Роман

                                       Перевод Н. Брандис и Э. Шрайбер
                                       под редакцией Ю. Корнеева


Файл с книжной полки Несененко Алексея OCR: Несененко Алексей июль 2003
Сколько нужно месяцев, сколько лет, чтобы ребенок стал юношей, а юноша - мужчиной? И как можно узнать, что это превращение совершилось? Момент этот не бывает отмечен, как в школах, торжественным актом вручения наград или диплома. Алену Пуато, достигшему тридцати двух лет, понадобилось лишь несколько часов, может быть, даже всего несколько минут, чтобы повзрослеть или, во всяком случае, перестать быть тем, чем он был до сих пор. 17 октября в Париже шел проливной дождь. Порывы ветра обрушивали на ветровое стекло машины такие потоки воды, что "дворники" были бессильны с ней справиться и только еще больше затуманивали свет фонарей. Пригнувшись к рулю, Ален медленно вел машину по бульвару Курсель. По правую руку тянулась черная решетка парка Монсо. Он свернул на улицу Прони, а затем на улицу Форгюни, где находился его дом. Короткая улица, по обеим сторонам роскошные здания. Алену удалось найти место для стоянки почти напротив дома. Захлопнув дверцу, он машинально поднял голову и посмотрел, горит ли свет в верхнем этаже. Глядеть наверх, перед тем как войти в дом, стало чем-то вроде условного рефлекса, которого он уже не замечал. Впрочем, сейчас он все равно ничего не мог бы заметить. Он ринулся в дождь, холодная вода хлестала его по лицу, заливала одежду. Он толкнул тяжелую дверь с матовым стеклом за узорами чугунной решетки. Мужчина, который стоял под навесом парадного, словно укрывался там от дождя, вошел вслед за ним. - Господин Пуато? Неяркие лампы тускло отсвечивали на деревянных панелях. - Да, это я, - с удивлением ответил Ален. Человек, каких тысячи. Неприметная внешность. Темный плащ. Незнакомец вынул из кармана удостоверение с трехцветной полосой. - Инспектор Нобль из уголовной полиции. Ален оглядел мужчину внимательнее, с любопытством, но почти без удивления. Он привык иметь дело с разными людьми. - Могу я на минутку подняться к вам? - Вы давно меня ждете? - Около часа. - Почему же вы не пришли ко мне в редакцию? Инспектор был молод и, видимо, стеснителен, чувствовалось, что ему не по себе. Он ничего не ответил и, усмехнувшись, вошел вслед за Аленом в просторный, старинного типа лифт, обитый внутри темно-красным бархатом. Пока лифт медленно полз вверх, мужчины молча рассматривали друг друга в мягком свете хрустального плафона. Ален Пуато дважды приоткрыл было рот, чтобы задать вопрос, но так ни о чем и не спросил, предпочитая начать разговор у себя в квартире. Лифт остановился на четвертом, последнем этаже. Ален повернул ключ в замке, толкнул дверь и удивился темноте. - Жена еще не вернулась, - автоматически заметил он, протянув руку к выключателю. Капли дождя стекали с плащей на бледно-голубой ковер. - Можете снять пальто. - Не стоит. Ален с недоумением оглядел незнакомца. Странно, молодой человек, ожидавший его у подъезда чуть ли не под дождем битый час, уже заранее знает, что визит его будет настолько коротким, что не стоит снимать плащ. Ален распахнул двустворчатую дверь, опять нащупал выключатели, и в большой комнате, одна стена которой была сплошь из стекла, зажглось несколько ламп. По стеклу широкими струями текла дождевая вода. - Жене пора бы уже вернуться... Он посмотрел на свои ручные часы-браслет, хотя напротив висели старинные, с раскачивающимся медным маятником, издававшим при каждом взмахе легкий щелчок. Без четверти восемь. - Мы сейчас едем ужинать с друзьями, а... Ален говорил сам с собой. Он ведь заскочил домой на минуту: раздеться, принять душ, надеть более темный костюм. Неожиданное посещение не встревожило его, даже не заинтриговало. Разве что самую малость. Скорее он был немного раздосадован. Присутствие постороннего мешало ему заняться своими делами. А тут еще и Жаклина куда-то запропастилась. - У вас есть оружие, господин Пуато? - Вы хотите сказать - пистолет? - Именно это я имел в виду. - Есть. Он лежит в ящике ночного столика. - Не могли бы вы мне его показать? Инспектор говорил тихо, неуверенным голосом. Ален направился к двери, ведущей в спальню. Молодой человек последовал за ним. Комната была обита желтым шелком. На огромной кровати - шкура дикой кошки. Белая лакированная мебель. Ален открыл ящик, озадаченно поднял брови и запустил руку поглубже в кучу разных мелочей. - Его здесь нет, - пробормотал он. Он огляделся вокруг, словно пытаясь вспомнить, куда мог сунуть пистолет. В двух верхних ящиках комода лежали его вещи, в нижних - вещи Жаклины. Впрочем, так ее никто не называл. Для него, как и для всех она была Мур-мур - ласковое прозвище, которым он наделил ее много лет назад: она очень походила на котенка. Носовые платки, рубашки, нижнее белье... - Когда вы видели его в последний раз? - По-моему, сегодня утром. - Вы уверены? На этот раз Ален в упор посмотрел на молодого человека и нахмурил брови. - Послушайте, инспектор. Все пять лет, что мы здесь живем, этот пистолет лежал в ящике ночного столика. Каждый вечер, раздеваясь, я выкладываю в ящик все содержимое карманов: ключи, бумажник, портсигар, зажигалку, чековую книжку, мелочь. Я настолько привык видеть пистолет на месте, что даже не обращал на него внимания. - Его отсутствие могло бы вас удивить? - Вероятно, нет, - сказал Ален, подумав. - Несколько раз случалось, что он забивался в глубь ящика. - В котором часу вы сегодня расстались с женой? - С ней что-нибудь случилось? - Не в том смысле, как вы думаете. Вы завтракали вместе? - Нет. Я был занят версткой в типографии и на ходу перехватил сандвичи в бистро. - Она не звонила вам в течение дня? - Нет. И опять, прежде чем ответить, Алену пришлось подумать. Мур-мур часто звонила