степенью
безопасности для своего тела. Первый кочегар и теперь не обратил внимания на
своего  собрата  и  даже,  приподняв  бутылку,  стал отсасывать пену  из-под
крышки.
     Второй кочегар, видя такое, не решился бросить нож, а положил его рядом
с собой, что могло означать -- вооружился терпением.
     Отсосав излишки пены,  первый  более энергично  приступил  к открыванию
бутылки. После  нескольких  новых попыток он содрал  металлическую пробку и,
ртом поймав  горлышко  бутылки,  откинулся  на  ствол  эвкалипта, запрокинул
голову  и  блаженно  засосал. Второй  кочегар  замер, и  горло  его время от
времени делало судорожные глотательные движения.
     -- Ну  и бедолага, --  сказал сидевший  напротив  старый абхазец  своим
спутникам, -- чего только он не натерпелся, открывая ее.
     -- Чего только не  сделал этот его товарищ,  чтобы всучить ему  нож, --
сказал один из спутников старика, -- но этот не дался...
     --  Решил,  что, если  возьмет нож,  придется  отдать одну  бутылку, --
сказал второй спутник старика.
     -- Видать, оба бедолаги, -- сказал  старик и,  сняв с головы  войлочную
шапку, ударил ею по руке, на которую села муха.
     Все трое сидели под эвкалиптом. Старик сидел опершись спиной на  ствол,
покойно опустив руки на колени. Рядом лежала его палка.
     У старика  была коротко остриженная маленькая седая  головка  с  хорошо
продубленным каштановым  лицом и  светлыми,  спокойными, первобытнообщинными
глазами.
     Оба его  спутника сидели рядом с ним, но не так, чтобы дышать в лицо, а
примерно на расстоянии вытянутой палки. Из почтительности они  сидели к нему
боком,  как бы скрывая свою плотскую сущность. Так  по-женски сидят в седле.
Головы их вместе с корпусом, слегка развернутые  в сторону старика, выражали
внимание и сдержанность.
     Судя  по черной  шелковой  рубашке, которая была на старике,  и  черным
атласным рубашкам на  его более  молодых,  то есть пожилых, спутниках, можно
было понять, что все они едут на похороны или сорокадневье.
     Еще  можно  было  понять,  что  если  это  похороны, то  очень дальнего
родственника или просто знакомого человека, потому что между ними, пока  они
сидели и дожидались электрички, ни разу не возникло  разговора о предстоящей
печальной церемонии.
     Старик все  это время рассказывал  случай  из  своей жизни. Суть  этого
случая заключалась  в  том, что его буйволицу, которая  давала такое молоко,
что  его  после  заквашивания  можно было  резать,  украл  один  негодяй  из
соседнего села.
     Когда  вор перегонял его  буйволицу  через  котловину  Сабида, на  него
наткнулся односельчанин этого  старика, но  остановить  вора  не  осмелился,
потому что дух его, по словам старика, был  расшатан малярией и он побоялся,
что не справится  с вором. Но  так  или  иначе он поднялся в  деревню,  этот
ослабленный духом земляк и рассказал хозяину о том, что он видел.
     Старик, который тогда, естественно, был  молодым, спустился в котловину
Сабида и  отправился  за вором, то теряя эти  следы, то снова их  находя.  К
вечеру он  вышел к дому вора и увидел  на крыше его кухни еще мокрую, но уже
распяленную  на  распялках   шкуру   своей  буйволицы.  По  бодрым  голосам,
доносящимся из кухни,  он понял,  что мясо его буйволицы варится в пиршеском
котле,  а  дом   полон  родственников,   которых  вор  созвал  угощать   его
буйволятиной.
     Хотя,  по словам старика, дух  его в те времена был силен и сам он  был
как кремень,  а все  же  по голосам понял, что многовато там  родственников,
ожидающих мяса, и сейчас  затевать с  ними  свару  слишком опасно. Он  решил
отомстить вору через государство и тихонько, по его словам, вернулся домой.
     Так началось это дело,  сказал  старик.  На следующий  день он поехал в
Кенгур и рассказал  о своем  деле писарю полицейского  участка,  которого он
хорошо знал.  Писарь  этот, по его  словам, был до  того грамотный, что  мог
писать прошения не только рукой, но  и ногой. Некоторые этому не верили, шли
на спор, после чего писарь разувался, привязывал ручку между пальцами ноги и
писал любое прошение.
     Так вот этому писарю он все  рассказал, передав ему привезенные с собой
два  мешка  орехов  и  две индюшки,  которые  тот  должен  был  разделить  с
начальником полиции.
     Писарь обещал ему все сделать и сказал: езжай, мол, домой, а когда надо
будет,  мы тебя позовем.  Покамест он ждал  разрешения своего дела,  царская
власть, по его словам, обрушилась, начальник полиции куда-то исчез, а на его
месте появился новый начальник, меньшевик.
     Из  старых людей  остался  только этот удивительный писарь, который, по
словам знающих людей, ногой писал даже еще грамотней, чем  рукой,  хотя ему,
хозяину  буйволицы, от  этого никакой пользы не  могло быть, потому как  его
бедные индюшки затерялись  между  двумя властями, ну и орехи, конечно, то же
самое.
     ...На этом  старик прервал свой рассказ сердобольным замечанием в адрес
кочегара, с таким трудом открывшего свою бутылку.
     Первый  кочегар продолжал посасывать пиво из бутылки, а  второй кочегар
замер, глядя на него и время от времени делая глотательное движение.
     -- Свежее хоть? -- спросил наконец второй, перестав делать глотательное
движение, словно осознав его бесплодность. Голос его прозвучал одиноко.
     Первый кочегар ему ничего не ответил. Он  продолжал сосать  из бутылки,
время  от  времени поглядывая  на  окружающий  мир  самоуглубленным взглядом
младенца, сосущего грудь матери.
     --  Вот змий, -- проворчал  второй  кочегар,  -- не оторвешь... Хоть бы
перед  людьми постеснялся из  горла  жрать...  Хочешь,  кружку принесу,  вон
ослобонилися?
     В самом деле,  двое, пивших пиво сбоку ларька, поставили свои  кружки и
ушли, не  замеченные очередью. Но сейчас, когда эти двое вышли из-за боковой
стены  ларька,  а может, сам кочегар своим жестом в сторону ларька подсказал
одному  человеку из  очереди, что  там есть  свободные кружки. Тот вышел  из
очереди и зашел за ларек.
     Не  успел  он подойти  к  кружкам, как  второй  кочегар  остановил  его
окликом.
     --  Гражданин, --  закричал он, -- я  очень извиняюсь, но эти  кружки я
занял раньше вас!
     Гражданин удивленно оглянулся и заметил второго кочегара, кивающего ему
головой,  дескать,  именно я  занял эти кружки, а для  чего, это уже не твое
дело.
     Возможно, бродяжий  вид и  решительные  жесты  второго  кочегара  могли
означать и  нечто  более  определенное, чем то,  что  он сказал.  Во  всяком
случае, гражданин из очереди, нерешительно потоптавшись, отошел  к очереди и
там  уже,   чувствуя  солидарность  всех,  кому  не  хватает  кружек,   стал
воинственно жестикулировать в сторону второго кочегара.
     -- Так принести?! -- спросил второй у первого. -- Ведь расхватают?
     Первый кочегар, отпив половину бутылки, отрывает ее ото рта  и блаженно
озирается. Черты  лица его несколько оживают. Второй кочегар смотрит на него
с мучительным раздражением, которое он, однако, старается скрыть.
     --  Кружки,  говорю,  ослобонились, принести?! -- говорит он  ему,  еле
сдерживаясь. -- Что же из бутылки жрать? Все-таки рабочий  класс, а не босяк
какой-нибудь!
     -- Отвали, --  наконец  бубнит  первый  кочегар  и  снова запрокидывает
бутылку.  Второй  некоторое время  оцепенело смотрит на  него,  и  горло его
делает судорожные глотательные движения.
     Между тем  из  очереди  выходят  два человека,  тот,  что  подходил  за
кружками,  и  еще  один. По-видимому, они делегированы  очередью, потому что
действуют решительно, как и все люди,  действующие не от  своего имени. Тот,
что  и раньше  подходил,  берет  кружки,  а второй,  обернувшись  в  сторону
эвкалиптовой  рощицы, пытается  произнести, по-видимому, обличительную  речь
против людей, терроризирующих  пивные кружки.  Но произносить не приходится,
потому что второй кочегар  мановением руки показывает, что он без боя отдает
эти кружки.
     --  Бери, бери,  -- говорит  он,  --  тут  из  горла жрут, извините  за
выражение, как некоторые животные...
     Но  он напрасно извиняется, потому  что  слова  его  до ларька никак не
доходят, доходит только  жест человека, уступающего место боя. Оба  делегата
возвращаются  с  кружками, явно  довольные  маленькой  победой  коллективных
усилий над самодурством.
     Нельзя сказать,  что  намек  второго  кочегара  остался  совершенно  не
замеченным первым. Он на мгновенье даже  отрывается от бутылки  и смотрит на
него обиженными глазами. Но, словно взвесив обиду и  силу похмельной жажды и
почувствовав,  что  похмельная  жажда  перевешивает, снова  молча прильнул к
бутылке.
     -- Работничек называется, -- говорит с усмешкой второй  кочегар, теперь
явно обращаясь к абхазскому старику.  Старик ловит его взгляд и  уважительно
прислушивается. Спутники старика тоже  поворачивают головы в сторону второго
кочегара, раз уж старший среди них обратил на него внимание.
     Видимо, это еще больше вдохновляет второго кочегара.
     --  Работничек  называется, --  повторяет  он  с выражением  праведного
гнева, -- через два часа приступать к смене, а он лыка  не вяжет...  Значит,
другие вкалывай, а  ты  будешь  хрЈмать? Так, товарищ дорогой, не пойдет! До
парткома, до дирекции дойдем, если надо будет! Правильно, папаша?
     -- Чего это он  мне? -- спрашивает старик у  своих спутников, продолжая
глядеть на кочегара кроткими первобытными глазами.
     Как  бы  передразнивая  кочегара,  он  повторяет   по-русски  это  явно
единственное понятое слово:
     -- Папаша...
     -- Он говорит, -- разъясняет ему один из  абхазцев, --  что тому, что с
бутылками, на работу пора... А он пьет,  не стыдясь ни  своего директора, ни
того, что ты, старый человек, рядом...
     Старику понравилось, что  второй кочегар  уважил его, включив в  список
людей, которых пьющий кочегар должен был постыдиться.
     -- Какая уж там работа, -- примирительно говорит он, кивая  на небо, --
вон солнце где...
     -- У них все по-чудному, -- вставляет третий абхазец, -- они и работают
не так и пьют не по-нашенски... Да ты лучше дальше рассказывай...
     --  Что же дальше, -- продолжает  старик, -- значит, снова гружу лошадь
орехами, подвязываю  к седлу пару индюшек и приезжаю  сюда в полицию. Писарь
мой взбесился! Ты что, говорит,  не видишь, мир перевернулся!  Тут, говорит,
новая власть пришла, тут, говорит,  свобода! Тут, говорит, царя Николая, что
выел у нас печенку, скинули! А  ты со своим буйволом! Да  тебя,  говорит, за
это в тюрьме сгноить можно!
     Ну я ему спокойно отвечаю. Если  свобода  будет, говорю, хорошо.  А чем
мой буйвол свободе мешает? Покричал, покричал мой писарь, потом посмотрел на
лошадь, и вижу, индюшки ему понравились, а орехи не очень.
     --Ладно,  --  говорит, --  разгружай  лошадь  и  жди...  Введу  тебя  к
начальнику...
     Снимаю с лошади мешки, снимаю индюшек и несу в  кладовку, куда и раньше
носил свои орехи и индюшек.
     Жду час, жду два, наконец вводит меня писарь. Вижу, сидит эндурец, весь
кованый, в ремнях и бляхах.
     Так, мол, и так, говорю. При  Николае увели у меня буйвола и до сих пор
не вернули. И свидетель, говорю, жив еще, хоть малярия его поедом ест, и сам
я,  говорю, видел  шкуру  моего буйвола на  крыше его  кухни,  на  распялках
сушилась. Одним словом, все,  как есть, рассказал, а он  все выслушал и там,
где нужно, головой кивал, значит, давал знать, что согласен помочь.
     -- Хорошо, -- говорит, -- пусть он все запишет, а потом мы тебя вызовем
вместе со свидетелем.
     Уезжаю к себе и жду.  Жду месяц,  жду  другой.  Жду лето, жду  осень. И
главное,  боюсь,  что этого  несчастного малярия  заест,  умрет  человек без
всякой пользы для себя и моего дела...
     Первый  кочегар  приступил ко  второй  бутылке. Теперь  он  стал  краем
горлышка  открытой  бутылки  подцеплять крышку закрытой. Но  подцепить опять
никак не удавалось, хотя  он,  с одной стороны, вроде бы  стал бодрей, но, с
другой стороны, гладкое стекло горлышка бутылки  никак не подцепляло крышку,
все время соскальзывало.
     -- Возьми нож, дуралей, -- миролюбиво предложил  второй кочегар,  -- не
срамись перед этими...
     --  Отвали,  --  выдохнул  первый  кочегар,  упорно  пытаясь  приладить
горлышко открытой бутылки  под металлическую крышку закрытой.  На лбу у него
выступили  крупные капли пота. Наконец он все-таки немного ослабил крышку, и
из-под нее с  шипением стала выпузыриваться пена. Он  отложил пустую бутылку
и, приложившись к этой, стал отсасывать пену, чтобы не пропадала.
     Второй с мучительным презрением следил  за  первым, пока тот, время  от
времени отрываясь, чтобы посмотреть,  можно ли продолжать открывать  бутылку
без потерь  пены, высасывал  ее излишки. Воспользовавшись паузой между двумя
отсосами, он снова взял в руки нож и попытался кинуть ему.
     -- Не мучься, болван, на!
     Никакого внимания. Но  вот  первый  кочегар  сумел выколупить пробку и,
запрокинув  голову и  воткнув  в рот горлышко бутылки, стал вливать  в  себя
пиво.
     Второй молчал долгую минуту.
     -- Свежее хоть? -- все-таки не выдержал он,  и горло у него вздрогнуло.
Голос прозвучал очень одиноко.
     Первый оторвался  от  бутылки и  в блаженном  изнеможении  откинулся на
ствол эвкалипта.  Рука  его слегка поглаживала бутылку, отпитую наполовину и
поставленную между  ног  с  легким,  для безопасности, наклоном к бедру.  Он
слабой рукой поглаживал бутылку,  как женщину  после близости,  когда первый
необузданный порыв страсти  утолен, а еще  осталось и на второй и на третий,
но теперь спешить некуда, можно передохнуть.
     -- Хоть  свежее? -- теперь уже с покорным миролюбием спросил второй. --
А  то  иногда  кутаисское  привозят,  прокисшее...  И  куда  только  смотрят
органы...
     Первый медленно повернул к нему голову.
     -- Ну свежее, ну сочинское, -- сказал он голосом, слабым от блаженства,
-- ну отвали, я же тебе сказал...
     --  А тут говорит мне охотник Тендел, -- продолжал старик,  краем глаза
послеживая  за  кочегарами,  -- что живет  в Цебельде одна  женщина, которая
готовит  лекарство от малярии,  хотя по национальности сама русская. Повези,
говорит, ей пару индюшек, раз уж ты решил извести эту птицу у себя во дворе.
А  орехов, говорит, ей  не надо,  потому что они  в Цебельде  сами  живут по
колено в  орехах. Что делать?  Поймал я двух  индюшек под  крики  жены, взял
трехлитровую бутыль и поехал к этой русской.
     Одним  словом, что говорить...  Взял я  у нее лекарство,  сел  на  свою
лошадь  и в  ту же  ночь вернулся в Чегем. Дал лекарство больному, объяснил,
как пить, вернулся домой и уснул как убитый.
     На другое утро еще в постели слышу резкий голос Тендела.
     "Чудо, чудо!  -- кричит  он  с верхнечегемской дороги. -- В  долине, --
кричит, -- власти сменились. Меньшевики, -- кричит, -- бросили свои  места и
сбежали. Большевики, -- кричит, -- пришли и сели на их места".
     Тут сердце у меня упало. Вот тебе, думаю, и чудо!
     "И начальник кенгурской полиции, -- кричу ему, -- сбежал?"
     "Первым, -- кричит, -- сбежал!"
     Опять дело мое испортилось. Промаялся я дня три-четыре и чувствую, надо
собираться в дорогу, потому что, думаю, или вор меня опередит, писаря  моего
перекупит, или мой страдалец умрет, до суда не дотянет.
     Опять гружу на лошадь два мешка орехов, ловлю  двух индюшек, а они уже,
как  увидят меня, так по  всему двору разбегаются, а  жена кричит и  позорит
меня  на весь Чегем. Чтобы,  говорит,  оставшихся индюшек на  твоих поминках
съели,  чтоб,  говорит,  не  успел  ты  вернуться домой,  как  власти  опять
сменились. Помет, говорит,  от моих индюшек на насесте крепче  держится, чем
твои власти. Позорит меня,  но что  делать, сажусь  на лошадь и снова  еду в
Кенгур.
     Приезжаю в Кенгур, въезжаю во двор милиции, привязываю лошадь. Вижу, ко
мне писарь подбегает.
     "Как мое дело?" -- спрашиваю.
     "Да ты что,  --  кричит  он  на  меня,  --  тут  мир  перевернулся! Эти
негодяи-меньшевики сбежали в  Эндурию!  Сейчас здесь большевики сидят!  Они,
говорит,  в поход собрались на весь мир, а ты, говорит, своего буйвола к ним
пристегиваешь".
     Ну я  слушаю его одним ухом, а сам лошадь развьючиваю. Но он,  вижу, на
мои орехи совсем смотреть  не может, но вынужден, потому  что индюшек терять
не хочет, очень уж у нас в ту пору индюшки были хороши. А писарь еще сильнее
злится на меня.
     "Чтоб, говорит, в  Чегеме  молния повыжигала все  ваши  орехи!  Куда ты
мешки  разгружаешь?  Думаешь,  это тебе  эндурские  голодранцы?  Эти  совсем
бешеные! Эти приношений не берут! У них, говорит, совсем другой марафет!"
     "Что же они кушают, говорю, турки их кормят, что ли?"
     "У тебя не попросят, говорит, надо будет, сами  возьмут,  потому  что у
них марафет такой".
     "Что ж, говорю, везти назад, раз у них марафет такой?"
     "Ладно, говорит, оставляй все у родственника. Попробую уговорить... Жди
меня ночью".
     Уехал я к родственнику и стал дожидаться. Пришел он поздно ночью, одним
словом, взял.
     "Приходи, говорит, завтра введу".
     И  в самом деле, на следующий день ввел.  Вижу, сидит моложавый, весь в
ремнях, а блях на нем не видать... Так, мол, и так, говорю. Дело мое чистое.
Буйвола у меня увел такой-то, видел его такой-то, но, как болящий малярией и
ослабленный духом, остановить не мог. И  про шкуру рассказал, и про все. Две
власти не могли  помочь,  говорю, да  и  сами  обрушились, кое-что из  моего
имущества  подпортив,  намеком  говорю. Нарочно  так  говорю,  хочу  узнать,
получил  он что-нибудь от писаря или нет. Но  по  лицу его ничего  не видно.
Если  и  вас,  говорю,  сверзят,  придется мне  мстить  самому,  потому  что
свидетель мой малярией замучен -- умрет, доказать ничего не смогу.
     "Не  бойся, -- смеется  новый начальник, -- мы  крепко сидим.  Езжай --
вызовем, когда надо".
     Поехал  домой  и стал  ждать.  И в  самом  деле  вызвали.  Парня  этого
посадили,  родственники  его дали мне  корову  и  телку вместо  буйволицы, и
власть, как видишь, до сих пор стоит, и сносу ей не видать.
     -- Не говори, --  подтвердил один из  его спутников, -- на  вид-то  они
простецкие, а на самом деле свой расчет имеют...
     -- Они совсем по-особому устроены, -- сказал старик  и,  осторожно сняв
шапку, хлопнул ею муху, севшую ему на руку, -- никто в мире еще не открыл их
марафет.
     Он сбросил муху с кисти руки и снова надел шапку.
     Первый кочегар,  всласть передохнув, снова поднял бутылку и, запрокинув
голову, ловко воткнул горлышко бутылки в свои мягко разошедшиеся губы. Снова
заработало его горло, и снова горло  второго кочегара судорожно задвигалось,
отвечая  ему мучительным эхом. Внезапно он вздрогнул  и, словно  стряхивая с
себя наваждение, мотнул головой. Горло его перестало двигаться. Он взял свой
перочинный  ножичек,  закрыл  его  и  положил  в  карман.  Очередь  у ларька
двигалась к  своему  неотвратимому концу, как пиво  в  запрокинутой  бутылке
первого кочегара.
     -- Кому нужны стаканы и кружки, -- крикнула продавщица,  высунувшись из
ларька, -- подходите!
     --  А  зачем  нам стаканы  и кружки,  -- сказал  второй  кочегар, криво
усмехаясь, -- мы как свиньи прямо хлебаем...
     Первый кочегар, не отрывая рта от горлышка бутылки, скосил на него свои
обиженные глаза. Но,  видимо опять  соразмерив похмельную  жажду с  обидой и
снова не в силах совладать с собой, продолжал посасывать бесшумно клокочущее
и уходящее из бутылки пиво.
     -- А в прошлом году совсем убег,  -- сказал второй кочегар, обращаясь к
абхазцам,  --  бросил  производство и  мотнул на  Север.  За  длинным рублем
погнался... Что же это будет,  если каждый будет бросать трудовую вахту? Наш
паровоз, как говорится, задний ход даст? А кому это на руку?!
     Он остановился  и, растопырив руки,  замер в  недоуменной позе,  как бы
спрашивая об этом у старого абхазца.
     -- Чего это он мне набубнил? -- спросил старик у своих спутников.
     -- Ерунду  говорит, --  махнул рукой  один  из  спутников  старика,  --
говорит, поезд останавливаться не будет, а так -- зад покажет и проедет...
     -- Прочь от этого дурня! -- неожиданно рассердился  старик  и, опершись
на палку,  стал  подыматься. -- Как это  поезд  не  остановится?! Вон и люди
пошли. Как  это он может зад показать и проехать, что мы, скотины  какие-то,
что ли?!
     Они  пошли в сторону платформы, куда постепенно  вышли почти  все люди,
пившие пиво и укрывавшиеся в тени сквера.
     -- Сегодня в  Мурманск, -- бормотал второй кочегар, -- а завтра куда, я
спрашиваю! А где твоя рабочая честь?
     -- Пашка! -- крикнула  продавщица, выглянув  из ларька и увидев второго
кочегара, сидевшего под деревом. -- Вытащи мне бутылки, вымой  их под краном
и сложи в ящики. Пару пива с меня!
     -- Я мигом! -- вскочил второй кочегар и быстро направился к ларьку.
     Через пять минут он быстрым шагом вышел из ларька с ящиком, наполненным
пустыми  бутылками.  За ларьком  в  двадцати  шагах  от  него  возле дряблой
баррикады ящиков  стояла колонка. Возле этой колонки он выгрузил первый свой
ящик, потом второй, третий, четвертый.
     С  грохотом налетела электричка  и,  забрав всех  пассажиров,  покинула
станцию.
     Первый кочегар, допив  вторую бутылку, отдышался,  встал  и,  подойдя к
стойке, поставил обе бутылки на прилавок. Он получил за них мелочь, купил на
нее  сигареты  "Прима"  и,  закурив,  ушел слабой, но  независимой  походкой
человека, пьющего на свои деньги.
     Второй кочегар,  стоя  у  колонки  широко  расставив ноги с закатанными
штанами, усердно мыл бутылки и складывал их в ящики.
     -- Лен, а Лен,  а  винные куда?  -- спросил он, оборачиваясь на  заднюю
дверь ларька, где  сейчас сидела  продавщица. Она  сидела  в открытых дверях
ларька и,  обмахиваясь  журналом "Огонек",  отдыхала. Это  была  женщина лет
тридцати в халате, голоногая, полная, грубо накрашенная.
     -- Винные пока не трожь! Лимонадные и пивные складывай! -- крикнула она
ему, не переставая обмахиваться.
     --  Ясно!  --  ответил  ей  второй  кочегар и, отложив  винную бутылку,
которую  держал в  руках,  снова взялся  за  мытье.  Наполнив  ящик вымытыми
бутылками, он немного  оттаскивает  его в  сторону, берет  из нагроможденной
кучи другой ящик и, поставив его возле колонки, снова берется за дело.
     Мимо  ларька,  толкая  впереди себя  тяжелую тачку,  груженную брусками
льда, продвигается коротконогий, с могучим потным торсом тачечник Бичико. Он
блудливо косится на заднюю  дверь  ларька,  где  сидит продавщица, но ему не
видно  ее из-за  полуоткрытой  в его  сторону двери. Бичико  явно  старается
проехать  незамеченным,  не подозревая, как гремит его  тачка на неровностях
незамощенной  дороги.  Бичико глухонемой, хотя десяток слов может  понять  и
произнести.  Продавщица его давно заметила и теперь, наливаясь гневом, ждет,
когда он подъедет поближе.
     -- Чтоб я этот  лед тебе на  гроб  положила!  --  кричит она, встав  со
стула, на  котором она сидела, и одной  рукой  до  конца  распахивая створку
двери. -- Опять мимо проезжаешь!
     --  ТЈ-тЈ-тЈ-тЈ!  --  страстно  лопочет  Бичико,  взмахами  одной  руки
показывая, что вопрос о снабжении льдом той или иной торговой точки решается
не им, а в гораздо более высоких сферах.
     -- ... Шени  кубо, кубо! (Твой гроб, твой гроб!)  -- гремит  продавщица
по-грузински, словно через родной его  язык пытаясь прорвать его глухоту. --
Мало я тебе платила, да?!
     Бичико  нет  и тридцати, а  у  него уже пятеро  детей,  на  которых  он
работает  с утра до вечера. Отерев рукой кудлатое и потное лицо вавилонского
раба, он налегает на тачку и двигается дальше, сердито лопоча:
     -- ТЈ-тЈ! ТЈ-тЈ!
     Бичико ее, конечно, не слышит. Он заворачивает на привокзальную улочку,
и тачка  его,  перейдя  на  асфальт,  мгновенно замолкает. Сейчас он  едет к
вокзальному  ресторану. Летом здесь не хватает льда, и более мелкие торговые
точки  не могут  конкурировать  с  более  мощными  торговыми  предприятиями,
умеющими найти общий язык и с тачечником и с теми, кто его снабжает льдом.
     Возле ларька  тихо. В тишине  слышно, как льется струя воды на  бутылки
из-под пива и лимонада. Продавщица раскладывает на ящике свой обед на скорую
руку:  хлеб, колбаса, зелень, бутылка кефира и сдобная  булка из собственной
витрины.
     -- А что, Ленок, тебе этот летун больше не помогает? -- спрашивает он у
продавщицы.
     -- Я эту заразу больше  на порог не пущу,  -- отвечает  она, усаживаясь
возле накрытого для предстоящей трапезы  ящика,  -- оказывается,  он у  меня
поворовывал!
     --  А  я  ему,  Ленок, никогда  не  доверял, --  продолжая ополаскивать
бутылки, добродетельно говорит кочегар, -- летун... летун... А спрашивается,
какой он летун? Токарем работал на  авиазаводе, а здесь летуном заделался...
И что ты в ем нашла...
     -- Не твое собачье дело, -- отвечает  продавщица и  вонзается зубами  в
мякоть огромного  помидора. --  Шевелись,  --  продолжает  она,  проглатывая
сочную  мякоть, -- чтоб у меня к электричке все чисто было, а то повернуться
негде...
     Она показывает ногой на бутылки, стоящие на полу.
     --  Я,  Ленчик,  мигом!  -- обещает ей кочегар  и  ускоряет  ход  своей
нехитрой работы: подставил бутылку под струю, тряхнул, перевернул -- в ящик.
Снова под струю, тряхнул, перевернул -- в ящик.

     -- Ландыши, ландыши,
     Светлого мая, ля-ля-ля... --

поет он, явно предвосхищая две заработанные бутылки свежего сочинского пива.
     --  Эй,  Пашка!  --  зовет продавщица,  но  тот  вовсе распелся, полный
волнующего предвосхищения, и ничего не слышит.
     Внезапно замолкает сам, оборачивается и смотрит в открытую заднюю дверь
ларька, где продавщица сейчас ест сдобную булку, запивая ее кефиром прямо из
бутылки.
     -- Ты меня звала, Ленок? -- спрашивает он.
     -- "Звала,  Ленок?"! -- передразнивает она его. -- Да я изоралась, пока
ты блеял...  Кончишь,  возьмешь  корзину  и  поищешь  бутылок... Получишь за
каждую вторую...
     Она кивает в сторону опустелого сквера.
     -- Обязательно,  Ленок,  -- говорит  кочегар и, не в  силах  остановить
подступивший  приступ  похмельной  нежности, чмокает губами,  словно  целует
продавщицу на расстоянии, -- ты мой брильянтик!
     --  Обойдешься,  -- осаживает  она  его, взглянув  на  него  с оттенком
отдаленного  любопытства,  как бы мимоходом  прикидывая, стоит ли игра свеч,
если попробовать привести его в состояние сексуальной съедобности.
     Через пятнадцать минут  кочегар Паша  пьет у стойки  свое  пиво. Первую
бутылку  он выпивает  в один прием, слив  ее  в пивную  кружку. Вторую  пьет
медленно,  капризно  подсаливая,  обмениваясь  ленивыми  замечаниями  с  еще
редкими пассажирами следующей электрички.
     Все больше людей подходят к ларьку, и уже у стойки образуется маленький
водоворот  новой  очереди. Некоторые, получив свое пиво или  лимонад, спешат
укрыться в тени деревьев сквера.
     Между  деревьями с палочкой в одной руке и корзиной в другой похаживает
кочегар Паша. В поисках бутылок он раздвигает чахлые кусты пампасской травы,
оглядывает подножья эвкалиптов, платанов,  магнолий, не брезгает заглянуть и
в урны.
     Эта корзина,  эта  суховатая  бодрость  походки, а  главное -- опрятное
выражение отрешенности от плотских страстей  придает ему комическое сходство
с грибником более северных широт, откуда он, скорее всего, родом.
     Но где прохладные широты, где  грибные леса, -- кругом  тяжелый влажный
зной, летний полдень, Колхида.

--------


     С  небольшой старинной фотографии  смотрит девушка  с толстой косой,  с
широкоскулым, широкоглазым и большеротым лицом. Это мамина сестра Айша. С ее
именем связана печальная история, которую я слышал много раз.
     Иногда, когда кто-нибудь из близких рассказывал о ней, я  вглядывался в
эту  фотографию,  стараясь уловить  в ее чертах то обаяние, которое  все они
помнили,  но, кроме обычного выражения грусти, свойственного снимкам умерших
людей, я ничего не находил в ее лице.
     Я даже думаю, что  если б не эти огромные  темнеющие глаза, она, может,
казалась бы  уродливой, настолько черты  ее  лица  были явно неправильны. Но
когда  на  лице   такие  громадные  глаза,   все  остальные  черты  делаются
незаметными, и потом, они придают лицу выражение  какой-то незащищенности --
вечное оружие женственности. Впрочем, все это, может, только мои домыслы.
     Мама говорит,  что  Айша была любимицей в их огромной  семье, где одних
детей -- братьев и сестер -- было человек десять.
     В  те времена  в  доме  дедушки  летом  собиралось  множество  долинных
родственников  и просто  знакомых. Они приезжали на лето отдохнуть, подышать
горным  воздухом, а главное,  спасались  от колхидской лихорадки.  Девушкам,
сестрам  мамы, и конечно, ей крепко доставалось. Всю  эту  ораву  надо  было
кормить, поить,  укладывать спать да еще  и хозяйством  заниматься. Я думаю,
это трудная,  но  не униженная и неспособная унизиться  юность помогла  моей
матери впоследствии перенести многое, от чего можно было сломаться.
     Говорят,  лет  в  пятнадцать Айша  расцвела  почти сразу.  К  ней стали
приглядываться,  о ней заговорили в соседних больших и богатых селах. Братья
не выпускали ее из  виду,  потому  что раз  девушка нравится, ее  кто-нибудь
захочет украсть  и  обязательно тот, с кем не хочет родниться семья девушки.
Потому что если  уж очень он нравится семье, ему,  пожалуй, незачем воровать
девушку.
     Но  случилось  так,  что  в  нее влюбился  простой парень  из  соседней
деревни, да еще родственник, правда, дальний. Звали его Теймраз.
     Он  отдыхал в доме дедушки, потому что  болел малярией, и, может  быть,
любовь Айши была продолжением женского милосердия.  Она  ухаживала за ним. И
как это  бывает в таких случаях, его-то как раз никто всерьез не принимал. И
как больного, и  как родственника,  и как вообще слишком молодого и ничем не
приметного человека.  Но болезнь оказалась делом временным, родственность --
относительной, а молодость еще никогда не бывала препятствием к любви.
     Говорят,  когда  дедушка узнал,  что  они  хотят  жениться,  он наотрез
отказался выдать дочь.
     -- Не  будем вязать наше родство  двумя  узлами, -- сказал он, --  а то
потом рубить придется.
     -- А что он  такого  украл?  --  спросили братья  и презрительно пожали
плечами.
     В те времена в наших краях доблесть мужчины  проверялась способностью с
наибольшей  дерзостью угнать  чужого  коня,  стадо овец или в крайнем случае
корову.  Это  была своеобразная восточная  джентльменская игра, при  которой
хозяин, обнаружив пропажу, гнался за обидчиком и стрелял  в него без всякого
предупреждения.  Игра  была  благородной,  но  опасной.  Вот  почему  горец,
показывая на своего коня, клялся  всеми святыми, что он у него ворованный, а
не  какой-нибудь  купленный  или  дареный.  Иногда  конь  оказывался  именно
купленным или  подаренным; и тогда клеймо позора ложилось на хвастуна до тех
пор, пока он его не соскребал строго доказанной дерзостью.