ему - можно ведь и ошибиться. - А вы ей звонили? - Тоже нет. Днем жена редко бывает дома. Она работает. Журналистка и... Но, простите, к чему все эти вопросы? - Мой шеф объяснит вам это лучше, чем я. Не угодно ли проследовать со мной на набережную Орфевр? Там вас введут в курс дела. - Вы уверены, что с моей женой... - Она не убита и не ранена. Полицейский все так же учтиво и робко направился к двери. Ален, не раздумывая, последовал за ним - он был совершенно ошеломлен и сбит с толку. Словно сговорившись, они не стали вызывать неторопливый, чопорный лифт, а спустились по лестнице, покрытой ковровой дорожкой с толстым ворсом. Окно на каждой площадке было украшено разноцветными витражами, по моде начала века. - У вашей жены, вероятно, своя машина? - Да. Малолитражка, вернее, мини-автомобиль. У меня тоже такой для разъездов по Парижу. Вы его сейчас увидите, он стоит перед домом. У дверей оба остановились в нерешительности. - Как вы сюда добрались? - На метро. - Вам не покажется неудобным, если я вас отвезу? Его не покидала обычная ирония. Он к ней охотно прибегал, и зачастую ироничность его бывала далеко не безобидной. Но разве ирония не была единственным разумным отношением к нелепости жизни и к человеческой глупости? - Придется вам извинить меня. Ноги здесь вытянуть негде. Ален мчался на полной скорости - по привычке. Крошечная английская машина была быстроходна, и он не слишком обращал внимание на светофоры. В одном месте он проскочил перекресток на красный свет. - Простите. - Не важно. Я не занимаюсь уличным движением. - Въехать во двор? - Если хотите. Инспектор высунулся из окна и что-то сказал двум часовым. - Моя жена здесь? - Вероятно. Зачем задавать вопросы человеку, который все равно ему ничего не скажет? Через несколько минут он будет говорить с комиссаром, с которым безусловно знаком. Ведь среди них, пожалуй, нет ни одного, с кем бы он не встречался. Не спросив, куда идти, Ален взбежал по большой лестнице и остановился на площадке второго этажа. - Это здесь? В длинном полутемном коридоре ни души. Двери по обе стороны заперты. Только старый служитель, с серебряной цепью на шее и свисающей на грудь массивной бляхой, сидел за столом, обтянутым, как биллиард, зеленым сукном. - Пройдите, пожалуйста, на минутку в приемную. Одна стена ее была полностью остеклена, как у Алена дома в гостиной, прежде служившей мастерской художника. Какая-то старуха в черном, тоже ожидающая, впилась в него злыми темными глазками. Больше в приемной никого не было. - Прошу прощения... Инспектор прошел по коридору и постучал в какую-то дверь, которая тут же за ним закрылась. Больше он не появился. Никто вообще не приходил. Старуха сидела не шевелясь. Даже воздух вокруг них был какой-то неподвижный, серый, как туман. Ален снова взглянул на часы. Двадцать минут девятого. Не прошло и часа, как он покинул редакцию на улице Мариньяна, бросив на ходу Малецкому: - До скорого... Сегодня они вместе с десятком приятелей и приятельниц собирались ужинать в новом ресторане на авеню Сюффрен. Да, тут нет ни дождя, ни ветра. Эти стены словно выключают человека из пространства и времени. Однако до сих пор-в любой день - Алену стоило только прийти сюда и написать на карточке свое имя, чтобы через несколько минут чиновник ввел его в кабинет начальника уголовной полиции, а тот встал бы ему навстречу с протянутой рукой. Он давно отвык от ожидания в приемных. Давно. С начала своей карьеры. Он бросил взгляд на старуху-до чего же неподвижна! - и чуть было не спросил, сколько времени она здесь. Может быть, несколько часов? Ему стало невмоготу. Не хватало воздуха. Он закурил сигарету и принялся расхаживать взад и вперед под неодобрительным взглядом старухи. Потом не выдержал, открыл застекленную дверь, прошел по коридору и обратился к служителю с серебряной цепью: - Как фамилия комиссара, который хочет меня видеть? - Не знаю, сударь. - Но ведь в такой час их здесь не очень много? - Двое или трое. Иногда они засиживаются допоздна. Как ваше имя? - Ален Пуато. - Вы ведь женаты? - Женат. - А жена ваша брюнетка, небольшого роста, в подбитом мехом плаще? - Да, да. - Значит, вас вызывал помощник комиссара Румань. - Он у вас недавно? - Что вы! Он служит здесь больше двадцати лет, но в уголовную полицию действительно перешел не так давно. - Моя жена у него в кабинете? - Не могу знать, сударь. - А когда она приехала? В котором часу? - Затрудняюсь сказать. - Вы ее видели? - Думаю, что видел. - Она была одна? - Простите, сударь, но я и так уже наговорил много лишнего. Ален отошел, оскорбленный и вместе с тем обеспокоенный. Его заставляют ждать. С ним обходятся, как с обычным посетителем. Какие дела могут быть у Мур-мур на набережной Орфевр? И что это за история с пистолетом? Почему его не оказалось в ящике? Оружие! Его и оружием-то не назовешь. Бандиты бы над ним посмеялись. Херсталское производство, калибр 6,35 мм-детская игрушка. Он его не покупал. Ему дал сотрудник редакции Боб Демари. - С тех пор как сынишка научился ходить, я предпочитаю, чтобы такая штука не валялась в квартире. Да, лет пять-шесть назад. Никак не меньше. За эти годы у Демари появилось еще двое ребят. Но что же все-таки натворила Мур-мур? - Господин Пуато! На другом конце коридора показался приехавший с ним молодой инспектор и поманил его. Ален быстро зашагал к кабинету. - Входите, пожалуйста. Помощник комиссара, мужчина лет сорока, с утомленным лицом, протянул Алену руку и снова сел. Они были одни. Инспектор в кабинет не вошел. - Раздевайтесь, господин Пуато, и садитесь. Мне сообщили, что у вас исчез пистолет? - Да, я не нашел его на обычном месте. - Не этот ли? И помощник комиссара положил на стол браунинг вороненой стали; Ален взял пистолет. - Да, кажется, он, очень похож. - На вашем никаких опознавательных знаков не было? - По правде сказать, я его не рассматривал. И никогда им не пользовался, даже за городом не пробовал. - Ваша жена, конечно, знала о его существовании? - Безусловно. Ален вдруг подумал, он ли это действительно сидит здесь и покорно отвечает на нелепые вопросы. Ведь он, черт возьми, Ален Пуато! Его знает весь Париж. Он руководит одним из наиболее популярных во Франции еженедельников и собирается издавать другой, новый журнал. Кроме того, вот уже полгода, как он занимается выпуском пластинок, о которых каждый день говорят по радио. Его не только не заставляют дожидаться в приемных- он на "ты" по крайней мере с четырьмя министрами, и ему случалось у них обедать, а иной раз и они сами считали за честь приехать к нему на завтрак в его загородный дом. Нужно возмутиться, сбросить с себя эту тупую апатию! - Не объясните ли вы наконец, что все это значит? Комиссар посмотрел на него скучающими, усталыми глазами. - Потерпите немного, господин Пуато. Не думайте, что мне это доставляет удовольствие. У меня был трудный день. Я уже думал, вот-вот поеду домой, к жене и детям. Он взглянул на черные мраморные часы, стоявшие на камине. - Вы, вероятно, давно женаты, господин Пуато? - Лет шесть. Нет, пожалуй, семь. Да еще два года до брака мы жили как муж с женой. - У вас есть дети? - Да, сын. Полицейский опустил глаза, вычитывая что-то в лежавшем перед ним досье. - Ему пять лет... - У вас точные сведения. - Он не живет с вами. - Это уже менее точно. - То есть? - У нас в Париже квартира, но мы по вечерам редко бываем дома. Настоящий наш дом в Сент-Илер-ла-Виль. Там у нас вилла, в лесу Рони, и каждую пятницу во второй половине дня мы туда уезжаем, а летом ездим почти каждый день и остаемся ночевать. - Ясно. Вы, конечно, любите свою жену? - Да, безусловно. Он произнес это без страсти, без пафоса, как нечто само собой разумеющееся. - И вам известна ее личная жизнь? - Ее личная жизнь проходит со мной. Что же касается работы... - Это-то я и имел в виду. - Моя жена журналистка. - Она печатается у вас в еженедельнике? - Нет, она не ищет легких путей. Кроме того, наш еженедельник не подходит ей по профилю. - В каких она отношениях со своей сестрой? - С Адриеной? В самых хороших. Они приехали в Париж одна за другой. Сначала Мур-мур, потом... - Мур-мур? - Это я ее так окрестил. Киска, Мур-мур. А теперь ее так зовут все наши друзья, все мои сотрудники. Когда ей понадобился псевдоним для статей, я посоветовал ей подписываться Жаклина Мур-мур. Они с сестрой долго жили в одной комнате близ Сен-Жермен-де-Пре. - Вы познакомились в ними обеими одновременно? - Нет, сперва с Мур-мур. - Она не представила вам сестру? - Представила, позднее. Через несколько месяцев. Если вы в курсе дела, к чему все эти вопросы? Думаю, мне бы уже не мешало узнать, что случилось с женой. - С вашей женой - ничего. Он произнес эти слова печально и утомленно. - Тогда с кем же? - С вашей свояченицей. - Несчастный случай? Его взгляд упал на пистолет, лежавший на письменном столе. - Она?.. - Да, убита. Ален не осмелился спросить - кем. Им внезапно овладело какое-то странное, никогда прежде не испытанное состояние-оцепенение, внутренняя пустота. Мысли рассыпались - во всяком случае, в них отсутствовала логика. Он чувствовал, что его затягивает в бредовый, бессмысленный мир, где слова теряют привычное значение, а предметы - привычный облик. - Ее убила ваша жена-сегодня днем, около пяти часов. - Этого не может быть! - Однако это правда! - С чего вы взяли? - Ваша жена сама призналась. Ее слова подтвердила няня, которая находилась в момент убийства в квартире. - А мой свояк? - Он дает показания в соседней комнате. - Где моя жена? - Наверху. В отделе идентификации. - Но почему она это сделала? Она вам сказала? Ален внезапно вспыхнул и не решился взглянуть на помощника комиссара. - Я надеялся, что на этот вопрос мне ответите вы. Он не был ни грустен, ни подавлен, ни взволнован. И не возмущен. Но он как бы перестал быть самим собой, утратил себя. Да, он не существовал больше как личность. И ему хотелось ущипнуть себя, удостовериться, что это он, Ален Пуато, сидит здесь, а перед ним письменный стол красного дерева, зеленое кресло и усталое лицо комиссара. И как вообще здесь могла идти речь о Мур-мур и об Адриене, у которой такие правильные, нежные черты и большие светлые глаза под длинными трепещущими ресницами? - Ничего не понимаю, - сказал он, встряхивая головой, словно хотел проснуться. - Чего вы не понимаете? - Что моя жена могла стрелять в свою сестру. Вы сказали, что Адриена умерла? - Почти сразу же. Слово "почти" причинило ему боль, и он тупо уставился на лежавший перед ним браунинг. Значит, она еще жила после выстрела, жила несколько минут или секунд. Что же делала в это время Мур-мур? Стояла с пистолетом в руке и смотрела, как умирает сестра? Или пыталась оказать ей помощь? - Она не делала попыток бежать? - Нет. Мы застали вашу жену в комнате. Она стояла у окна, прижавшись лицом к стеклу, по которому хлестал холодный дождь. - И что она сказала? - Вздохнула и прошептала: "Наконец-то!" - А Бобо? - Кто это Бобо? - Сын моей свояченицы. У нее двое детей - мальчик и девочка. Девочку зовут Нелли, и она очень похожа на мать. - Няня отвела их на кухню и поручила заботам другой служанки, а сама попыталась оказать помощь умирающей. Здесь что-то не так. Ведь комиссар сначала сказал, что Адриена умерла почти сразу же, а теперь он заявляет, что няня пыталась оказать ей помощь. Ален прекрасно знал квартиру на Университетской улице, во втором этаже старинного особняка. Высокие окна, потолок, расписанный одним из учеников Пуссена. - Скажите, господин Пуато, в каких отношениях вы были с вашей свояченицей? - В самых хороших. - Прошу поточнее. - А что бы это могло изменить? - Насколько я