     Дедушка, отказывая Теймразу, говорил, что они родственники. Но я думаю,
что это была только отговорка. Мачеха Темраза приходилась двоюродной сестрой
дедушке.  Вот  и  все  родство.  Даже  строжайшие в этом отношении абхазские
обычаи никакого смешения крови здесь не могли заподозрить.
     Откровенно  говоря, против самого Теймраза дедушка, кажется, ничего  не
имел,  но  ему  не  нравились его  братья,  известные  в  Абхазии  абреки  и
головорезы. И хотя Теймраз был среди них  вроде  выродка, то  есть никого не
убивал,  не  умыкал, не уводил,  дедушка не хотел  связываться  с их  семьей
слишком близко. Он был далек  от всего этого молодчества, и это удивительнее
всего.  Он  прожил  длинную  жизнь,  полную  вольных  трудов   и   невольных
приключений, дважды побывал в Турции во времена переселения абхазцев, дважды
начинал  жизнь с первого  вбитого кола.  Вокруг него свистели  пули абреков,
ревели угнанные  стада,  творили свой жестокий обет кровники, а он словно не
замечал всего этого.
     Получалось довольно сложно: то, что  нравилось  в  Теймразе дедушке, не
нравилось братьям Айши, а то, что нравилось братьям, дедушка терпеть не мог.
     Но  и  ссориться с братьями Теймраза было опасно. Поэтому,  убедившись,
что любят они друг друга не на шутку, а парень никак не отстает, дедушка дал
согласие.
     Сыграли свадьбу,  и молодые  стали  жить в  доме  Теймраза.  Отец  его,
говорят, полюбил Айшу больше своих  дочерей, потому  что она была ласковой и
услужливой девушкой. С приходом Айши дом старика ожил и засветился. До этого
сыновья его редко навещали, хоть и жили поблизости. Они были недовольны тем,
что он женился после смерти матери второй раз. Соседи тоже избегали старика,
потому что побаивались  его сыновей. Айша смягчила  все отношения,  и в  дом
старика потянулись братья и соседи, как на добрую старую мельницу.
     Однажды старушка,  соседка Айши, зашла на огород  нарвать перца и вдруг
заметила в двух шагах от себя в кустах фасоли незнакомую собачонку. Старушка
прикрикнула на нее, но та вместо того, чтобы убежать, неожиданно оскалилась.
Рассердилась старушка, хотела пнуть ее ногой, а собачонка укусила ее за ногу
и убежала. Тут только она и заметила,  что  это  была не собака, а  лиса. По
другой версии  то  была  не  лиса, а куница. Подивилась  старушка на чудеса,
послюнявила ранку, собрала в подол свой перец и вернулась домой.
     Ранка  от укуса  была  еле заметной, все равно  что о ежевичную колючку
укололась.  Вечером она  рассказала о  случае на огороде  своим домашним. На
рану никто не обратил внимания, только все удивились, что лиса или тем более
куница осмелилась укусить человека.
     Недели через три  старуха  заболела.  Возле  нее день  и  ночь дежурили
родственники  и соседи. Айша  не отходила от нее ни на шаг. Меняла ей белье,
прикладывала ко лбу мокрое  полотенце, смоченное  в  кислом молоке, пыталась
кормить.  Вскоре стало  ясно,  что  старушка  заразилась  бешенством.  Через
несколько дней она  умерла. Пригласили знахарку, и она приготовила  настойку
для всех, кто присматривал за больной.
     В  тот  день,  когда  знахарка  принесла приготовленную  настойку, Айша
лежала  в  постели. Она  слегка  приболела, это  было  обычное  недомогание,
которое испытывают многие молодые женщины во время беременности. Может быть,
из-за  этого недомогания  она  отказалась пить снадобье. Никак  не могли  ее
заставить. В  конце концов близкие  сочли  это за обычный  каприз беременной
женщины  и  оставили  ее в  покое.  Тем  более,  что  ни  в снадобье,  ни  в
возможность  заразиться  бешенством именно таким  путем  никто  особенно  не
верил. Пили так, на всякий случай.
     Но Теймраз, узнав о том,  что она не  выпила настойку, встревожился. Он
решил  заставить ее  выпить.  Говорят,  он  целый  день уговаривал ее,  даже
несколько раз  выпивал сам, чтобы  показать, как это просто. Он она никак не
хотела пить. Только поднесет стакан с настойкой к губам, ее так и воротит.
     -- Не могу, -- говорит и отстраняет стакан.
     --  Неужели  ты  умрешь,  если   выпьешь?  --  говорят,  сказал  он  ей
напоследок. -- Почему ты так боишься!
     --  Да, умру, -- серьезно ответила она и посмотрела ему  в глаза своими
большими темными глазами.
     Говорят, при этих словах Теймраз побледнел, но все-таки упрямо протянул
ей стакан.
     -- Пей, -- сказал он, -- если ты умрешь, я пойду за тобой.
     Говорят, на этот раз она посмотрела  на него своими большими глазами  и
ничего не сказала, только молча взяла его за руку.
     -- Что  за  глупые  шутки, -- набросилась  тут мачеха на  Теймраза,  --
подобает ли мужчине поддерживать жалкие разговоры беременных женщин?
     Всем, кто слышал, как переговаривались Айша и Теймраз,  стало как-то не
по  себе.  Потом  они   уверяли,  что  уже  тогда  по  их  разговору  что-то
предчувствовали.  Я  думаю,  что  дело  не в  предчувствии,  а  в  том,  что
влюбленные возвращали словам их истинный вес, и это-то показалось странным и
необычным тем, кто был рядом.
     Услышав недовольный голос свекрови, говорят Айша привстала и, продолжая
держать  одной  рукой  руку  мужа,  другой  взяла  стакан.  Щеки  ее  слегка
зарумянились. Она выпила настойку, не поморщившись, сказала,  что  попробует
заснуть, и легла, повернувшись к стене.
     Через день  у  нее начался сильный жар, и дней десять после  этого  она
была  между  жизнью  и смертью.  Дедушка  поехал  в город и с большим трудом
привез врача. Но ничто не помогло. Врач сказал, что у нее началось заражение
крови  и ей в ее положении никак нельзя  было пить это снадобье. Айша родила
мертвого  ребенка  и  через  несколько  часов  умерла  сама. Теймраз  словно
окаменел.
     Родственники стали на него коситься, потому что, как ни велико горе, по
абхазскому обычаю муж должен его скрывать от постороннего глаза.
     В  день похорон покойницу выставили во дворе под  укрытием,  чтобы все,
кто хочет, могли  попрощаться с ней. Рядом с  гробом лежали ее личные вещи и
стояла ее лошадь, которую держал под уздцы брат Айши, тогда еще мальчик.
     И   вдруг,  расталкивая   плакальщиц,   Теймраз  подвел   свою  лошадь,
оседланную, в полной готовности, и поставил ее рядом с лошадью жены.
     Подивились родственники и соседи такому  невиданному обряду, потому что
никто  не слыхал, чтобы рядом с лошадью  покойной жены ставили лошадь живого
мужа. Зашептались гости,  не сошел  ли  он с ума,  не смеется ли  над  ними.
Братья   велели  увести   его  лошадь.  Он  стал  сопротивляться.  Произошла
неприятная стычка, неуместное замешательство. Все-таки они добились своего.
     -- Вы  еще об этом  пожалеете, -- сказал он  сквозь зубы  и  вывел свою
лошадь из круга плакальщиц.
     После похорон все наши  сели на лошадей и отправились к себе в деревню.
Теймраз вызвался их провожать. Моя  мама, тогда еще девочка-подросток, ехала
рядом с ним. Мама говорит,  что  он начинал какие-то странные разговоры, она
его совсем не понимала, -- то плакала, то принималась утешать.
     Они ехали по осеннему лесу,  высветленному серебристыми стволами буков,
устланному золотистыми листьями, пахучему  и свежему,  как  молодое вино.  Я
знаю эту дорогу от Джгерды до Ахуцы, она  и сейчас красива, но тогда она  им
казалась бесконечной и грустной. Наконец приехали домой.
     Приготовили еду. Теймраза едва уговорили сесть за стол.
     Он хоть и сел, но к еде так и  не притронулся, только выпил два стакана
вина.  Потом он  встал,  попрощался  со всеми  и вышел  во двор.  Дело шло к
вечеру. Его пытались оставить дома,  но он отвязал лошадь  и неожиданно стал
джигитовать во дворе.
     Он  поднимал коня  на дыбы, бросал его в галоп, заставлял делать чераз,
то есть скользить по траве, и многое другое.
     Говорят,  было  что-то жуткое  в  этой  мрачной  джигитовке.  В  тишине
притихшего  двора раздавалось только  пистолетное щелканье  камчи  и жесткий
голос всадника, понукающего коня. И сам он, говорят, был страшен, смертельно
бледный, с траурной каймой бороды, властный и непреклонный в своей странной,
никому не нужной джигитовке.
     Потом он перемахнул через ограду и помчался в сторону своей деревни.
     Поведение  его было  необъяснимо и позорно. Джигитовать в  день похорон
жены, да еще в доме ее отца -- это было ни на что не похоже.
     -- И за  этого выродка я отдал  свою дочь!.. -- сказал дедушка мрачно и
сплюнул.
     Часа через  два в  тот же  день Теймраз  был уже  дома.  Его  не ждали.
Думали, что он останется у наших, но он приехал. Ничего особенного за ним не
заметили.
     От ужина он, говорят, отказался, сославшись на то, что он уже сидел  за
столом у наших. Можно  представить, каким пустым  и  холодным показался  ему
собственный дом после похорон юной жены.
     На следующее  утро был  чудесный, мягкий  день, какие  бывают  у  нас в
Абхазии в дни сбора винограда. Отец Теймраза  привязал веревку к виноградной
корзине и пошел в сад. Он  звал  сына с  собой, но тот сказал, что ему нужно
уладить кое-какие дела.
     Как  только отец ушел в сад,  Теймраз  попросил у мачехи  чистое белье,
сказал, что хочет  вымыться перед большой дорогой. Она не стала  спрашивать,
какая дорога  и куда.  Она  решила,  что  сейчас ему  будет  полезней  всего
отвлечься.
     --  Будь  осторожней, сынок,  --  сказала  она,  увидев,  что  он  стал
прочищать старое отцовское ружье.
     --  Хуже того, что случилось,  не будет, -- ответил он.  Потом  Теймраз
наточил бритву,  побрился,  нагрел воду в котле  и  вымылся.  Мачеха все это
время сидела на крыльце с вязаньем. Отец несколько раз окликал его из  сада,
чтобы он принял спущенную на веревке корзину, и  он несколько раз проходил в
сад.
     Потом он пошел на могилу своей жены,  постоял там немного, наклонился и
стал выкидывать камушки со свежей насыпи.
     "Словно  готовит  грядку огорода",  -- подумал  отец, глядя на  него  с
дерева. Во всяком  случае, так он  потом  рассказывал.  У нас обычно хоронят
своих покойников недалеко от дома.
     Теймраз постоял во дворе, потом тихо подошел к мачехе и говорит:
     -- Мать, у меня  опасная дорога. Если что случится, продайте моего коня
и сделайте нам с женой общие поминки.
     Всплеснула руками старая, запричитала:
     -- Мало нам горя, опять чего-нибудь накличешь!
     Жалко ему стало ее. Подошел, обнял.
     -- Уйди, уйди дуралей невезучий! -- говорит она и отмахивается от него.
-- За что мучаешь стариков?
     ...От теплого осеннего солнца, от горькой усталости  этих дней старушку
то  и дело одолевала  дрема. И вот сквозь дрему ей показалось странным  все,
что  делал  Теймраз, как  будто  он  все  делал  навыворот.  Так  она  потом
рассказывала. Только задремлет, и ей видится, что Теймраз сначала  побрился,
а потом  наточил бритву,  сначала оделся в чистое белье,  а потом стал греть
воду, сначала зарядил ружье, а потом стал его чистить.
     "Да  что же он все  делает не по-людски?" -- думает старушка сквозь сон
и, очнувшись, озирается. Посмотрит вокруг -- вроде все в порядке, а на  душе
нехорошо.  Снова дремлет,  и  снова  все  то  же,  и вдруг ее словно  что-то
толкнуло. Она окончательно очнулась... "Как же это он собирается в дорогу, а
еще не  поймал коня? Где  же это  слыхано.  Надо  же  сначала  поймать коня,
привести его домой,  а  потом собираться  в дорогу". Только хотела окликнуть
его, слышит, вроде в кладовке кто-то крышкой сундука хлопнул.
     -- Теймраз, это ты? -- крикнула она, но никто ей не ответил.
     И вдруг распахивается кухонная дверь, и оттуда  выходит, почти выбегает
Теймраз.
     -- И детям ваших врагов не пожелаю, чтобы они так выходили из кухни, --
говорила потом старушка.
     Сначала она ничего не поняла. Теймраз  почему-то скребет  себя ладонями
по груди и выбегает  на  середину двора, а потом она видит, что на нем горит
рубаха, а он ее пытается погасить.
     -- Что с тобой, Теймраз! -- крикнула она не своим голосом.
     -- Ничего,  ничего,  --  сказал он,  испугавшись ее  голоса,  и, словно
стыдясь того, что случилось, стал прикрывать ладонями дымящуюся рубаху.
     А потом между пальцев выплеснулась струя крови, Теймраз зашатался, но у
него все же хватило сил лечь на траву.
     Старик  услышал  крики  со своего проклятущего  виноградника  и, почуяв
неладное, бросился с дерева и побежал к сыну.
     "Вот  же как  бывает, -- говорил он потом удивленно, --  в другое время
сорвись я с такой высоты -- не встал бы, а тут -- ни царапины."
     Теймраз  лежал  в  тени  орехового   дерева,  продолжая  скрести  почти
погашенную  рубашку.  Пальцы его все  еще  помнили, что  надо  погасить этот
маленький пожар, но сам он уже не понимал, что сделал с собой. Он был мертв.
     Братья Теймраза оскорбились причиной его  самоубийства.  Его похоронили
наскоро в  этот  же  день,  никого  не известив,  не пустив горевестников по
соседним селам, как это обычно делается.
     Через сорок дней отец устроил поминки. Поминали сразу обоих. Похоронили
их, конечно, рядом.
     Я никогда  не  видел ни  Айши, ни  Теймраза, но  иногда,  мне  кажется,
трагедии близких доходят до нас  как бы в  затихающих колебаниях безотчетной
грусти.
     Только глупец может подумать, что  я  славлю самоубийство,  но  чего бы
стоили  слова о человеческой дружбе, человеческой верности  и любви, если  б
время от  времени они так  грозно и чисто  не насыщались  настоящей  кровью,
кровью, которая и в те времена подлецам казалась старомодной.

--------


     Этим  летом  я  жил  с  пастухами  на  альпийских лугах  Башкапсара,  в
живописной  котловине,  огороженной  справа  и  слева  хребтами,  тучными  и
зелеными  у  подножия,  с   аскетически  костлявыми,  скалистыми  вершинами.
Котловину  прорезала горная речушка,  довольно безобидная,  если не обращать
внимания  на  ее шум. Вдоль  нее  три  пастушеских шалаша, упорно  именуемых
балаганами. В них-то мы и жили.
     Если  смотреть  вверх  по  руслу, виден  перевал.  За  перевалом озеро,
которое  пастухи называли святым.  Святым  его  считали местные сваны,  а им
лучше  знать,  да  и  спорить  с  ними по этому  поводу  было  бы не слишком
осторожно.
     Кроме того, по слухам, озеро само могло постоять за себя. Говорили, что
если выпить из него воды -- обрушится небывалый ливень,  а то и град, а если
попробовать выкупаться -- живым не вылезешь.
     -- Как так не вылезешь?
     -- Ты вылазишь, а оно тянет.
     -- Кто тянет?
     -- Святая сила, сванский бог.
     -- Чепуха, -- говорю, -- вот выкупаюсь, и ничего не будет.
     -- Один выкупался. Залез живой, вылез мертвый.
     -- Может, плавать не умел?
     -- Какой-то  русский.  Турист, говорят...  Плавать-то он плавал, да  от
судьбы не уплывешь.
     В конце концов я решил доказать, что  в этом озере  не больше святости,
чем в  любом из нас.  Погода в  последние дни стояла  неустойчивая,  и я все
откладывал поход.
     И вот ясный солнечный день.
     Накануне вечером прибежал  в  лагерь один из  молодых пастухов, немного
сумасшедший, как и все охотники.
     --  Медведь!  --  закричал он  и,  схватив  свою  одностволку,  побежал
обратно.
     Через час мы услышали выстрел, а потом уже в темноте пришел и он.
     -- По-моему, уложил,  -- сказал он, опускаясь на лежанку,  весь потный,
трясущийся.
     -- Завтра с утра пойду с собаками.
     Почему-то я  был уверен, что  все это охотничьи бредни,  и на следующий
день, не дождавшись его прихода, стал собираться в дорогу.