понимаю, убийство произошло не на почве материальных соображений. Разве между сестрами были какие-нибудь денежные дела? - Конечно, нет! - Полагаю, что речь также идет и не о старой затаенной вражде между детьми, выросшими в одной семье, - такое иногда бывает. - Что вы! - Имейте в виду, что на преступления, совершенные из ревности, присяжные обычно смотрят сквозь пальцы. Они взглянули друг на друга. Комиссар, чье имя Ален уже успел забыть, даже и не притворялся, будто расставляет допрашиваемому каверзные ловушки. Он устал и с нескрываемой скукой задавал вопросы-в лоб. - Вы были ее любовником? - Нет. Собственно, да. Я хочу сказать, что это не могло быть причиной. Это было слишком давно. Понимаете? Слова его следовали за мыслью, но он отдавал себе отчет, что все- таки они за ней не поспевают. Вот если бы рассказать все по порядку, не торопясь, с подробностями, объяснить, что... - Мы уже почти год, как... Меньше года... С рождества... - Ваша связь началась год назад? - Наоборот. Окончилась. - Совсем? - Да. - Это вы ее прервали? Ален отрицательно покачал головой. Впервые в жизни он осознал, как трудно, даже невозможно все объяснить. Объяснить то, что было между ним и Адриеной. В отчаянии он чуть не обхватил голову руками. - Это не было связью. - Как же вы это назовете? - Не знаю. Это произошло... - Расскажите же, как это произошло. - Почти случайно. Мы с Мур-мур тогда еще не были женаты, но жили уже вместе. - Когда это было? - Лет восемь назад. Еще до того, как стал выходить мой журнал. Я тогда зарабатывал газетными репортажами, статьями. Писал песенки. Мы жили в отеле близ Сен-Жермен-де-Пре. Мур-мур тоже работала. - Она была тогда студенткой? Комиссар снова заглянул в досье, чтобы освежить в памяти историю, а Ален подумал: что там еще написано у него в этой папке? - Да. Она занималась на втором курсе философского факультета. - Продолжайте. - Однажды... Шел дождь, как сегодня. Возвратившись домой в конце дня, он вместо жены застал в комнате Адриену. - Жаклина не вернется к обеду. У нее интервью с каким-то американским писателем в отеле "Георг V". - Что ты здесь делаешь? - Забежала к ней поболтать. Но она меня бросила, и я решила дождаться тебя. В то время ей еще не было двадцати. Насколько сестра ее была живой и энергичной, настолько Адриена казалась холодной, даже вялой. Комиссар ждал, почти не скрывая нетерпения. Он закурил сигарету, протянул пачку Алену, тот тоже закурил. - Это случилось так просто, что не расскажешь. - Она вас любила? - Вероятно. Два часа назад я безусловно сказал бы "да". Но теперь не осмелился бы. Слишком все изменилось с той минуты, когда стеснительный и вежливый инспектор подошел к нему у подъезда и попросил разрешения подняться с ним наверх. - Я думаю, что все сестры... Нет, пожалуй, не все, но многие. Даже среди своих знакомых я знал ряд случаев... - Ваша связь продолжалась примерно семь лет? - Это не было связью. Я хочу, чтобы вы меня поняли. Мы никогда не объяснялись друг другу в любви. Я продолжал любить Мур-мур и через несколько месяцев на ней женился. - Что вас заставило решиться на этот шаг? - Что заставило? Но... А в самом деле, что его заставило? По правде сказать, в ту ночь, когда Ален сделал ей предложение, он был чертовски пьян. - Вы ведь и так жили вместе. Детей у вас не было. Он сидел за столом в пивной, окруженный такими же захмелевшими, как он, приятелями, и вдруг заявил: - Через три недели мы с Мур-муркой поженимся. - Почему через три? - Столько требуется для оглашения. Разгорелись споры. Одни утверждали, что брак заключают уже через две недели после оглашения, другие уверяли, что через три. - Ладно, увидим. А ты, Мур-мур, что об этом думаешь? Она прижалась к нему и ничего не ответила. - После женитьбы вы встречались с вашей свояченицей? - Обычно вместе с женой. - А кроме этого? - Да, мы иногда встречались. Был период, когда мы виделись еженедельно. - Где? - У нее в комнате. Она осталась там жить после того, как Мур-мур вышла замуж. - Адриена работала? - Слушала лекции по истории искусств. - А после того как вышла замуж? - Сначала уехала с мужем в свадебное путешествие. А когда вернулась, позвонила мне и назначила свидание. Мы отправились на улицу Лоншан, и я снял там меблированную комнату. - Ваш свояк ни о чем не подозревал? - Конечно, нет. Ален был поражен таким вопросом. Ролан Бланше был слишком занят своей финансовой инспекцией и слишком уверен в себе, чтобы хоть на минуту допустить, что его жена может иметь связь с другим мужчиной. - Надеюсь, вы не задали ему этого вопроса? - Разве недостаточно того, что случилось? - довольно сухо ответил полицейский. - А ваша жена? - Тоже нет. Она считала нас добрыми друзьями. Как-то раз, вначале, еще до замужества сестры, Мур-мур сказала мне: - Как жаль, что мужчинам нельзя жениться сразу на двух женщинах. Я понял, что она имеет в виду Адриену. - А потом? Она не изменила своего мнения? - После того, что произошло, я и сам не знаю, что вам ответить. Случалось, мы с Адриеной не виделись по два-три месяца. У нее было двое детей. У нас рос сын. Их загородный дом находился в другой стороне, в Орлеанском лесу. - Что же произошло на рождество? - Это было за день до сочельника. Мы встретились... - По-прежнему на улице Лоншан? - Да, мы оставались ей верны. Праздники нам предстояло провести врозь, и мы решили распить бутылку шампанского до встречи в Новом году. - По чьей инициативе произошел разрыв? Алену надо было собраться с мыслями. - Вероятно, по ее. Понимаете, мы встречались уже только по привычке. Я все чаще и чаще бывал занят. Она сказала что-то вроде: "От нашего чувства уже ничего не осталось, ты согласен, Ален?" - Вам тоже хотелось покончить с этой связью? - Быть может... Вы задаете мне вопросы, которых сам я себе никогда не задавал. - Да, но поймите, что еще два часа назад я и не подозревал о существовании вашей жены или вашей свояченицы, и если мне знакомо ваше имя, то только благодаря журналу. - Я пытаюсь ответить. Ален словно просил прощения, а это было вовсе не в его характере. Да и вообще, с той минуты, как он переступил порог уголовной полиции, все его поведение, мысли, чувства, слова были не в его характере. - Помнится, я хотел приласкать ее в последний раз. - Она уступила? - Она предпочла, чтоб мы расстались добрыми друзьями. - А потом? - Все было в порядке. Мы с Мур-мур не раз у них ужинали. Встречали ее с мужем в театре, в ресторане. - В поведении вашей жены никаких перемен не произошло? - Нет... Не знаю... Простите, что я так часто произношу эти слова, но мне, право, нечего больше сказать. - Вы с женой всегда ужинаете вместе? - Почти каждый вечер... - Вдвоем, без посторонних? - Нет, вдвоем - редко. У нас много друзей, и часто приходится присутствовать на всевозможных ужинах, коктейлях... - Как вы проводите конец недели? - Суббота у нас обычно спокойный день. Но на Мур-мур почти всегда висит какая-нибудь недописанная статья. Случается, я уезжаю, а она остается в Париже до воскресенья, чтобы закончить работу. Мур-мур набила себе руку на интервью с приезжими знаменитостями... Но, может быть, вы мне скажете наконец, почему она все-таки убила сестру? Его вдруг охватило негодование, он сам себе удивился. Так обнажаться перед каким-то полицейским, который от усталости слушает его вполуха! Выворачивать перед ним наизнанку свою семейную жизнь, свои интимные отношения! - По-моему, как раз мы оба и пытаемся это выяснить. - Нет, невероятно... - Что невероятно? - Что она вдруг ни с того ни с сего приревновала меня к Адриене и из ревности... - Вы с женой очень любили друг друга? - Я вам уже сказал. - Вы мне рассжазывали о начале вашей совместной жизни в Сен-Жермен- де-Пре. А с тех пор? - Нет, мы друг друга любим... Разве его теперешнее состояние не доказательство? Он настолько подавлен, что самого себя не узнает. Каких-нибудь полчаса или час назад Мур-мур, наверно, сидела в этом же самом кресле, и та же самая лампа под молочно-белым абажуром освещала ее лицо. - Вы у нее тоже об этом спрашивали? - Она отказалась отвечать на мои вопросы... - А она призналась? У Алена появился луч надежды. - Только в том, что убила свою сестру. - Но почему? Она объяснила? - Нет. Я предложил ей вызвать адвоката по ее выбору. - Что она ответила? - Что вы сами, если захотите, можете нанять адвоката, а ей все равно, будет адвокат или нет. Ей все равно... Неужели Мур-мур так сказала? Эти слова не вяжутся с нею, с ее манерой говорить. Она, наверное, выразилась иначе. - Как она держалась? - На вид спокойно. Даже удивила меня. Посмотрела на часы и вдруг сказала: "Мы с Аленом должны были встретиться дома в половине восьмого. Он будет беспокоиться". - Она была взволнована? - По правде сказать, нет. У меня в этом кабинете перебывало немало людей, только что совершивших преступление. Но я не помню, чтобы кто- нибудь из них так владел собой, был до такой степени спокоен. - Вы просто не знаете Мур-мур. - Если я правильно понял, вам нечасто приходилось проводить время вдвоем? Я имею в виду последние годы. - Да, нечасто. Вместе-бывали, но с глазу на глаз-лишь перед сном, и то не всегда. Не забывайте о моей профессии, она вынуждает меня встречаться с людьми с утра до вечера, а зачастую и после полуночи. - У вас есть любовница, господин Пуато? Опять любовница! Слово, лишенное смысла. Ветхозаветное понятие. - Если вы имеете в виду, сплю ли я с другими женщинами, кроме жены, признаюсь откровенно - да. И не с одной. Всякий раз, как представляется случай, но только стоящий... - Принимая во внимание направление вашего журнала, в подобных случаях, вероятно, недостатка нет. В голосе комиссара прозвучала зависть. - Теперь давайте подытожим: вы ничего не знаете. У вас была связь со свояченицей, но с декабря прошлого года эта связь прекратилась, и, насколько вам известно, ваша жена о ней не подозревала. Тем не менее нам нужно будет все это уточнить. Тогда мы, возможно, что-то и поймем. Ален с любопытством взглянул на комиссара, он почувствовал себя задетым. Что надеется понять полицейский, ничего не знающий об их жизни, когда он сам ни черта не может понять? - Кстати, для какой газеты работает ваша жена? - Для всех понемножку... Она то, что называется по-английски free lance, иначе говоря, журналист, не связанный с определенной редакцией. Она работает по собственному почину. Принимаясь за статью или серию статей, она уже заранее знает, в какую газету или журнал их предложить. Часто печатается в английских и американских журналах. - А для вашего еженедельника она что-нибудь делает? - Вы мне уже задавали этот вопрос. Нет. Это не ее жанр. - У вас есть адвокат, господин Пуато? - Разумеется. - В таком случае, может быть, вы попросите его сегодня вечером или завтра утром связаться со мной? Комиссар с облегчением вздохнул и поднялся. - Я попрошу вас пройти в соседнюю комнату. Вы повторите свои основные показания, а стенограф их зафиксирует. Как это до него сделал Бланше. И что Бланше мог им рассказать? Интересно, как он вынес это унижение? Занимать такой видный пост во Французском банке и попасть на допрос к полицейскому! Комиссар открыл дверь. - Жюльен, сейчас господин Пуато изложит вам вкратце свои показания. Вы их зафиксируете, а завтра в течение дня он зайдет их подписать. Мне уже давно пора домой. Он повернулся к Алену: - Простите, господин Пуато, что задержал вас. До завтра. - Когда я увижу жену? - Это уже дело следователя. - Где она будет ночевать? - Внизу, в камерах предварительного заключения. - Могу я передать ей что-нибудь из вещей, может быть, белье, предметы туалета? - Если хотите. Но обычно, в первую ночь... Он