     Пастухи весело  отговаривали  меня,  скорей всего  чтоб подзадорить.  Я
думаю,  они  были  не  прочь  устроить небольшую  идеологическую  потасовку,
полюбоваться на нас и  в конце концов  присоединиться к той стороне, которая
возьмет верх.
     В качестве судьи или летописца  со мной отправился  здоровенный парень,
на редкость ленивый, добродушный и наивный. Звали его Датуша.
     Этой весной, неторопливо учась в седьмом  классе,  он узнал, что осенью
ему идти в  армию.  По  этому поводу мать разрешила ему бросить школу, чтобы
мальчик успел отдохнуть перед военной службой. С этой же целью его направили
сюда на альпийские луга,  чтобы тут он уже окончательно отдохнул и надышался
горным абхазским воздухом, потому что в России, по слухам, не то что горного
воздуха, но и самих гор, пожалуй, не отыщешь.
     Датуша был типичным деревенским пижоном.  В отличие  от своих городских
собратьев он,  по-видимому, не  стремился прожигать жизнь  или получать  там
какие-то запретные удовольствия. Единственное,  к чему он стремился, --  это
быть чистым и  неподвижным. В хорошую погоду  он  выходил  после завтрака на
луг, усаживался на  камне, подтянув  брюки  и  открыв  Главному  Кавказскому
хребту великолепные  красные  носки.  Так  и  сидел целыми  днями, время  от
времени стряхивая с  брюк  вымышленные пылинки. В плохую  погоду  он сидел у
костра, часами  слушая  хозяйственные притчи старых пастухов. Примерно через
день он  спускался  к  речке и  с  мылом  тщательно промывал свою барашковую
голову в ледяном потоке. Менингит ему явно не угрожал.
     Меня слегка раздражало  его  безмятежное  безделье, возможно, я  в  нем
почувствовал опасного конкурента. И все-таки на него  было трудно обижаться.
Он был большой и добродушный, как альпийский одуванчик.
     Не могу удержаться, чтобы  не рассказать, как я его недавно разыграл. Я
привез  с  собой  мыло  в виде  зеленой  лягушки,  странный плод парфюмерной
фантазии. Как-то заметив его, Датуша сделал такие глаза, что я не  удержался
и сказал:
     -- Альпийская лягушка. Ядовитая, -- добавил я, и он отдернул протянутую
руку.
     Несколько дней мы морочили ему  голову этой  лягушкой, и  он приходил к
нам  в шалаш --  все хотел посмотреть, как  мы  ее кормим.  В  конце концов,
узнав, в чем дело, он не обиделся и даже не разочаровался.
     -- Чего  только  в наш век  не  придумают!  --  сказал он  солидно.  --
Спутники запускают, а теперь стали лягушек делать из мыла.
     Потом он попросил меня испробовать  мыло на  деле и пошел на речку мыть
голову.  Такой уж  он  был добродушный,  обидеть  его было  невозможно.  Да,
пожалуй, и не нужно.
     И  вот  мы подымаемся к перевалу вдоль  русла  реки все  выше  и  выше.
Казалось до перевала  не больше двух-трех  километров, до  того отчетливо он
виделся вдали. Но слишком большая ясность тоже бывает обманчива.
     Через час мы хрустели по фирновому снегу. Речка уменьшалась на  глазах.
Она питалась  этим снегом. Мы  подошли  к сплошному заносу,  сквозь  который
пробивалась  наша  речка,  теперь уже  совсем  ручей. Он просверлил  в снегу
тоннель, и, слегка  пригнув головы, мы вошли  в  него. Мы очутились  в белом
коридоре,  потолок  которого  пропускал  солнечный свет,  смягченный  толщею
снега. Кое-где  снег протаял  под солнечным  теплом, и в  отверстиях победно
сияли синие кусочки неба.
     Журчанье и  бульканье под ногами,  радостная  белизна снега --  это был
путь  вечной несмолкающей весны.  Мы шли,  осторожно  переступая  с камня на
камень,  стараясь  не задевать  головой  хрупкий  белоснежный свод. Вышли  у
самого перевала. Здесь снег опять кончился и зеленела трава.
     --  Сейчас будет озеро, --  сказал Датуша и стал  вытирать о траву свои
туфли.  Я почувствовал нетерпенье и стал выбираться на гребень  перевала, не
дожидаясь его.  Сердце  гулко  стучало. Сказывалась высота.  Горячий и сухой
воздух с внезапно натекающими струями холодного дыхания ледников. Я вышел на
перевал. Внизу под крутым обрывом лежало озеро.
     Я взглянул на  него и ощутил тихое и глубокое изумление. Мне показалось
невероятным, что за мгновенье до этого я не видел и не чувствовал, что рядом
лежит такое чудо.
     Казалось, это  не вода,  а  какая-то первозданная  голубизна,  огромный
сгусток кристаллического воздуха, вправленный в землю.
     Оно  лежало  прямо подо мной, окруженное нежной и курчавой,  как шерсть
животного,  травой. Недалеко от берега из воды высовывалась небольшая  гряда
оранжевых  скал, четко,  как  в бинокле, отраженная в  воде.  Большие  ломти
снега, так же четко отраженные в воде, легко стояли на ней.
     А над озером и над лужайкой, справа  и  слева  --  навороченные друг на
друга  глыбы, отроги гор и  хребты.  Окаменевший, но все  еще рвущийся вверх
хаос борьбы за высоту, за небо.
     А здесь это тихое озеро, и тихая лужайка, и смирившиеся камни, по горло
погруженные в воду, и крупные ломти снега, забывшего таять, прислушивались к
чему-то тихому, вечному.
     Я оглянулся. Датуша стоял  рядом со мной. Я не заметил, как он подошел.
Мне захотелось поскорее спуститься к озеру.
     --  Как  же мы спустимся?  -- спросил  я  у  Датуши, не  находя  места,
удобного для спуска.
     --  Должна быть  тропинка, --  сказал  он,  озираясь.  Так ищут глазами
собаку, которая только что была здесь и вдруг куда-то запропала.
     Тропы нигде не было видно.
     -- Напрасно мы влезли в снег, -- сказал Датуша, -- надо было не сходить
с тропы.
     Мы походили по краю обрыва, но ничего похожего на тропу не было  видно.
Мы стояли  на небольшой площадке,  зажатой справа и слева отвесными скалами.
Видно, вышли  к озеру  не  на том месте. Надо было  спускаться вниз и искать
тропу  или взбираться на скалы и идти  по ним до тех  пор, пока не  найдется
более  или менее  подходящего места  для спуска. В  конце концов  мы  решили
разделиться. Я  буду идти  по  скалам,  огибающим  озеро, он вернется  назад
искать тропу. На всякий случай мы решили изредка перекликаться.
     Я  стал  карабкаться  по  скальному выступу. Если смотреть  со стороны,
кажется, что по такому крутому  склону  не подняться.  На самом  деле на нем
обычно много щелей, бугорков, трещин. Иногда кусты. Цепляешься, прижимаешься
боком, ставишь ногу, подтягиваешься на руках и  постепенно  взбираешься  все
выше  и  выше.  Чем  трудней  подъем, тем  сладостней  ощущение устойчивости
сделанного шага, благодарности земле  за ее  добрую  шероховатость.  Хочется
расправить куст  рододендрона с химически фиолетовым  цветком, который помог
тебе подтянуться и сделать решительный шаг, или потрепать по шее неожиданный
выступ, так славно подвернувшийся тебе.
     Но, бывает, попадается мертвое пространство и так долго стоишь на одном
месте в неудобной  позе и никак не  сообразишь,  как  одолеть его. Не за что
зацепиться.**(пропуск 2-х страниц текста)

вспышку  боли во всем  теле, и вспышку  удивления, но не  силе удара,  а его
одушевленной злости, непонятной жестокости. И вместе с этим толчком и  болью
я понял, что перелетел через  траншею, а не завалился в  нее,  как ожидал. И
эта боль, как удар электрического заряда,  оживила меня. Я почувствовал, что
руками, ногами, животом и даже подбородком стараюсь  зацепиться, втиснуться,
удержаться  на жестком, обжигающем, беспощадно рвущемся  из-под меня снежном
насте.
     Потом я ощутил, что скорость падения уменьшилась. Я мог в какой-то мере
управлять  своим  телом.  Теперь  мне   удавалось   удерживаться  в  сидячем
положении. Стараясь  не налететь на обломки  скал,  я изо всех  сил на  ходу
отгребал руками.
     Но вот я остановился. Вернее, тело мое  остановилось. Я встал на ноги и
почувствовал, что весь трясусь,  особенно  дрожали ноги. Живот  туго стянуло
спазмой.
     Теперь склон был совсем пологий и озеро стояло близко. Я шагнул и снова
полетел  вниз. Это была  насмешка над моим первым падением,  ее  замедленным
повторением. Я снова вскочил на ноги и снова шлепнулся на снег. Я понял, что
от  напряжения, страха и всего пережитого меня просто  не держат ноги. Я сел
на снег  и, отталкиваясь  руками,  с истерической яростью  заскользил  вниз.
Поверхность снега стала совсем ровная. Я встал и пошел  по снегу, а потом по
траве к самому озеру.
     Меня пошатывало, но я чувствовал неодолимый прилив сил, злорадную жажду
мести.  Я чувствовал, что меня  хотели убить, убить подло,  из-за  угла, без
всякого повода и предупреждения.
     "Эти сволочи хотели меня  убить",  --  не  то подумал,  не то сказал  я
вслух. "Но это им не удалось", -- добавил  я, скидывая с себя на ходу лыжную
куртку.
     "И  не удастся",  -- закончил я свою мысль  и, скинув рубаху, подошел к
воде. Видимо, я имел в виду озеро и его обитателей.
     Я снял брюки и, оставшись в одних  трусах, хотел было  войти в воду, но
вдруг решил, что этих сволочей нечего стесняться, и скинул трусы. Действовал
я в каком-то опьянении, но и с некоторой логичностью пьяного хитреца.
     Глубокая,  заколдованная вода  стояла передо мной. Я хотел было сначала
броситься  в нее с головой, но потом нашел глазами мелкое место  и  полез  в
воду.  Вошел  в нее по пояс  и,  на  мгновение присев,  окунулся  с головой.
Обжигающий, ледяной кипяток  сковал дыхание, и я, как подброшенный, выскочил
из воды и потом, переводя дыхание,  несколько раз окунулся в  воду, покамест
мое тело  не  привыкло к холоду. Потом  я поплыл и,  проплыв  шагов десять в
глубь  озера,  вернулся  назад.  Я честно выполнил условие, моя победа  была
полной  и безоговорочной. Все-таки  я решил  дать им еще один шанс  и  снова
окунулся в воду и проплыв такое же расстояние, вылез на берег.
     Вода отрезвила меня. Я успокоился.  Чтобы погреться,  я влез на большой
камень, стоявший на берегу, и прилег. Было приятно ощущать тепло разогретого
солнцем камня, пахнущего мохом и солнцем -- запах древности  и молодости.  И
глядеть на  спокойную  гладь озера  с  легкими глыбами  снега,  на  курчавую
лужайку,   на  оранжевые  и  лиловые  в   тени  скалы,  стеной   стоящие  на
противоположном берегу.  Тело мое  наполнялось теплотой  и спокойствием, как
зреющий  плод, и  я  старался  не шевелиться,  чтобы не вспугнуть это редкое
ощущение. "Хорошо бы остаться здесь на всю  жизнь", -- спокойно и неожиданно
подумал я.
     Только  теперь  я заметил,  что от  озера  исходит  тихий, несмолкающий
шорох. Слышать его было странно, потому что поверхность воды была совершенно
неподвижна и не было видно ни одного ручья, который бы втекал в озеро. Шорох
подымался  от  всей поверхности  воды  и  чем-то  напоминал  треск нарзанных
пузырьков, если черпать воду прямо из источника.  По-видимому,  со дна озера
били  тысячи ключей, и, хотя расшевелить  его поверхность они не могли, звук
пробивался сквозь густо-голубой кристалл воды.  Все-таки слышать этот  шорох
было загадочно, потому что глаз привык связывать звук воды с ее движением.
     -- Эй! -- услышал я  голос Датуши. Я поднял голову и увидел его высокую
стройную фигуру на краю скалистого уступа  по ту  сторону  озера.  Он  стоял
гораздо правее и ниже того места, где  мы с ним разошлись. Я махнул рукой, и
он стал спускаться, лавируя между скалами.  Было слышно, как изредка  из-под
его ног осыпаются камушки и, отчетливо перещелкиваясь, падают вниз.
     Тропы не было видно. Я пытался угадать ее по форме поверхности скал, но
мне не удавалось: Датуша делал  неожиданные и необъяснимые издалека зигзаги.
Когда он приблизился, я неохотно встал со своего места и начал одеваться.
     -- Я видел, как ты летел с ледника и как ты купался, -- радостно сказал
он, подходя ко мне. -- Разве можно по леднику идти без палки! -- добавил он,
как будто я нарушил всем известную инструкцию хождения по ледникам.
     -- Что ж  ты не  спускался, если так давно там стоял? -- спросил я. Мне
было неприятно, что он следил за мной, хотя и приятно, что он все видел.
     -- Я хотел узнать, что с тобой сделает озеро, -- сказал он просто.
     -- Неужели ты веришь в эти сказки, а еще в армию идешь? -- сказал я.
     -- Внизу-то я не  верю,  но здесь, кто его  знает,  земля необжитая, --
объяснил Датуша, немного подумав.
     Он снова  протер туфли  о траву и взобрался на  камень,  на  котором  я
сидел, как будто поднялся в дом. Теперь  он сидел на камне и мирно следил за
мной, пока я выжимал мокрые от снега рубашку и брюки.
     --  Может, пойдем  к сванам, там Валико, -- сказал он, выждав,  пока  я
оденусь.
     Валико  --  заведующий   фермой   --  маленький,   худой,   издерганный
животноводческими заботами человек. За последнее время отношения с пастухами
у него несколько осложнились. Председатель приказал высчитывать из трудодней
пастухов  стоимость  выпитого  молока  по  слишком  высоким, почти городским
ценам. И хотя никто не мог проверить, сколько пастухи пьют молока и никто их
в  этом не  ограничивал, да и не  мог ограничивать, сама эта  мера на бумаге
выглядела солидно. Она доказывала вышестоящим лицам, что в хозяйстве колхоза
ведется строгий учет.
     -- А что он там делает? -- спросил я.
     -- Кто-то скот пригнал на наши пастбища. Пошел узнать.
     -- А далеко?
     -- Отсюда видно, -- сказал Датуша и слез с камня. Я  посмотрел на озеро
и подумал, что несколько минут тому назад хотел остаться здесь на всю жизнь,
но не пробыл и часа.
     Мы обогнули его и вышли на обрывистый край лужайки.
     Под нами  расстилалась  большая,  зеленая,  плавно  уходящая  ложбина с
рыжими и черными пятнами пасущихся коров,  со светлой зеленью травы и темной
зеленью  пихт, как сказочные витязи, стоящих на краю ложбины. Между стволами
пихт виднелось бревенчатое строение.
     Мы  спустились в  ложбину по крутой  тропе,  терпеливо  петляющей между
скалами.
     Мы  прошли под пихтами и  вышли  на лужайку, где  стоял  сванский  дом,
сложенный  из  золотистых тесаных бревен невероятной толщины.  Рядом с домом
стоял такой же сарай. Казалось, строения были выдержаны в каком-то неведомом
богатырском стиле. К углу дома была привязана маленькая сванская лошадь.
     Вошли в дом.  В большой светлой комнате  с ярко  пылавшим очагом сидело
несколько мужчин. Среди них был и наш Валико.
     Мужчины  встали  и поздоровались  с нами, не особенно  удивляясь нашему
приходу.
     Пожилой широкоплечий сван что-то  сказал  женщине,  стоявшей  у окна  с
веретеном. Я  сначала  ее  не заметил.  Она что-то сказала  в другую смежную
комнату, и оттуда вышла  совсем юная девушка  с  глазами большими и темными,
как колодцы. Она вынесла два стула  и, оглядев нас с  любопытством, довольно
смелым для этих мест, ушла в другую комнату.
     -- Как попали?  В чем дело? --  быстро и  тревожно спросил Валико, и на
его худом лице задвигались желваки.
     --  Он купался в озере, -- сказал Датуша,  глупо улыбаясь, как будто он
привел меня сюда показывать сванам.
     -- В самом деле? Расскажите, как было, -- оживился Валико. Он явно ждал
худших  вестей. Он  подмигнул сванам: дескать, подождите  и узнаете  кое-что
забавное. Мы говорили по-абхазски, поэтому они нас не понимали.
     Я  ему рассказал,  как  было  дело,  невольно  входя  в роль городского
чудака.  Пока  я  говорил, сваны  вежливо  молчали.  Их было трое.  Пожилой,
широкоплечий,  видимо   хозяин,  молодой  парень,  обесцвеченный   городской
одеждой, и старик со свирепым бельмом на глазу.  Старик сидел с краю поближе
к огню, держа неподвижно вытянутую  ногу на посохе. Так  раненые держат ногу
на костыле.
     -- Ну и как, на дно не тянуло? -- спросил Валико.
     -- Нет, -- сказал я, -- только вода была очень холодная.