не закончил фразы. - Только чемодан вам придется доставить на набережную Орлож. - Знаю. Камеры, дворы, кабинет, где женщины проходят медицинский осмотр. Лет десять назад он написал об этом репортаж. - Когда вы мне понадобитесь, я вам позвоню. Помощник комиссара надел шляпу, натянул плащ. - Может быть, дома вам что-нибудь придет в голову. Спокойной ночи, Жюльен. Этот кабинет был поменьше- чем первый. И мебель не красного, а светлого дерева. - Фамилия, имя, возраст, служебное положение? - Ален Пуато, родился в Париже, площадь Клиши, тридцать два года, издатель журнала "Ты". - Женаты? - Женат, имею сына. Адрес в Париже: улица Шазель, 17-а. Основной адрес: Сент-Илер-ла-Виль, вилла "Монахиня". - Итак, вы признаете... - Я ничего не признаю. Ко мне в квартиру явился полицейский инспектор и спросил, есть ли у меня оружие. Я ответил, что есть, и стал искать свой браунинг в ящике, где он обычно лежит. Там его не оказалось. Инспектор привез меня сюда, и комиссар-не помню, как его фамилия... - Помощник комиссара Румань. - Совершенно верно. Так вот, комиссар Румань сообщил мне, что моя жена убила свою сестру. Он показал мне браунинг, который я как будто узнал, хотя на нем нет никаких опознавательных знаков и я им никогда не пользовался. Комиссар спросил меня, известны ли мне мотивы преступления, совершенного моей женой, я ответил, что они мне неизвестны. Он шагал взад и вперед, как у себя в кабинете, и нервно курил сигарету. - Это все? - Был затронут еще один вопрос, но я полагаю, что в протоколе он фигурировать не должен. - Что за вопрос? - О моих взаимоотношениях со свояченицей. - Интимных? - Да, но с тех пор... - Давно? - Вот уже год, как между нами все кончено. Жюльен почесал лоб кончиком карандаша. - Если комиссар найдет нужным, мы успеем это добавить. - Я могу быть свободен? - Мне вы больше не нужны, а раз комиссар с вами уже поговорил... Он снова очутился в длинном сыром коридоре. Старухи в застекленной приемной уже не было. За зеленым столом сидел другой служитель, тоже с серебряной цепью и бляхой. На улице по-прежнему лил дождь, дул ветер, но Ален не ускорил шага и, пока добрался до машины, успел основательно промокнуть. И снова, наклонясь к ветровому стеклу, чтобы лучше разглядеть дорогу, Ален вел машину по Елисейским полям и даже не пытался собраться с мыслями. Он был зол на стеснительного инспектора, и на комиссара Руманя, и на равнодушного стенографа Жюльена за то, что они его унизили, вернее, так сбили с толку своими вопросами, что он еще и сейчас не может прийти в себя. Увидев свободное место для стоянки перед входом в бар, он резко затормозил, и в него чуть не врезалась шедшая следом машина. Человек, сидевший за рулем, размахивал руками, извергая поток брани. Алену необходимо было пропустить стаканчик. В этот бар он попал впервые, и бармен его тоже не знал. - Двойное виски. В последние годы он много пил. И Мур-мур тоже. Много пили все их друзья, все его сотрудники. У Алена было преимущество: он никогда по- настоящему не пьянел и не вставал наутро с тяжелой головой. Нет, это невероятно, чтобы жена, через год после... Он чуть не повернулся вполоборота, чтобы заговорить с ней, как будто она сидела рядом. Как обычно. Для чего помощнику комиссара понадобилось так подробно копаться в их отношениях? Разве в таких делах что-нибудь объяснишь? "Вы с женой очень любили друг друга?" А что это вообще означает - любить? Все было совсем, совсем не так. Откуда знать об этом какому-то полицейскому! Ален, бывало, сидит у себя в редакции на улице Мариньяно. Или в типографии. Мур-мур звонит ему по телефону: - Какие у тебя планы на вечер? Он не спрашивает, откуда она звонит. Она не спрашивает, что он делает. - Пока никаких. - Когда мы встретимся? - Давай в восемь в "Колокольчике". "Колокольчик" - бар напротив редакции. В Париже немало баров, где они назначали друг другу свидание. Порой Мур-мур терпеливо ждет его час-полтора. Он подсаживается к ней. - Двойное виски. Они не целуются при встрече, не задают друг другу вопросов. Разве что: - Где сегодня будем обедать? В каком-нибудь более или менее модном бистро. И если идут туда вдвоем, то там непременно встречают приятелей и составляется стол на восемь-десять человек. Она сидит возле него. Он не обращает на это особого внимания. Важно, что она рядом. Она не мешает ему пить, не пытается удержать от идиотских выходок, когда, например, в полночь он выскакивает на мостовую перед мчащейся машиной, чтобы проверить быстроту реакции у водителя. Десятки раз он мог погибнуть. Его приятели тоже. - Ребята, пошли к Гортензии. Дадим там жизни! Ночной кабак, где они часто бывают. Гортензия питает к ним слабость, хотя и побаивается. - У тебя можно подохнуть со скуки, старушенция. А кто этот старый хрыч, что сидит напротив? - Тише, Ален! Это влиятельный человек, он... - Да? А по-моему, галстук у него что-то... не смотрится. Гортензия покорно замолкает. Ален встает, подходит к господину, вежливо здоровается. - Знаете, мне что-то не нравится ваш галстук. Ну, просто совсем не нравится. Атакуемый обычно сидит не один, он теряется, не знает, что сказать. - Вы позволите? Одним движением руки Ален срывает с него галстук и выхватывает из кармана ножницы. Чик-чик! - Можете сохранить на память! - И он протягивает куски искромсанного галстука хозяину. Некоторые из подвергшихся нападению цепенеют, не решаются рта раскрыть. Другие негодуют. Но и эти в конце концов, как правило, сматывают удочки. - Бармен, еще стаканчик. Он выпил его залпом, вытер губы, заплатил и снова пересек завесу дождя, чтобы укрыться в машине. Войдя в квартиру, Ален зажег все лампы. Чем бы сейчас заняться? Без Мур-мур дома было непривычно. Теперь он мог бы сидеть у Питера, на авеню Сюффрен, в новом ресторане, где они договаривались сегодня поужинать. Он