     --  Конечно, очень холодная, --  подтвердил Валико, как бы радуясь, что
предупреждение пастухов отчасти сбылось.
     Он  повернулся  к сванам  и  стал переводить им по-грузински мои слова.
Говорил он по-грузински довольно  плохо, так что я почти все  понял.  По его
словам,  мое купание в  озере было похоже на  борьбу  Давида с Голиафом. Ему
хотелось  польстить сванам. Все-таки это  было их озеро.  Сначала  я немного
боялся, что они обидятся на меня за то, что я  нарушил  грозное  поверье. Но
потом я заметил,  что никто не  обиделся.  Они почти одновременно заговорили
между собой гортанным орлиным  клекотом,  поглядывая  на меня и  прицокивая.
Потом хозяин перешел на грузинский язык и что-то сказал Валико.
     --  Он спрашивает,  зачем  ты  полез в  озеро, -- сказал  Валико, давая
знать, что сам он только из вежливости присоединяется к любопытному хозяину.
     -- Просто так, -- сказал я.
     Сваны  усмехнулись,  а  старик  с  бельмом  что-то  сказал, и  все трое
рассмеялись.
     -- Он говорит, что ты хотел поймать сванского бога, -- перевел Валико.
     -- Нет,  нет,  -- сказал я по-русски, обращаясь  к  старику,  и замахал
рукой.
     --  Да,  да,   --  неожиданно  сказал  старик  по-русски.  Сваны  опять
рассмеялись. Старик еще что-то сказал, после чего сваны вовсе расхохотались.
     -- Он говорит, что сванский бог  работает на лесозаготовках, -- перевел
Валико.
     В дом вошла женщина  лет тридцати и быстро  прошла  в другую комнату. В
руках  она  держала деревянную  миску  с  мукой.  Было слышно, как  она тихо
переговаривается с девушкой. Потом послышалось  равномерное шлепанье ладоней
о сито.
     Хозяин и сваны, о чем-то переговаривались между собой. Женщина, которая
все  это время молча стояла у окна, оставила свое  веретено и вышла из дому.
Она вышла во двор, и  в открытую дверь было видно, как она подошла к кольям,
на которых сушились сванские шапочки, видимо  изделие  ее рук. Она примерила
каждую шапочку и, наверное, решив, что они еще не досушились, снова повесила
их  на  колья. Было что-то странное  в том,  как она примеряла  эти шапочки,
может  быть,  то,  что  она это  делала  без  привычного  для  глаз женского
кокетства.  Она  их  примеряла  с той  отвлеченной безразличностью,  с какой
крестьяне примеряют топор к топорищу.
     -- Это старшая жена хозяина, -- сказал Валико, заметив, что я  слежу за
ней. -- Удивительная женщина...
     -- Почему?
     -- В  прошлом году  она здесь осталась  одна.  Неожиданно  пошел снег и
перекрыл  все  дороги. Они  живут  в деревне, а это их летний дом. Снег  шел
несколько дней подряд  и завалил  дом  до самой крыши. Она одна  просидела в
этом доме сорок дней, пока не ударили морозы.
     --  Сорок дней не  всякий  мужчина выдержит, --  добавил Валико, как бы
намекая, что если и есть такие мужчины, то, во всяком случае, не в городе.
     Женщина  вошла  в  комнату  и  молча  взялась  за веретено.  Кружащееся
веретено медленно  двигалось вниз, вытягивая  и закручивая нить  из большого
клока шерсти, который она  держала  одной рукой. По мере того как спускалось
веретено, она подымала руку все выше, чтобы вытянуть нить подлинней. Видимо,
она догадалась, что Валико  говорит о  ней, потому что посмотрела  на него и
улыбнулась. И потом продолжала улыбаться, слушая  его рассказ. Так улыбаются
взрослые, слушая  болтовню детей,  в  которой  смещаются привычные  взрослые
понятия.
     Я пытался себе  представить эти сорок дней одиночества, когда вокруг ни
одной живой души, только свист горной метели и мертвый шорох снега.
     -- Спроси, что она делала все эти сорок дней.
     -- Фуфайки вязала, -- перевел Валико ее слова, и она продолжала все так
же улыбаться, когда Валико переводил.
     В комнату вошла девушка и, раздвинув головешки, нагребла жар и вбросила
туда чугунную жаровню. Сзади к юбке ее  прицепилась щепка.  Девушка тряхнула
юбкой,  но щепка не отделилась. Так  и  ушла с  этой щепкой на юбке в другую
комнату.
     --  А  почему она  старшая  жена?  -- спросил  я у Валико, вспомнив его
слова.
     --  У этого  свана  было  три  жены,  -- ответил Валико,  сделав  такое
выражение лица,  какое  бывает у людей, когда они делают вид, что  говорят о
чем-то постороннем.
     -- Вторую жену ты видел, она приходила  с мукой, а третья ему изменила,
и он ее...
     Женщина  с  веретеном,  взглянув  на  огонь,  что-то  сказала  в другую
комнату,  и оттуда опять  вышла девушка с миской,  на которой стопкой лежали
сырые  хачапуры.  Она поставила  миску  с  хачапуры  на низенький  стульчик,
выволокла из огня жаровню, перевернула ее, так что  посыпались искры.  После
этого она быстро  протерла  дымящейся тряпкой  внутреннюю  часть  жаровни  и
шлепнула туда  готовый  хачапур.  Она подставила жаровню к огню, приперев ее
сзади низенькой колодой.
     -- Так  что  он  ее?  --  спросил  я у  Валико, когда девушка  вышла из
комнаты, полыхнув  глазами в  нашу сторону. Зрачки ее  глаз  сверкнули,  как
сверкает  вода в  глубине  колодца, если  ее всколыхнуть. Девушка была очень
хороша.
     --  Он ее выгнал из дому, но построил  ей другой дом  и иногда ходит  к
ней, -- сказал Валико. -- Он ее все еще любит, но уже женой не считает...
     Из другой комнаты  раздался сдавленный смех девушки.  Я  посмотрел в ту
сторону  и вдруг увидел в  щели дощатой стены  любопытствующий  глаз.  Через
мгновение глаз исчез,  и  снова раздался смех. Потом  она выскочила  в  нашу
комнату,  вывалила  из  жаровни  шипящие  жиром  хачапуры  и  снова  бросила
перевернутую жаровню на огонь.
     Вскоре  хачапуры  были  готовы,  и  вторая жена  хозяина застелила стол
чистой  скатертью, а девушка, взяв  в руки кувшинчик  с  водой  и  перекинув
полотенце через плечо, вышла из комнаты.
     Мы вышли вслед  за нею  и стали мыть  руки. Первым мыл руки старик,  но
прежде он  вежливо предложил другим, особенно он предлагал  мне, как  самому
дальнему гостю. После  некоторых пререканий очередность была установлена,  и
мы все вымыли руки. Поливая Датуше, девушка  отворачивалась, слегка  закусив
губу, чтобы не рассмеяться.
     Было видно, что этому горному  котенку надоело играть с клубком шерсти,
но Датуша не обращал на нее внимания. Он мыл руки, вытянув их далеко вперед,
чтобы не  забрызгать брюки. Только теперь я заметил, что он хорошо выглядит.
Подобно тому как можешь не замечать глупость красивой женщины, так можешь не
заметить великолепия глупого мужчины.
     -- В школе учишься? -- спросил  я у девушки по-русски, подставив ладони
под кувшинчик.
     -- Да, --  сказала она, смущаясь,  как  я  понял, нелепости  вопроса, и
добавила: -- Десятый класс.
     -- Ого, -- сказал я, -- какая молодец!
     --  Умри, Датуша, эта девчонка тебя  обставила, --  сказал  по-абхазски
Валико, слышавший наш разговор.
     Датуша добродушно хмыкнул.
     -- Неужели у них в деревне десятилетка? -- спросил я у Валико.
     -- А как же, -- сказал Валико, как будто десятилетняя  школа на  уровне
альпийских лугов была обычным делом.  -- Они богатые,  у них  скот, скот, --
добавил  он,  многозначительно подмигивая,  словно  намекая  на  то, что они
что-то от кого-то прячут.
     После мытья рук,  одолев  последнее препятствие к  столу,  все  заметно
повеселели.  Старик,  взглянув  в  мою   сторону,  что-то  сказал,  и  сваны
рассмеялись. Хозяин перевел Валико слова старика.
     -- Он говорит, чтобы ты завтра не купался в озере, а то пойдет дождь, а
старику надо ехать к доктору, -- перевел Валико.
     -- А что у него с ногой?
     -- С лошади упал, -- сказал старик.
     -- Что, лошадь испугалась? -- спросил я.
     Сваны почему-то рассмеялись, когда Валико перевел им мой вопрос.
     -- Он говорит, что лошадь его не узнала, -- сказал Валико.
     -- Как не узнала? -- спросил  я, чувствуя, что  становлюсь назойливым и
рискую попасться на розыгрыше.  Мне все-таки хотелось узнать, как он упал  с
лошади.
     Старик что-то быстро  ответил,  и сваны опять рассмеялись,  и по  смеху
было видно, что они вспомнили что-то веселое.
     -- Слишком пьяный был, возвращался со свадьбы, -- перевел Валико.
     --  Араки, уодка, уодка! --  сказал старик  энергично, давая знать, что
такое дело он и сам может объяснить кому хочешь.
     Мы ели жирные, сочащиеся,  горячие хачапуры, и казалось, ничего вкуснее
я в жизни не ел. Секрет кухни был прост -- сыра в хачапурах было больше, чем
теста. После обеда вымыли руки в том же порядке.
     Пора  уходить. Оказалось,  что старик  тоже уезжает в деревню. Это  его
лошадь  стояла на привязи. Хозяин подвел ее к дверям. Старик прислонил палку
к стене, взял из рук девушки камчу и,  ковыляя,  вышел во двор. Хозяин хотел
ему помочь, но старик  отказался от помощи и, плотно вложив ногу  в  стремя,
спокойно перекинул тело  через седло. Но  тут хозяин  все же  не удержался и
вложил его больную ногу в стремя.
     -- До свидания! -- крикнула девушка по-русски, когда мы немного отошли.
Я оглянулся, но она уже вбежала в дом. У дома стоял хозяин, озаренный уже по
закатному золотящимся солнцем,  стоял  неподвижный,  сильный,  широкоплечий.
Рядом с ним стояла его жена, такая  же статная, как и он, и, не глядя в нашу
сторону,  продолжала  свое  бесконечное занятие. Вся ее  сильная,  спокойная
фигура  как  бы  говорила:  гости  приходят  и  уходят,  а  веретено  должно
кружиться.
     Некоторое  время  мы  шли   молча,   поспевая   за   лошадью   старика.
Чувствовалось,  что  он  ее  сдерживает.  Она  беспокойно  вертела  головой,
стараясь  освободить поводья. Старик несколько раз  оглядывался и смотрел на
нас рассеянным взглядом. Мне показалось, что он что-то хочет сказать.
     Когда мы прошли пихтовую рощицу и вышли на развилье тропы, он остановил
лошадь и начал  что-то говорить.  Валико сначала  улыбнулся,  а потом сделал
серьезное лицо и несколько  раз кивнул  головой старику, пока тот говорил. И
потом, когда  Валико переводил мне его слова, старик внимательно смотрел мне
в лицо, может быть, стараясь угадать, правильно ли я его понимаю.
     --  Он  говорит: не  думай,  что они  боятся  озера. Им дедами завещано
беречь такие места от порчи.
     Я  кивнул  головой старику в знак того, что хорошо его  понял, и старик
ударил лошадь  камчой, и она пошла быстрым  шагом, время от  времени пытаясь
перейти на рысь.
     Он  ехал навстречу солнцу, и мы еще  некоторое время видели  его прямую
спину над рыжим крупом  лошади. А потом лошадь и всадник превратились в один
стройный неразделимый силуэт, движущийся в сторону заходящего солнца.
     И  только  когда  мы  выбрались  к  озеру и  остановились  передохнуть,
околдованные   его  невидимым   внутренним  журчанием,  я  вдруг  подумал  о
беззащитности его красоты  и по-настоящему глубоко понял, что означали слова
старика.
     Мне  вначале показалось, что, говоря о порче, он  имел в виду сглаз или
что-то в этом роде. Но то, что он сказал, было глубже и проще. Сваны хотели,
чтобы красота  этого  озера  навсегда  осталась заповедной. Водяной же,  или
сванский бог, которого они когда-то поставили сторожить  это  озеро,  теперь
мало кого пугал. Люди стали догадываться, что ружье у сторожа не стреляет.
     Я  думал о  пошлости,  вечном  браконьере  красоты, о  наивности,  и  о
человеке, который, как буйвол, сам пашет и сам топчет.
     Было уже темно, когда  мы перешли  перевал  и  медленно,  Почти  ощупью
спускались к нашему лагерю. Луч  карманного фонарика, который держал Валико,
не мог сразу  светить всем, и мы спускались  осторожно, чтобы  где-нибудь не
сорваться. Но  вот вышла  из-за горы луна,  и, хотя ее свет  был не  сильнее
фонарика, он ложился всюду поровну, и идти стало намного легче.
     Мы  подходили к  первому  балагану, где  жил  Валико, и запах  дыма был
приятен, как голос любимого человека, которого давно не видел.
     Еще издали нас  встретили собаки,  они кружились вокруг  нас,  радостно
повизгивая  и  нетерпеливо  забегая  вперед. Казалось,  они  хотели сказать:
посмотрите, что мы сделали, пока вас не было.
     Мы подошли к шалашу, озаренному одиноким светом луны. На крыше балагана
была распластана огромная медвежья шкура с передними лапами, свисающими  над
краем крыши. Из лап торчали когти, мертвые и жесткие, как гвозди. Я подумал,
что  когда  этот  медведь  был  жив, его когти  были  еще более  мертвыми  и
жесткими.
     Мы пришли  как раз вовремя -- пастухи  ужинали. Нас  усадили  поближе к
горящему костру.

--------


     Мальчик ловил рыбу с пристани. Я сразу заметил его живую фигурку  среди
малоподвижных старых любителей, которые, казалось, пытались и никак не могли
наладить своими лесками телефонную связь с удачей.
     Мелкая колючка быстро склевывала наживку, и мальчик то и дело вытягивал
шнур, снова  наживлял  крючки  и  забрасывал  снасть,  стараясь  закинуть ее
подальше  от пристани. Вскоре у него кончились рачки, на  которые  он  ловил
рыбу, и он попросил наживку у одного из рыбаков. Тот хмуро посмотрел на него
и  протянул  небольшую  рыбешку.  Мальчик быстро  распотрошил ее,  выскоблил
ровные  кусочки мяса и снова наживил свои крючки. Он ловко забрасывал шнур и
с артистической  непринужденностью  тащил  его  наверх.  Видно было, что  он
рыбачит не первый день.
     Наконец  он  подсек рыбу  и  стал  быстро вытягивать,  сверкая  темными
прислушивающимися глазами.
     -- Что-то  хорошее идет, -- сказал он мимоходом, заметив, что я за  ним
слежу.
     Из воды  высверкнуло широкое  плоское  тело ласкиря.  Это  был  крупный
ласкирь,  с  хорошую  мужскую  ладонь.  Мальчик  даже  слегка  покраснел  от
удовольствия. Он выбрал леску  и осторожно, чтобы не  запутаться, отбросил в
сторону ее  рабочую  часть. Рыба забилась  о  пристань.  Мальчик  прижал  ее
ладонью и вырвал крючок.
     Рыбаки  с завистливым равнодушием следили за  ним. В  этот день рыба  у
всех плохо ловилась.
     Мальчик  подхватил  ласкиря за  хвост и  передал  его  тому  рыбаку,  у
которого брал наживку. Тот стал отказываться, уж слишком  высок был  процент
за одолжение. Но  мальчик  решительно бросил рыбу возле  него  и вернулся на
свое место. Ласкирь неожиданно забился и стал передвигаться к краю пристани.
Тогда рыбак взял его и сунул в корзину как  бы для того, чтобы он не  упал в
море.
     У  мальчика  шнур  зацепился  за  сваю,  и  он  стал  освобождать  его,
раскачивая из стороны в сторону. Леска  никак не отцеплялась. Мальчик лег на
причал и, вытянув руку, ухватил шнур ближе к  тому месту, где  он зацепился.
Он держал  шнур на  самых  кончиках пальцев,  стараясь быть  поближе к  тому
месту,  где зацепился  шнур. Конец шнура,  намотанный  на плоскую деревянную
катушку, лежал  у  него  за пазухой. Пока  он  ерзал, свесившись с пристани,
катушка  выскочила  у него из-за пазухи  и полетела в море. Он бросил шнур и
попытался  поймать  ее рукой, но катушка отскочила от пальцев и шлепнулась в
воду. Теперь шнур держался только на свае.
     Мальчик  встал,  поглядел  по  сторонам   и,  видимо,  не  найдя  более
подходящего помощника, обратился ко мне:
     -- Дядя, подержите меня за ноги, а я сниму шнур.
     -- Не боишься упасть?
     -- Не, я не упаду.
     -- Плавать умеешь? -- спросил  я на всякий случай, хотя был уверен, что
он плавает.