и еще человек десять знакомых. Может, позвонить им, извиниться? Он пожал плечами и направился в угол, где стоял бар. Когда-то в этой комнате работал знаменитый художник-портретист, имя которого теперь всеми забыто. Этак в году 1910-м. - Твое здоровье, старушка! Он протянул стакан в пустоту, к воображаемой Мур-мур. Потом внимательно посмотрел на телефон. Позвонить? Кажется, ему надо кому-то позвонить. Кому - он забыл. Ален с утра ничего не ел. А, ерунда, он не голоден. Будь у него близкий друг... У Алена были приятели. Да, приятелей было сколько угодно: сотрудники по редакции, актеры, режиссеры, певцы, не считая барменов и метрдотелей. - Послушай, крольчишка! Крольчишка... Так он называл всех. И Адриену тоже. С первого же дня их знакомства. Кстати, начал не он. На его вкус, она была слишком холодной, слишком пресной. Но тут он ошибся. Пресной она не была. Он убедился в этом в первые же месяцы. Интересно, а что думал о ней этот идиот, ее муж? Ален не любил Бланше. Он презирал людей такого типа-уверенных в себе, исполненных чувства собственного достоинства, надутых и без малейшего проблеска фантазии. А если ему позвонить? Так, только чтобы узнать, как он всё это воспринял. Взгляд его упал на комод, и он вспомнил, что нужно отнести Мур-мур белье и туалетные принадлежности. Он прошел в коридор, отворил степной шкаф, выбрал чемодан подходящего размера. Что может понадобиться женщине в тюремной камере? Ящик был набит тонким бельем, и он удивился, что его так много. Ален отобрал нейлоновые рубашки, штанишки, три пижамы, потом открыл несессер из крокодиловой кожи, посмотрел, есть ли там мыло и зубная щетка. Подумал, не выпить ли еще стаканчик, пожал плечами, вышел и закрыл дверь на ключ, не погасив электричество. И снова под дождь. Чуть ли не через весь город. Ливень, правда, прекратился. Ветер стих. Теперь моросил осенний дождик, мелкий, тягучий, холодный - такой может продолжаться много дней подряд. Прохожие сутулились, торопливо шагая по тротуарам, отскакивали от машин, обдававших их грязью. Набережная Орлож. Тусклый свет над каменным порталом. Длинный, широкий коридор, напоминающий подземный переход. В конце коридора за столом сидел полицейский и с любопытством смотрел на Алена, приближавшегося к нему с чемоданом в руке. - Здесь находится госпожа Пуато? - Сейчас выясним. Полицейский проверил список. - Есть такая. - Можно передать ей чемодан? - Надо спросить у начальника. Он встал, постучал в какую-то дверь, вошел и через несколько минут вернулся в сопровождении дородного мужчины. Толстяк был без галстука, в рубашке с расстегнутым воротом и брюках без пояса. Видимо, собрался вздремнуть. - Вы ее муж? - Да. - Документы при себе? Ален протянул ему паспорт, и толстяк долго изучал каждую страницу. - А, значит, это вы издаете журнал с такими занятными фотографиями. Мне придется посмотреть, что в чемодане. - Откройте его. - По правилам открывать должны вы. Алену казалось, что они втроем заперты где-то глубоко под землей, в плохо освещенном тоннеле. Он открыл сначала чемодан, потом несессер. Чиновник перещупал своими толстыми пальцами все белье, вынул из несессера маникюрные ножницы, пилку, пинцет для бровей. Оставил только мыло и зубную щетку. Один за другим он протягивал запрещенные предметы Алену, а тот машинально совал их в карманы. - Вы передадите ей сейчас? Полицейский взглянул на большие карманные часы. - Половина одиннадцатого. По уставу... - Как она? - Я ее не видел. Не всем же интересно, как чувствует себя Мур-мур. - Она одна в камере? - Конечно, нет. Последнее время у нас повсюду переполнено. - А кто с ней там, вы не знаете? Полицейский пожал плечами. - Девицы, кто же еще. Они поступают к нам без конца. Вот, пожалуйста, еще партию привезли. Возле тротуара остановилась полицейская машина, и агенты в штатском стали загонять под арку группу женщин. Ален столкнулся с ними при выходе. Некоторые улыбались ему. Видно было, что многие уже успели побывать здесь не раз, но у трех-четырех, совсем еще юных, глаза были испуганные. Куда теперь? Никогда еще Ален не возвращался домой так рано, даже с Мур-мур. Если он сейчас не напьется до чертиков, ему не уснуть, а мысли, которые лезли в голову, его совсем не вдохновляли. Чувство одиночества было для него непривычным. Он сидел в машине на мрачной и пустынной набережной, курил сигарету, слушал, как шумит взбухшая от дождя Сена. Куда податься? В добрых двадцати, а может быть, и полсотне баров и ночных кабаре он, конечно, встретил бы людей, которых уже много лет называл "крольчишка" и которые, подав ему руку, сразу бы спросили: - Виски? Нашел бы и женщин, самых разных, тех, с которыми уже спал, и таких, с которыми еще не успел или не имел желания переспать. Место в машине рядом с ним было пустым и холодным. На Университетскую улицу, что ли? К свояку? Можно себе представить, какое у него было лицо, у этого важного, чопорного чинуши, когда он узнал, что его жена убита, что минуту назад ей всадили пулю в... Да, ведь Алену не сказали, куда целилась Мур-мур - в голову или в сердце. Ему известно только, что после убийства ее застали у окна; она стояла, прижавшись лицом к стеклу. Очень на нее похоже. Он знает за ней эту манеру. Обращаешься к ней, а она будто не слышит, стоит, не шевелясь, и смотрит в окно, минут десять, час, потом вдруг поворачивается и спрашивает как ни в чем не бывало: - Ты что-то сказал? - О чем ты задумалась? - Ни о чем. Просто так. Я никогда ни о чем не думаю, ты ведь знаешь. Странная она. И Адриена тоже. Ее большие, окаймленные огромными ресницами глаза чаще всего не выражали никакого чувства. Все женщины со странностями. А мужчины? О свойствах мужчин и женщин толкуют вкривь и вкось. Пишут всякий вздор, не имеющий ничего общего с действительностью. А он сам, Ален, разве не