     -- А как же, --  сказал  он и, просунув голову между железными прутьями
барьера, заскользил вниз.  Я поддерживал его  сначала за  рубашку,  потом за
штаны, но  штаны  быстро кончились, потому что они  были только  до колен, и
крепко уцепился руками за его скользкие,  гибкие лодыжки.  Тело  у него было
легкое, как у птицы.
     -- Подымайте!  --  крикнул он через некоторое время. Мне не было видно,
достал он шнур или нет. Я осторожно вытянул его наверх.
     --  Унесло, -- сказал  он,  вставая  и  отряхиваясь.  Катушка  медленно
отходила  от  пристани. Грузило задерживало ее ход, но  течение  все же было
сильней. Пока мы с ним возились, волна сдернула шнур, и вся снасть оказалась
в море.
     Мальчик некоторое время следил за ней, потом махнул рукой.
     -- У меня другая закидушка есть, лучше, -- сказал он, стараясь  унизить
упущенную  снасть.  Он  достал  из  карманчика,  застегнутого  на  пуговицу,
запасную. Шнур был намотан  на пробковую  катушку.  Мальчик  размотал шнур в
воду,  стараясь  быть  подальше  от сваи, и,  когда  грузило  достигло  дна,
отпустил шнур еще на несколько метров и сунул  катушку за пазуху.  Загорелый
кулачок его юркнул под рубашку, как зверек в нору.
     Он стоял в независимой  позе  и  делал  вид, что не следит  за катушкой
упущенной снасти, которая все еще была на виду.
     -- Если бы  эта моталка упала, --  он  хлопнул  себя  по груди, -- я бы
поплыл за ней. А ту не жалко.
     Через некоторое время, когда мимо пристани проходила лодка, он сказал:
     -- Может, попросить их достать?
     -- Попробуй, -- сказал я.
     --  Э, не стоит,  --  ответил  он, подумав  немножко,  --  грузило тоже
слишком легкое. Черт с ней!
     У него начало клевать, и он  стал  внимательно  прислушиваться к леске.
Потом  быстро подсек и  стал выбирать. Большой ржавый ерш висел на последнем
крючке. Мальчик выхватил катушку из-за пазухи, прижал ею ерша  и  осторожно,
чтобы не  уколоться,  высвободил крючок. Кулак  его с зажатой катушкой опять
юркнул за пазуху.
     Ерш  лежал, подрагивая,  похожий  на маленького злого  дракона во  всем
великолепии безобразного оперения.
     --  Пригодится  на уху, -- сказал мальчик, объясняя,  почему  возится с
такой некрасивой  рыбой.  Он  снова  забросил  шнур и  стал  искать  глазами
упущенную снасть. Дощечка катушки еле заметно желтела метрах в пятидесяти от
пристани. Течение уносило ее все дальше и дальше.
     -- Смотри, возле буйка, -- сказал я.
     --  А, черт с  ней, -- сказал он. --  Крючки тоже плохие.  Только леску
жалко.
     -- Я тебе дам леску, -- сказал я, чтобы он успокоился.
     -- А у вас есть 0,3?
     -- Нет, -- сказал я, -- но у меня есть 0,15.
     -- Слишком тонкая, -- сказал он. -- Не импортная? -- неожиданно добавил
он.
     -- Нет, -- говорю, -- ленинградская.
     --  Ленинградская  хорошая, --  сказал  он  поощрительно.  --  Она тоже
импортная.
     Перед заходом солнца  клев улучшился,  и он до вечера поймал  еще  трех
ласкирей, две барабульки, одну ставриду и полдюжины колючек.
     --  Это что,  -- сказал мальчик,  насаживая на кукан  свой улов,  --  я
больше ловил. Я все  рыбы ловил. Только петух еще не попадался.  А вам петух
попадался?
     Я сказал, что и мне петух не попадался.
     -- Ничего, еще попадется, --  сказал мальчик, чтобы успокоить  меня. За
себя он был уверен.
     Уже вечерело.  Мальчик смотал свою закидушку, тщательно протер крючки о
штаны, тряхнул кукан, чтобы увериться, что рыбы хорошо держатся, и мы пошли.
Мы с  ним договорились,  что в следующее  воскресенье выйдем в море на  моей
лодке.
     -- У нас тоже была лодка, -- сказал мальчик, -- только утонула.
     -- Как так? -- спросил я.
     -- Она  была не настоящая, -- признался он. -- Брат ее сделал из старых
досточек. Но она  была как настоящая, только  потом  утонула... Мы  с братом
ловили рыбу напротив дока. И увидели глиссер. Он гнался за нами.
     -- Почему?
     --  Я же сказал, лодка  была не  настоящая. На такой лодке не разрешают
ловить  рыбу.  Когда  мы  увидели  глиссер,  брат закричал: "Давай,  Павлик,
сматывай шнуры!"
     Я начал сматывать шнуры, а он начал выбирать якорь. Он  так перегнулся,
что  в лодку стала набираться вода,  и она стала тонуть. Мы сначала сидели в
лодке,  а потом встали, но она  все  равно  тонула.  Мы на ней стоим,  а она
тонет. Уже вода по шейку. Тогда брат сказал:  "Плывем, Павлик!" И мы поплыли
к берегу. Надо было рубить якорь, но нам  было жалко веревку, потому что это
была мамина веревка для белья.
     -- А глиссер?
     -- Они нас  не догнали. Мы убежали.  Потом мы спрятались у тети  Мани в
огороде. Вы не знаете тетю Маню?
     -- Нет, -- сказал я.
     -- Мы спрятались у тети Мани, и они нас не нашли.
     -- За что все-таки они хотели вас поймать? -- снова спросил я у него.
     -- Так я же сказал, что лодка была не настоящая. Без паспорта. На такой
лодке можно утонуть, а за это полагается штраф.
     -- А брат у тебя большой? -- спросил я.
     --  Еще  бы,  он  учится  в  шестом  классе.  Он начал  рыбачить  еще в
Казахстане. А я только три года как рыбачу. А вы были в городе Казахстан?
     -- Казахстан не город, а республика, -- сказал я.
     -- Нет, город, -- возразил мальчик. -- Я знаю, я же там родился.
     Воспоминания о Казахстане, видно,  возбуждали его.  Он обгонял  меня  и
заглядывал в лицо, полыхая напряженными глазами на чумазом большеротом лице.
     -- О, у нас в Казахстане был такой  замечательный дом! Здесь нет такого
красивого дома, --  он махнул  рукой в сторону  гостиницы и  всех прибрежных
домов.
     -- Где вы его взяли? -- спросил я.
     -- Сами  построили, --  сказал он гордо. -- Папа и  дедушка  строили, а
брат помогал. Но это другой брат, он сейчас в армии. Папа и дедушка строили,
а он носил из леса прутики...
     -- Какие прутики? -- спросил я, уже вовсе ничего не понимая.
     -- Ну, прутики. Знаете, такие маленькие-маленькие деревья..
     -- Значит, из них вы строили дом?
     -- Нет, еще были коровины лепешки с глиной, -- сообщил он доверительно.
-- А прутики были внутри. И доски тоже были. У нас  был самый красивый дом в
Казахстане...
     Мы шли по  прибрежной  улице. Мальчик не переставая рассказывал о своих
братьях, отце, дедушке. Они были самые  ловкие, самые сильные и самые умелые
люди  на  свете.  Рассказывая, он  успевал  оглядеть  все  вывески,  витрины
магазинов, встречных собак.
     -- Это немецкая овчарка, -- говорил он, прерывая свой рассказ. -- А это
бульдог, а это дворняжка...
     Он смело проходил мимо бродячих собак, ничуть не сторонясь, как храбрый
мимо храбрых. Чувствовалось,  что он  смотрит на собак, как на зверей, может
быть, и опасных, но все-таки из своего мальчишеского царства.
     Какой-то мальчик,  заметив  моего спутника, разогнался  с  воинственным
воплем: "Попался, гречонок!" Но в  последнее мгновение, видимо  заметив, что
тот не один, развернулся и пробежал  мимо, как будто бежал по каким-то своим
надобностям.  Павлик не только  не испугался, но даже и не  посмотрел в  его
сторону.
     Я решил выпить турецкого кофе и угостить мальчика конфетами. Мы зашли в
летнюю  кофейню,  уселись  за  столик,  и  я  заказал  два  кофе.  Конфет не
оказалось, и я решил купить их где-нибудь в другом месте.
     -- Папа говорит, что всю жизнь  положил на этот дом, -- сказал мальчик,
оглядевшись и быстро освоившись с новым местом.
     -- Почему?  -- спросил  я,  хотя этот  казахстанский  дом  начинал  мне
надоедать.
     -- Потому, что ему на ногу упало бревно,  и  он заболел. Мы думали, что
он умрет, но умер дедушка. А папа живой, только ему отрезали ногу.
     Официантка принесла две чашки кофе. Становилось прохладно, поэтому кофе
было особенно приятно пить. Но мальчик наотрез отказался от кофе.
     --Что я, старик, что ли, --сказал он с достоинством, -- такой кофе пьют
только старики...
     Старик  с четками, сидевший  за соседним столиком,  посмотрел  на нас и
улыбнулся. Потом  он обратил внимание на кукан с рыбой. Он смотрел  на рыбью
гроздь, как на детские четки.
     -- Отчего умер дедушка? --  спросил я, потому что понял: он должен, так
или иначе, рассказать свою историю.
     -- У него разорвалось сердце, -- сказал мальчик. -- Ему было  так жалко
папу, что он всю ночь плакал, а потом у него разорвалось сердце...
     --  Откуда вы узнали,  что он  плакал всю ночь?  -- спросил  я, не знаю
почему.  Может быть,  мне  хотелось,  чтобы вся  эта  история  оказалась его
выдумкой.
     -- Так у него утром  вся подушка была мокрая. Он думал, что папа умрет,
и ему было очень жалко папу.
     Я вспомнил своего школьного  товарища. Он тоже тогда уехал в Казахстан,
и я о нем  с  тех пор ничего не  слышал.  Обычно  переселенцы из  одних мест
старались, если это  было возможно, держаться вместе. Я  подумал, что, может
быть, мальчик о нем что-нибудь знает или слышал.
     -- А он рыжий? -- спросил мальчик, выслушав меня.
     -- У него отец каменщик, -- сказал я. -- Твой же папа тоже каменщик?
     -- А он с усами?  -- спросил мальчик настороженно. На этот вопрос я ему
не мог ничего ответить. Когда его увозили, он был вообще безусый.
     -- Мой папа не  любит усатых, -- сказал  мальчик. -- Он больше всего на
свете не любит усатых.
     -- Почему?
     -- Не знаю, -- сказал мальчик, радуясь  моему удивлению и  сам радостно
удивляясь.  -- Так он  добрый, но  усатых  не любит...  Он  даже  с ними  не
здоровается  на улице. Папа  говорит  всем  нашим  знакомым:  "Если вы  меня
уважаете, не носите усы!" И никто не носит, потому что все уважают папу.
     -- Но почему же он не любит усатых?
     -- Не знаю. Он нам не говорит почему. Не любит, и  все. Брат мой, когда
приезжал из армии,  имел усы. Он не хотел их отрезать.  Но потом он уснул, и
папа отрезал ему один ус, другой не успел, потому что брат проснулся. Если б
ему кто-нибудь другой отрезал  ус,  он бы его одной  рукой  убил на месте. А
папе он ничего не  мог сделать, поэтому  сам отрезал себе второй ус. Но  все
равно было  видно, что  у него  были усы. Потом,  когда мы обедали, папа ему
сказал: "Выпьем за твои усы". А мама сказала: "Лучше выпейте за то, чтобы он
жив-здоров домой воротился".  -- "Нет, -- сказал папа, -- мы выпьем  за  его
бывшие усы".  Они выпили, и брат  совсем перестал сердиться на  папу, потому
что в армии он стал человеком.
     Расплачиваясь  за  кофе,  я случайно  вытащил  вместе с мелочью ключ от
лодки. Когда официантка отошла, мальчик спросил:
     -- Что это за ключ?
     -- От лодки.
     Он рассмотрел ключ и разочарованно вернул. Ключ был ржавый и старый.
     -- Если бы у моего папы был такой ключ, он бы его выкинул в море...
     -- А кто твой папа?
     --  Он чистильщик,  -- ответил  мальчик.  -- Он работает возле Красного
моста,  у него очень хорошее место.  До этого он работал  сторожем в военном
санатории,  но его  оттуда выгнали, потому  что кто-то ночью вошел  в клуб и
украл красную скатерть со стола. Папа не был выпивши и не спал, но начальник
ему не поверил...
     Но тут мы подошли к лоточнику,  и мальчик, неожиданно  перескакивая  на
более приятную тему, предупредил:
     -- Здесь плохие конфеты.
     Конфеты были и в самом деле неважные, самые дешевенькие.
     Мы вошли в кондитерскую. В  буфете  под стеклом рядами стояли пирожные,
розовые, сочащиеся, с кремовыми финтифлюшками. Мальчик притих и уставился на
витрину: так смотрят сухопутные дети на аквариум с разноцветными рыбками.
     -- Выбирай, -- сказал я ему.
     Он вздрогнул и улыбнулся застенчивой, милой, ждущей чуда улыбкой.
     --  Не надо, -- сказал он и остановил  руку, которая  сама потянулась к
тому месту витрины, где лежали пирожные с самым пышным слоем крема.
     Я заставил его выбрать два пирожных.
     -- Кто  он вам? --  спросила  буфетчица и  проницательно посмотрела  на
мальчика.
     -- А что? -- сказал я.
     -- Ничего, -- ответила она и положила пирожные в тарелку.
     Я заказал кофе с молоком,  и  мы  уселись за столик.  В кондитерской он
чувствовал  себя не так уверенно,  как  в кофейне.  Может  быть,  потому что
кофейня была  под открытым  небом. Он не знал, куда  деть рыбу, и,  наконец,
осторожно уложил кукан на колени. Казалось, он хотел иметь как  можно меньше
точек соприкосновения  с  предметами кондитерской:  сидел на краешке  стула,
кусал пирожное и прихлебывал кофе, стараясь не притрагиваться к столику.
     Официантка разносила чебуреки, и, когда  запах жареного дошел до нас, я
понял, что надо заказать еще пару чебуречин. Надо было начинать с  них, но и
в этом порядке было видно, с каким  удовольствием он ест.  Я заказал ему еще
стакан кофе.
     Я глядел, как он ест, и  вспомнил, как  однажды в детстве тетка привела
меня в кондитерскую. Мы ели кулич и запивали таким  же кофе с молоком. Тетка
была  с подругой,  и я решил,  что по  законам приличия надо от  чего-нибудь
отказаться.  Я отказался от второго стакана  кофе,  хотя мне хотелось выпить
еще один стакан. Сейчас даже трудно представить, до чего мне хотелось выпить
еще кофе с молоком. Но я отказался, и отказ мой был принят легко и даже, как
мне показалось, облегченно,  поэтому я не решился попросить еще один стакан.
Кулич  был  очень  вкусный,  но  есть  его  без  кофе  тоже  было  почему-то
неприлично. Мне пришлось старательно растягивать свой стакан кофе, чтобы его
хватило на весь кулич.
     Когда мы вышли с мальчиком на улицу, было уже совсем  темно, и я  решил
проводить его до автобусной остановки.
     Всю дорогу он мне  рассказывал  какую-то бредовую  историю, где эпизоды
армянской  резни в  Турции  перемежались  с  действиями  партизан  во  время
Отечественной  войны.  Я  запутался  и  устал, пытаясь  уловить смысл  в его
рассказе. Мне  показалось,  что  он  слегка  опьянел  от  кофе.  Видимо,  он
импровизировал свой рассказ. Так как до автобусной  остановки было  не очень
далеко, он спешил, как бы торопясь полностью расплатиться за этот вечер.
     В следующее воскресенье погода испортилась, и  мы не встретились. С тех
пор я его видел только один раз и то с моря. Я проходил на лодке недалеко от
пристани. Он  там рыбачил. Узнав меня, он помахал рукой  и побежал, провожая
лодку до  самого конца пристани. Я его не взял в лодку, потому что  пристань
не  имела лодочного причала, а  возвращаться к берегу было  лень.  К тому же
пограничники не разрешают брать не отмеченных при выходе пассажиров.
     С тех пор я его не видел. Он живет на окраине города и обычно рыбачит в
тех местах.

--------


     Одолженец  предупредительных   телеграмм   не   шлет.  Все   происходит
неожиданно.
     Человек затевает с  тобой беседу на общекультурную или даже космическую
тему, внимательно выслушивает тебя, и когда между вами устанавливается самое
теплое взаимопонимание по  самым отвлеченным проблемам, он, воспользовавшись
первой же паузой, мягко опускается с космических высот и говорит:
     -- Кстати, не подкинул бы ты мне десятку на пару недель?
     Такой резкий переход подавляет фантазию,  и я ничего не могу придумать.
Главное, непонятно: почему кстати? Но одолженцы, они такие -- им все кстати.
Первые  две самые драгоценные секунды  проходят в  замешательстве...  И  это
губит  дело.  Ведь то, что я не сразу  ответил, само по себе доказывает, что
деньги у меня есть. В таких случаях  труднее всего доказать, что твои деньги
нужны тебе самому. Тут уж ничего не поделаешь, приходится выкладываться.
     Конечно,  некоторые  чудаки возвращают взятые деньги, но в сущности они
делают  вредное  дело.  Ведь   если  б  их  не   было,   институт   злостных
неплательщиков долгов  давно  вымер бы. А так он существует и преуспевает за
счет морального кредита этих чудаков.
     Однажды я все же отказал  одному такому  явному  одолженцу. Но  тут  же
вынужден был раскаяться.
     Встретились мы с ним в кафе. Я его, может быть, и не заметил бы, если б
не  гнусная  мужская  привычка  оглядывать   чужие   столики.  Наши  взгляды
столкнулись,  и я  с ним поздоровался.  Мне  показалось,  что  он достаточно
прочно сидит за своим столиком. Однако он неожиданно легко отделился от него
и, радостно улыбаясь, направился ко мне.
     -- Привет, земляк! -- крикнул он еще издали.  Я  посуровел, но было уже
поздно. У некоторых людей  достаточно один  раз неосторожно прикурить, чтобы
они потом всю жизнь вас называли земляком.
     Я решил не допускать никакой фамильярности, а  тем  более панибратства.
Он довольно быстро исчерпал все свои жалкие приемы предварительной обработки
и, как бы между прочим, задал роковой вопрос.
     -- Нету, -- сказал я ему, вздохнув  и довольно фальшиво хлопнул себя по
пиджаку, кстати, как раз по тому месту, где лежал кошелек. Одолженец сник. Я
был  доволен  проявленной  твердостью и, решив  слегка  смягчить свой отказ,
неожиданно сказал:
     -- Конечно, если они тебе очень нужны, я мог бы занять у товарища...
     -- Прекрасно, -- оживился он, -- сходи позвони, я тебя подожду здесь.
     Он уселся за мой столик. Такого оборота дела я не ожидал.
     --  Но он далеко живет, -- сказал я,  стараясь погасить его неожиданный
энтузиазм и вернуть первоначальную атмосферу безнадежности.
     --  Ничего,  --  ответил  он  радостно,  не  давая  мне  погасить  свой
энтузиазм, а также вернуть первоначальную атмосферу безнадежности. -- Я буду
пить кофе и ждать, -- добавил он, доставая сигарету из  моей пачки, лежавшей
на столе, как бы полностью отдаваясь на мое попечение...
     --  Так  я  уже  заказал  себе обед, --  сказал  я, незаметно  для себя
переходя в оборону.
     -- Пока его принесут, ты успеешь сбегать. В крайнем  случае я его съем,
-- сказал он, -- а ты себе потом еще закажешь...
     Словом, бой был проигран. Против природы не попрешь. Если  ты не умеешь
врать экспромтом, лучше не берись.
     Пришлось в слякоть уходить из теплого кафе на улицу. Собственно говоря,
звонить было некуда, но я зашел за угол и юркнул в телефонную будку.
     В  этой  будке я просидел  минут пятнадцать.  Вынул из  кошелька нужную
сумму денег и  положил  в карман. Потом вынул  стоимость обеда  и  положил в
другой карман. Кошелек сунул на место. Теперь он был почти пустой.
     После этого я  медленно  возвратился в кафе, стараясь читать по  дороге
газетные  витрины. Но прочитанное в  голову не  лезло, потому  что я  боялся
спутать  карманы  и  обрушить   на  свою  голову  собственное   здание  лжи,
устойчивость которого, в конечном итоге, всегда оказывается иллюзией.
     Когда я  вошел в кафе,  он дожевывал мой обед и  собирался приступить к
моему кофе. Я дал  ему деньги,  и он, не считая, сунул их в карман. В ту  же
секунду  я  окончательно  уверился, что  их  обратный  путь будет  долгим  и
извилистым. Так оно и оказалось.
     -- Я  тебе  заказал  кофе, --  сказал  он  предупредительно.  -- Сейчас
принесут.
     Мне ничего  не оставалось, как выпить кофе,  потому что аппетит  у меня
пропал.  Официантка принесла кофе вместе со счетом. Причем после того  как я
расплатился  за съеденный  им мой обед,  он  щедро сунул ей на чай,  как  бы
поправляя  мою  бестактность и изображая  из себя  скучающего,  но  все  еще
благородного богача...
     Одолженцы, они  все такие. Они широким  жестом приглашают  вас в такси,
дают вам возможность  первым войти  и последним  выйти,  чтобы не мешать вам
расплачиваться.
     Говорят,  Вильям Шекспир  сказал, что, одалживая  деньги, мы  теряем  и
деньги и друзей.  У  меня получилось наоборот, то есть деньги-то я, в общем,
потерял, но зато приобрел сомнительного друга.
     Однажды  я  ему  сказал,  что  каждый  человек  в  Большом Долгу  перед
обществом. Он  со  мной охотно  согласился. Тогда  я  осторожно добавил, что
понятие  Большой  Долг в  сущности  состоит из  множества маленьких  долгов,
которые мы обязаны выполнять, даже если они порой обременительны. Но тут  он
со  мной  не  согласился.  Он  указал, что понятие  Большой  Долг --  это не
множество маленьких долгов, а именно Большой Долг, который нельзя распылять,
не  рискуя стать вульгаризатором. Кроме того, он  обнаружил в моем понимании
Большого  Долга  отголоски  теории малых  дел,  давно  осужденной  передовой
русской критикой.  Я решил,  что расходы на  осаду этой крепости  превзойдут
любую контрибуцию и оставил его в покое.
     Но  вот что  удивительно.  Людям  безупречно честным легче  отказать  в
одолжении, чем  субъектам  с  облегченной,  я  бы сказал,  спортивного  типа
совестью. Отказывая первым, мы успокаиваем себя  тем, что делаем  это не  из
боязни потерять деньги.
     Куда сложней  с  одолженцами. Давая  им  взаймы,  мы знаем, что рискуем
потерять  деньги,  но и они,  конечно, знают, что  мы знаем об  этом  риске.
Создается щекотливое  положение. Своим  отказом мы  как бы  подрываем веру в
человека, в сущности наносим ему оскорбление, подозревая его в потенциальном
вымогательстве.
     Об  одном  из своих должников я хочу рассказать  поподробней. Не скрою,
что, кроме  отвлеченной  исследовательской задачи, я  хочу при помощи  этого
рассказа  частично  восстановить  свои  филантропические  убытки,  а   также
припугнуть  возможностью печатного  разоблачения  остальных должников. Их не
так уж  много.  На двести с лишним  миллионов  жителей нашей  страны человек
семь-восемь.  В  сущности  говоря,  ничтожный  процент. Но все-таки  приятно
узнать, что у человека проснулась совесть, а  к тебе  возвращаются без вести
пропавшие  деньги. Я  бы сказал  так:  нет  ничего  своевременней неожиданно
возвращенного  долга, и нет ничего  неожиданней  своевременно  возвращенного
долга.  Кажется,  это неплохо сказано?  Вообще,  когда  мы  говорим  о своих
потерях, голос наш приобретает неподдельный пафос.
     Так вот. Началось все  с того, что я  получил  в  одном  месте довольно
значительную сумму  денег. Я не называю  этого места, потому  что вы там все
равно ничего не получите.
     Поддавшись  общему  поветрию,  я  решил  приобрести  себе   собственный
транспорт. Машину я  сразу же  отверг.  Во-первых, надо иметь на нее  права.
Хотя  некоторые сейчас  права  покупают.  Но  это,  по-моему, глупо.  Купить
машину, купить  права, а потом  в один  прекрасный день попасть в аварию и в
лучшем случае лишиться машины вместе с правами. Я  уж не говорю  о  том, что
денег у меня было раз в пять меньше, чем на нее надо.
     По всем  этим причинам машину я отверг.  Я  снял  с воображаемой машины
одно колесо и получился трехколесный комфортабельный мотоцикл с коляской.
     Однако после зрелых размышлений я понял, что мотоцикл с коляской мне не
подходит,   ввиду   его  неисправимой  ассиметричности.   Я  знал,  что  эта
ассиметричность будет меня постоянно  раздражать и  дело кончится тем, что я
снесу коляску при помощи дорожного столба.
     В конце концов я остановился на велосипеде  и купил его. Я  нашел в нем
ряд  безусловных преимуществ.  Это самый  легкий,  самый  бесшумный и  самый
проверенный вид  транспорта. К  тому  же  здесь я экономил  на бензине,  ибо
двигатель его питается своими внутренними силами, находится, так сказать, на
хозрасчете.
     С  месяц  я гонял на своем  велосипеде  и был  вполне  доволен  им.  Но
однажды, когда я ехал на полной скорости, неожиданно из-за поворота выскочил
автобус.  Полумертвый  от  страха,  я  вывернулся  из-под  его  огнедышащего
радиатора, влетел на тротуар, откуда, не снижая скорости, ворвался в часовую
мастерскую.
     -- Что  случилось?! -- закричал  один  из  мастеров, вскакивая и  роняя
ереванский будильник, который покатился по  полу,  издавая многопластинчатый
звон восточного барабана с бубенцами.
     -- Гарантийный  ремонт, -- сказал  я  спокойным  голосом, ударившись  о
будочку кассы и неожиданно легко остановившись.
     -- Чокнутый, -- первая догадалась кассирша и захлопнула окошечко кассы.
     Я  пришел в себя и, чтобы не менять выгодного впечатления, молча  вывел
свой велосипед. Краем глаза заметил,  что у одного часовщика выпало из глаза
стеклышко.  Я   почему-то  подумал,   что  стеклышко  часовщика   и  монокль
аристократа  имеют в своем назначении странное сходство. Часовщик при помощи
своего  увеличительного  стекла  увеличивает  мелкие  механизмы,  а любители
монокля, вероятно, думают,  что то же самое происходит с людьми,  на которых
они смотрят.
     Потом по  дороге  мне  пришло в голову, что, шагая рядом с велосипедом,
легче и  безопасней предаваться мечтам, чем  верхом  на велосипеде, и потому
решил больше им не пользоваться. В конце концов велосипедисту  состязаться с
автобусом все равно, что легковесу выходить на ринг против тяжеловеса.
     Придя домой,  я  поставил свой  велосипед в сарай  и  больше  о нем  не
вспоминал.
     Примерно  через  месяц  к  нам  домой пришел мой дальний  родственник и
напомнил  о  нем. Вообще,  если к  вам  приходит  ваш  дальний  родственник,
которого  вы давно не видели, ничего хорошего не ждите. Вы  пережили трудные
годы становления и еще чего-то там, а он в это время пропадал черт его знает
где.  А  потом, когда  вы  встали  на  ноги  и  даже  приобрели  собственный
велосипед, он как ни в чем не бывало приходит к  вам домой, улыбается  всеми
своими тридцатью двумя резцами и начинается великое кумовство.
     Представьте себе  крепыша небольшого  росточка,  в  несгораемой кожаной
тужурке,   с   мощным  мозолистым  рукопожатием.   Работает  в   городе   на
бензоколонке,  а  живет в  деревне в  десяти километрах  от  города. Он  еще
крестьянин, но уже  рабочий...  Он  воплощает в одном  лице  оба  победивших
класса.
     И вот стоит  передо  мной этот самый Ванечка  Мамба, и такая сила жизни
прет из каждой  складки его кожаной тужурки,  лучится в золотистых глазах, в
плотных зубах, похожих на костяшки газырей, что кажется, захочет -- и выпьет
пивную кружку бензина, закурит сигарету, и ни черта с ним не будет.
     -- Привет, -- говорит  и  жмет руку. Такое, знаете, крепкое рукопожатие
волевого мужчины.
     -- Здравствуй, -- говорю, -- Ванечка, какими судьбами?
     -- Слыхал, велосипед продаешь, хочу купить.
     Не знаю, откуда он  взял, что я продаю велосипед. Я даже не подозревал,
что он знает  о  его  существовании. Но  Ванечка  Мамба  один  из тех людей,
которые знают о вас больше,  чем вы сами о себе. "А почему бы не продать, --
думаю я, -- очень даже кстати..."
     -- А что, -- говорю, -- продам.
     -- Сколько?
     -- Сначала посмотри...
     -- А я уже смотрел, -- говорит он и улыбается, -- вижу, сарай открыт...
     Велосипед стоил  рублей  восемьсот старыми деньгами.  Скинул  сотню  на
амортизацию.
     -- Семьсот...
     -- Не пойдет.
     -- А сколько дашь?
     -- Триста!
     Ну, думаю,  сейчас начнется встречный  процесс.  Один  будет  повышать,
другой понижать. В какой-то точке интересы сольются.
     -- Хорошо, -- говорю, -- шестьсот.
     -- Брось, -- говорит, -- трепаться, триста рублей на улице не валяются.
     -- А велосипед, конечно, валяется?
     -- Кто же сейчас ездит на велосипеде? Одни сельские почтальоны.
     -- Зачем же ты покупаешь?
     -- Мне на работу далеко ездить, я временно, пока машину не купил.
     -- Покупаешь машину, а торгуешься из-за велосипеда.
     --  Потому,  --  говорит,  --  и  покупаю  машину, что  торгуюсь  из-за
велосипеда.
     Ну  что  ты  ему скажешь?  На то он  и  Ванечка Мамба,  человек  хорошо
известный в нашем городе, особенно в шоферских кругах.
     -- Ну хорошо, -- говорю, -- за сколько купишь?
     -- А я сказал. Не пойдешь же ты с ним на толчок.
     -- Не пойду.
     -- В комиссионке тоже не примут.
     -- Ну ладно, -- говорю, -- бери за четыреста, раз ты все знаешь.
     -- Ладно, -- говорит Ванечка,  -- беру за триста пятьдесят, чтоб и тебе
и мне не было обидно. Все же мы родственники.
     -- Черт  с  тобой, -- говорю, -- бери за триста пятьдесят. Но откуда ты
узнал, что я продаю велосипед?
     -- А я, -- говорит, -- видел, как ты ездишь на нем. Думаю -- этот долго
не наездит: или разобьется, или продаст.
     Ванечка хозяйственно оглядел комнату и говорит, опять же улыбаясь всеми
своими газырями:
     -- Может, еще чего продашь?
     -- Нет, --  говорю, -- пока с тебя хватит. Мы вышли из комнаты. Я стоял
на крыльце, а он спустился во двор и вывел из сарая велосипед.
     -- А где же, -- говорит, -- насос?
     -- Пацаны стащили.
     -- Ну  вот, а еще торговался,  -- говорит Ванечка, садится на велосипед
и, объезжая двор, поучает: -- Надо  повесить замок на  сарай. Я тебе привезу
хороший замок.
     -- Замок, -- говорю, -- не твоя забота. Ты мне деньги давай.
     -- Вот в воскресенье продам груши и привезу деньги,  -- говорит Ванечка
и, не слезая с велосипеда, выезжает со двора.
     Не понравилось мне это. Но что поделаешь, как-никак родственник, хоть и
дальний. Я и раньше говорил, что лучше один близкий друг, чем десять дальних
родственников. Но не все это понимают, особенно в наших краях.
     И вот встречаю его через неделю на улице.
     -- Ну как, продал груши?
     -- Продал, но сам знаешь, в этом году на них такой урожай, что выгодней
свиньям скормить.
     -- Что ж, ты ничего не выручил?
     -- Да выручил бабам на тряпки. Сам знаешь,  у меня пятеро девчонок.  Да
еще жена беременная. Одно разорение от этих зараз.
     -- Что ж ты, -- говорю, -- жену мучаешь -- хватит хулиганить.
     -- Мне, --  говорит, -- мальчик  нужен.  А деньги за мной  не пропадут.
Скоро виноград поспеет, а там хурма, а там мандарины. Как-нибудь выкручусь.
     -- Ну, -- говорю, -- давай, выкручивайся.
     На  том  и  расстались.  С  должником  приходится  считаться.  Должника
лелеешь, иногда даже приходится распускать слухи о его честности.
     Но вот пришел сезон винограда, потом отошла хурма, появились мандарины,
а Ванечка все не идет.
     Как-то  узнаю  стороной,  что жена  его опять  родила дочку, и  я решил
напомнить  о  себе под  видом  поздравительного  письма.  Так,  мол,  и так,
поздравляю  с очередной дочкой. Как-нибудь заходи,  я  живу на старом месте.
Посидим за бутылочкой вина, поговорим о том о сем.
     Через неделю пришел ответ. Ну и почерк, пишет, у тебя хреновый, старшая
дочка едва разобрала. Спасибо, говорит, за поздравление, еще одну дочку жена
родила. Совсем запутался в  именах.  У нас, говорит, в деревне электричество
провели. За него тоже надо платить. За  долг помню, но ничего, Ванечка Мамба
как-нибудь выкрутится. А в конце письма  еще спрашивает, купил ли я замок на
сарай. Если не купил, говорит, я тебе привезу.
     Ну,  думаю, пропали мои деньги. Так и не  виделся с ним  до  следующего
лета. Про долг почти забыл.
     Как-то  иду по  базару,  слышу, меня  кто-то  окликает.  Смотрю,  стоит
Ванечка Мамба за  целой горой  арбузов. Хрустит  большущим  ломтем, сверкает
зубами, кричит:
     -- Мамбавские арбузы,  налетай,  пока  сам  не  съел!  Какая-то женщина
спрашивает меня, что это за сорт -- мамбавские арбузы.
     --  Вы не знаете мамбавские арбузы?  -- смеется Ванечка и,  нашпилив на
нож кусок мясистой мякоти, сует гражданке прямо в лицо.
     -- Я  не хочу пробовать, я только  спрашиваю, --  стыдливо отстраняется
гражданка.
     -- Я  не прошу покупать, я прошу  только попробовать мамбавские арбузы!
-- почти рыдает Ванечка.
     В конце  концов гражданка пробует, а попробовав,  не решается не взять.
Смотрю, на каждом арбузе выскоблено, как фирменный знак, буква "М".
     -- Что это еще, -- говорю, -- за меченые атомы?
     --  Это мы с одним стариком  везли из деревни арбузы,  так  я,  чтоб не
перепутать, переметил свои.
     А  сам смеется.  Не успел  я ему напомнить о долге, как он  сунул мне в
руку довольно увесистый арбуз. Я попытался отказаться, но Ванечка взорлил:
     -- Родственники мы или нет? С огорода! Свои! Некупленные!
     Пришлось  взять. С  подаренным  арбузом в  руке говорить  о долге  было
как-то неудобно, и  я промолчал.  Черт с ним,  думаю, хоть  арбуз получил за
велосипед.
     Потом  мне рассказывали, что он здорово накрыл этого старичка. Пока они
ехали на грузовике верхом на своих арбузах, старичок заснул, а Ванечка успел
переметить своим пиратским  ножом два десятка стариковских арбузов. Вот они,
мамбавские арбузы!
     Через  полгода  с одним  приятелем  я случайно  заехал на бензоколонку.
Товарищу  надо было  заправить  машину.  Смотрю, Ванечка  мой  ходит  вокруг
"Волги" и с такой угрюмой доброжелательностью поливает ее из шланга.
     -- Привет, -- говорю, -- Ванечка. Ты что, мойщиком стал?
     -- А, -- говорит, -- здравствуй. -- Выключает свой шланг и подходит. --
Ты что, в самом деле ничего не знаешь?
     -- А что я должен знать?
     -- Я же купил "Волгу". Это моя "Волга".
     -- Молодец, -- говорю, -- слов на ветер не бросаешь.
     -- А  еще родственник,  -- жалуется Ванечка, обращаясь к  товарищу.  --
Когда  он купил  велосипед,  я узнал об этом.  А когда  я купил  "Волгу", он
ничего не знает. Где же справедливость?
     -- Про велосипед, -- говорю, -- лучше не вспоминай.
     --  Не,  -- говорит, --  я  тебе  за  него  заплачу,  хоть  это  был  и
барахлинский велосипед да еще и без насоса. Но сейчас я затеял  дом строить,
весь в долгах. Вот построю дом, сразу со всеми расплачусь.
     -- Фрукты, -- говорю, -- небось возишь?
     --  Не говори, одно разорение.  Автоинспекция сбесилась.  Или совсем не
берут или берут так много, что невыгодно возить.
     Когда мы отъехали, товарищ мой сказал:
     -- Этот твой Ванечка махинации устраивает с бензином. Попадется.
     -- Пусть попадется, -- говорю, хотя был уверен, что он не попадется.
     Через некоторое время встречаю одного нашего общего знакомого.
     -- Слыхал, Ванечку Мамба в тяжелом состоянии в больницу свезли?
     -- Что случилось, -- говорю, -- бензоколонка взорвалась?
     --  Нет, -- говорит,  -- в яму с известковым  раствором упал. Он же дом
строит.
     -- Ничего, -- говорю, -- Ванечка выкрутится как-нибудь.
     -- Нет, -- говорит, -- не жилец.
     Пролежал Ванечка в больнице  с  месяц. Хотел  я было навестить  его, да
как-то неудобно стало. Думаю, решит,  что пришел за деньгами. А потом слышу,
-- встал, выкрутился. Я был в этом уверен. Слишком у него много  дел на этом
свете осталось, да еще таких, что другому не поручишь. Не справится.
     Прошел год.  Однажды передают  мне  приглашение  из деревни:  у Ванечки
двойной праздник, новоселье и сын родился.
     Насмотрелся я на эти празднества. Приглашают человек двести, триста, за
стол  начинают  сажать часов  в двенадцать ночи. Пока  все приготовят,  пока
дождутся  прихода начальства.  А главное,  приношения. Стоит  посреди  двора
деревенский  глашатай, рядом  с ним сидит девочка  за столиком. Она слюнявит
карандаш  и  записывает  в  ученическую  тетрадь,  кто  что  принес. Подарки
деньгами, но больше натурой.
     -- Ваза прекрасная,  как луна, --  кричит глашатай, высоко  поднимая ее
над головой и показывая  всем гостям. --  Чистая  и прозрачная, как  совесть
дорогого гостя, -- импровизирует он.
     --  Одеяло  русское,  --  кричит  глашатай,  вдохновенно   разворачивая
стеганое  одеяло.  --  Под  таким можно  уложить  целый  полк, --  бесстыдно
добавляет он, хотя размеры одеяла самые обыкновенные.
     Особенно в этом отношении отличаются бзыбцы. Они слова не могут сказать
без  преувеличения.  Пока  глашатай  краснобайствует,   гость  с  комической
скромностью стоит перед ним, низко опустив  голову. На самом деле он  искоса
следит за девочкой, чтобы она правильно записала его фамилию и имя. Потом он
присоединяется к зрителям, а глашатай уже превозносит следующий подарок.
     --  Скатерть царская, -- кричит краснобай и жестом деревенского  демона
вскидывает  в  руках  скатерть.  Одним  словом, это  своеобразный спектакль.
Конечно, если ты пришел без подарка, тебя никто не прогонит, но общественное
мнение создается.
     В  общем, я не поехал, но все же послал ему поздравительное письмо, уже
без всяких намеков.

     Как-то стою на привокзальной площади одного  из наших районных городков
и думаю, как бы мне добраться домой: то ли ехать на электричке, то ли ловить
попутную...
     Слышу, кто-то окликает меня. Смотрю -- Ванечка выглядывает из "Волги".
     -- Ты как сюда попал?
     -- В командировке был. А ты что?
     -- Да вот в Сочи прошвырнулся. Садись подвезу.
     Сел  я  рядом  с   ним,  и  мы  поехали.  В   машине  стоял  устойчивый
субтропический аромат контрабанды.  После  больницы  я  Ванечку  ни  разу не
видел.  Он почти  не изменился, только лицо слегка  обесцветилось, как будто
его промокашкой обсушили. Но все такой же веселый, зубы блестят.
     -- Получил, -- говорит, -- твое письмо. Кутеж был отличный, напрасно не
приехал.
     -- Как это ты в яму с известью попал?
     -- Да-а, неохота вспоминать.  Чуть концы не  отдал.  Можно сказать, уже
там был. Зато у меня сын родился через эту яму.
     -- Как так?
     -- Я думаю так, что у меня для пацана извести в организме не хватало.
     -- Ну, извести у тебя хватало.
     --  Кроме  шуток, -- смеется Ванечка,  --  может,  я  научное  открытие
сделал. Напиши  в какой-нибудь журнальчик, --  деньги пополам. Хотя  тебя не
напечатают.
     -- Это почему? -- насторожился я.
     -- Почерк у тебя никудышный, -- говорит, -- не станут разбирать.
     -- Брось, -- говорю, -- травить. Лучше расскажи, как дела.
     -- Да  как сказать, -- тянет Ванечка, а сам включил  одной рукой радио,
нащупал джаз, выровнял, отпустил.
     -- Порядка нет, -- неожиданно добавил он, -- вот что плохо.
     -- Что это ты стал заботиться о порядке?
     -- Вот возил в Сочи мандарины. На двести километров четыре  инспектора,
разве это  порядок?  Нет, ты не перебивай, -- добавил он,  хотя я и не думал
его перебивать. -- Трое  берут,  четвертый  отказывается. Разве это порядок?
Договоритесь между собой  в  конце концов! Или совсем не  берите или  берите
все. Не могу же я сказать, что с троими уже поладил. Это же нечестно?
     -- Конечно,  нечестно,  -- говорю, а  сам думаю:  интересная  вещь это,
честность. Не удивительно, что  каждый кроит  ее по-своему. Удивительно, что
никто без нее обойтись не может.
     -- Хорошо, -- говорю, -- Ванечка. У  тебя  есть машина, есть  дом, есть
сын. Брось ты это все, что тебе еще надо?
     -- Улики, -- говорит, -- еще хочу завести.
     -- Какие такие улики?
     -- Пчелы. Мой сад обжирают чужие пчелы. Лучше своих заведу. Попробую.
     -- Ну, -- говорю, -- пробуй. Чего ты только еще не пробовал.
     -- Хорошего пчеловода не знаешь?
     -- Нет, не знаю.
     Помолчали немного. Но Ванечка бесплатно молчать не любит.
     -- Послушай, что это за кампания пошла насчет домов?
     -- А что, тебя беспокоят?
     -- Сам знаешь, всякие завистники. Жалуются. Откуда, мол, дом, машина...
Председатель уже вызывал.
     -- Ну и что?
     -- Я ему  говорю, когда  комиссия  или там  делегация  -- ты  их ко мне
приводишь. Вот, мол, зажиточный крестьянин. А сейчас продаешь?
     -- А он что?
     -- С меня, -- говорит, -- тоже спрашивают...
     Мы так и не договорили. Случилось неожиданное.
     Мы ехали  с большой скоростью, но,  хотя дороги наши виражируют, я  был
спокоен.  Ванечка  и  в армии пять лет просидел за рулем  и вообще прекрасно
чувствует машину.  Сейчас  мы  въезжали в  черту города,  а он  вроде  и  не
собирался снижать скорость. И  вот у  автобусной остановки  напротив вокзала
женщина вырывается из очереди и, как очумевшая овца, бежит  через улицу. "Не
успеем!"  --  мелькнуло  в голове,  и в  то  же мгновение  раздался  скрежет
тормозов, шипение волочащейся  резины,  крик толпы. Машина ударила  женщину,
отбросила ее на несколько метров и остановилась.
     К  женщине подбежали люди. Подняли ее, стали уводить  в  сторону. У нее
было  бледное одеревеневшее лицо. Но вдруг она  неожиданно затрясла руками и
стала гневно отбиваться от помощников.
     Какой-то парень подбежал к машине, заглянул в нее и заорал:
     -- Что стоишь, Ванечка, газуй!
     Ванечка дал задний ход,  вырулил на привокзальную  площадь, вырвался на
автостраду  и так газанул, что фары проносились мимо нас, как метеоры. Минут
десять мы ехали  с такой пожарной скоростью,  и каждую секунду я ожидал, что
вот-вот мы отправимся в те места, откуда Ванечка, может, и выкарабкается, но
на себя я не очень надеялся.
     -- Ты что, сбесился, -- кричу ему. -- Тише!
     -- Чанкайшист присосался!
     Я оглянулся. За нами мчался мотоцикл автоинспектора. Ванечка завернул в
переулок, и машина, вибрируя, запрыгала по булыжной мостовой. Мотоцикл исчез
было,  но через  несколько  секунд  снова появился в конце квартала. Ванечка
завернул в совсем глухой переулок, проехал его и вдруг так резко затормозил,
что я ударился головой о дверцу, за которую держался. В двух шагах от машины
зияла свежевырытая  яма, рядом валялась бетонная труба.  Ванечка  попробовал
дать задний ход,  но  машина  забуксовала.  Грохот  мотоцикла  нарастал, как
железный рок.
     Через   несколько   секунд   рядом   с    нами   остановился   мотоцикл
автоинспектора.  Он  заглушил  мотор  и  подошел  к  нам  пружинистым  шагом
укротителя.
     -- Почему ехал с повышенной скоростью? Почему не остановился сразу?
     -- Не слышал сигнала,  дорогой,  --  сказал  Ванечка. Стало  ясно,  что
автоинспектор  ничего не знает о случившемся на вокзале.  Все-таки он упорно
пытался что-то  записать  и что-то  требовал  у  Ванечки.  Ванечка вышел  из
машины.  Я его впервые  видел в таком  униженном  состоянии. Он  просил,  он
умолял, он клялся, он называл общих знакомых, говорил,  что они  в  сущности
оба  работают  в одной системе.  Потом  я  заметил, что он  многозначительно
кивает в мою сторону, явно превышая значение моей личности. Получалось,  что
он везет меня чуть ли не по заданию местного правительства. Я поймал себя на
том, что незаметно для себя приосанился.
     В  конце  концов Ванечка  его уговорил.  Он  проводил автоинспектора до
мотоцикла,  так в наших краях провожают до  лошади верхового гостя. Я думаю,
что он поддержал бы ему стремя, если б оно имелось у мотоцикла.
     --  Подумаешь,  что он  из  себя  представляет  -- нищий! -- неожиданно
сказал  Ванечка, как  только  автоинспектор  уехал.  Видимо,  это  был новый
автоинспектор, которого он не знал.
     Ванечка  сел в машину и  закурил. Я решил,  что дорожных приключений на
сегодня хватит, и вышел из машины.
     -- Спасибо, -- говорю, -- мне теперь недалеко.
     -- Как хочешь,  -- говорит он  и включает мотор. -- А насчет порядков я
тебе правильно говорил.
     -- Каких порядков? -- спросил я, ничего не понимая.
     --  Улицу разрыли? Знака  не  поставили?  Объезд  не указали? Это  что,
порядок?
     Я только развел руками.
     Как-то  неудобно  было  уходить,  пока он  не  выбрался  отсюда. Я  еще
постоял. Ванечка  дал задний ход, и пока  машина, буксуя,  медленно отходила
назад,  я глядел на  его  твердое  лицо с  жесткой конквистадорской складкой
вдоль щеки, четко озаренное государственным электричеством дорожного фонаря.
     Вот такой он, Ванечка  -- хищный, наглый, веселый. Человек он, конечно,
не глупый, но возить с ним арбузы на базар я бы никому не советовал.
     После машины  особенно приятно было идти  пешком.  Вообще  я терпеть не
могу всякие автомобильные происшествия. Жалко мне как-то пешеходов. Хоть я и
понимаю,  что  жалость унижает человека,  -- но ничего с  собой поделать  не
могу.  Хорошо,  что  обошлось  без крови.  Видно, мы  эту тетку  не  столько
ударили, сколько испугали...
     Однажды, много лет назад, я шел по Москве, и у меня было очень скверное
настроение. Я кончал институт, а  кафедра не принимала мою дипломную работу.
Что-то она им там не  понравилась. Она даже в  какой-то  мере  их  испугала.
Работа была достаточно глупая, но  руководители кафедры, да и я, не сразу об
этом  догадались. Позже, во время защиты,  это благополучно выяснилось, и  я
получил за нее хорошую оценку. А тогда у меня на душе было неважно. На улице
холодно, скользко, на тротуарах мокрая  наледь. И вот я вижу, как из  узкого
проема между домами  выезжает задним ходом грузовая машина. На тротуаре двое
малышей: один лет  восьми, другой лет  четырех. Увидев приближающийся кузов,
старший бросил малыша и перешел на безопасное место. Я заорал, что было сил.
Малыш  ничего не слышал, он следил за уличными голубями и был в той глубокой
задумчивости,  в которой бывают только философы  и дети. Он был так мал, что
конец кузова уже беспрепятственно прошел  над его головой. Я успел подбежать
и  выволочь его  за  шиворот  из-под  кузова.  К  счастью, машина  шла очень
медленно, была гололедица, и шофер боялся слишком резко вывалиться на улицу.
     Малыш ничего не понял. Он был тщательно укутан от холода, только парная
мордочка выглядывала  из-под  пушистой ушанки.  Но  ни одна  мать,  ни  один
водитель  не  могут предусмотреть  всех  случайностей. Тут-то  на  помощь  и
приходят  пешеходы. Но  и пешеходам  помогают такие  случаи.  Я окончательно
понял, что смысл жизни не в дипломной работе и даже не в кафедре, а в чем-то
другом.
     Может  быть, в том, чтобы быть достойным пешеходом? В сущности, все эти
машины, самолеты, паровозы -- не что  иное, как детские коляски, которые мы,
пешеходы, тянем за собой или катим впереди себя.
     После долгого  сидения  в чужой  машине приятно  и  легко  было идти по
земле. Земля  -- она всегда своя, кто бы там ее и как бы там ее ни крутил. А
главное -- ощущение свободы и спокойствия. Не тебя несет какая-то сила, а ты
сам себя несешь. К тому же ты ни на кого не можешь наехать. Конечно, на тебя
могут наехать, но если так думать, и кирпич на голову, как говорится,  может
упасть. Главное, самому не швыряться кирпичами.
     Я шел  домой, и мне приятно  было думать,  что  я в свое время не купил
машину, а потом продал велосипед.
     Я думаю, что лучшие мысли приходят нам в голову, когда мы передвигаемся
со скоростью, не превышающей пять километров в час.

Популярность: 37, Last-modified: Sun, 05 Nov 2000 09:34:24 GMT