странный тип? Какой-то полицейский, вышедший подышать, двинулся к нему, поправляя пояс; должно быть, захотел проверить, что тут за машина. Ален нажал на газ. Завтра утром, в газетах... Он удивился, что до сих пор еще не подвергся нападению репортеров и фотографов. Видимо, дело пока что - ну, это все равно ненадолго! - пытались замолчать. Из уважения к нему? Или к его высокопоставленному свояку? В семье Бланше все занимали высокие посты: отец, трое сыновей. Наверно, судьба старшего сына была решена уже в день рождения: "Политехническая школа" <Самые привилегированные высшие учебные заведения Франции>. Когда родился средний, изрекли: "Нормальная школа" <Нормальная школа - педагогический институт с филологическим уклоном>. Младшему предназначили: "Министерство финансов". И вышло как нельзя лучше. Все они достигли высокого положения, все трое восседали в просторных кабинетах государственных учреждений, двери которых отворяет представительный швейцар с цепью на шее. От них смердило. - Дерьмо! Дерьмо! И еще раз дерьмо! Он их не выносил. Нет, надо что-то делать, слышать человеческие голоса, с кем-то говорить! С кем - этого он и сам не знал. Улица Риволи. Он вошел в знакомый бар. - Привет, Гастон! - Вы один, господин Ален? - Как видишь. Чего не случается на белом свете! - Двойное виски? Ален удивленно пожал плечами. С чего бы это он вдруг стал пить не то, что всегда? - Надеюсь, ваша жена здорова? - Полагаю, что вполне. - Но ее нет в Париже? Ален снова обрел свой вызывающий тон. - Наоборот. Она именно в Париже. До того в Париже, что дальше ехать некуда. В самом пупе, можно сказать. Гастон недоуменно посмотрел на него. Какая-то парочка прислушивалась к их разговору, наблюдая за ним в зеркале позади стойки с бутылками. - Моя жена сидит в предварилке. Его слова не произвели на бармена никакого впечатления. - Ты никогда не слышал про предварилку на набережной Орлож? Бармен как-то неопределенно улыбнулся. - Она убила свою сестру. - Несчастный случай? - Маловероятно. У нее в руках был пистолет. - Вам бы все шутить. - Завтра утром прочтешь в газетах. Получи с меня. Ален положил на стойку стофранковый билет и встал с табурета, так ничего и не решив. Четверть часа спустя он подъезжал к своему дому. На тротуаре, у подъезда, толпилось не меньше двадцати человек, среди которых легко было узнать фоторепортеров с аппаратами через плечо. Он чуть было не нажал на газ, но передумал. Зачем? Он затормозил, и в ту же минуту его ослепили вспышки магния. Репортеры бросились к машине, он открыл дверцу и вышел, стараясь по возможности сохранять достоинство. - Минутку, Ален... - Валяйте, ребята... Он дал себя сфотографировать сначала у распахнутой дверцы на краю тротуара, потом-закуривая сигарету. В руках у репортеров были блокноты. - Скажите, господин Пуато... Новичок. Еще не знает, что все зовут его запросто Аденом. - Послушайте, братцы, по-моему, здесь сыровато? А? Почему бы вам не подняться ко мне? Нужно было знать Алена так, как знала его Мур-мур, чтобы заметить, насколько необычно звучит его голос. Нет, в нем не слышалось подавленности, как на набережной Орфевр. Наоборот, теперь в нем напряженно звенели металлические нотки. - Входите же. Все входите. __Восемь человек втиснулось в лифт, остальные устремились вверх по лестнице. На площадке перед входной дверью произошла заминка: Ален хлопал себя по карманам, пытаясь найти ключ. В конце концов он обнаружил его в кармане, куда никогда не клал. - Выпьете? - спросил он, направляясь к бару и бросив на ходу пальто в кресло. Фоторепортеры после мгновенного колебания решились все же не упускать эффектный кадр. Ален и глазом не моргнул, когда щелкнули аппараты. - Всем виски? Только один попросил фруктового сока. Мокрые ноги оставляли темные следы на бледно-голубом ковре, покрывавшем пол. Высокий костлявый парень в мокром дождевике уселся в кресло, обитое белым атласом. Зазвонил телефон. Ален медленно подошел и снял трубку. В другой руке у него был стакан, и перед тем, как ответить, он отпил половину. - Да, я... Конечно дома, раз отвечаю... Узнал ли тебя? Разумеется, узнал... Надеюсь, тебя не шокирует, что я продолжаю говорить тебе "ты". И, повернувшись к журналистам, пояснил: - Это мой свояк... Муж... Затем в трубку: - Ты ко мне приезжал?.. Когда?.. А, так мы разминулись... Я отвозил белье Мур-мур... Не понимаю, как мы не встретились в уголовной полиции. Ты был в одном кабинете, а я в другом... Что, что?.. Я шучу?.. Ну, знаешь ли... Мне очень жаль, что я вынужден повторить это тебе в такую минуту, но ты всегда был, есть и будешь образцовым кретином. Будь спокоен, я потрясен не меньше твоего, если не больше... Потрясен не то слово... Раздавлен... Что?.. Что спрашивали? Спрашивали, конечно, известно ли мне что-нибудь о мотивах... Ответил, что ничего... Нет, это правда... А ты что-нибудь знаешь?.. Подозреваешь, может быть? Репортеры на ходу делали записи, щелкали затворы фотокамер, комната стала наполняться запахом виски. - Наливайте себе, кролики, наливайте. - Что ты там говоришь? - встревоженно спросил Бланше. - Разве ты не один? - Нас здесь... Подожди, посчитаю... Вместе со мной девятнадцать человек... Нет, нет, не волнуйся, это не оргия... Восемь фоторепортеров. Остальные - журналисты... Только что вошла молодая дама, тоже журналистка... Налей себе, дама, крольчишка. - Сколько они у тебя еще пробудут? - Могу спросить, если хочешь. Сколько времени вы собираетесь здесь пробыть, ребята? Затем в трубку: - Говорят, что около получаса... Хотят задать мне несколько вопросов. - Что ты им скажешь? - А ты? - Я их уже выставил за дверь. - Ну и зря. - А я ведь хотел с тобой поговорить. - Поздно уже. - Ты не смог бы потом ко мне заехать? - Боюсь, что буду не в состоянии вести машину. - Пил? - Как всегда. - Тебе не кажется, что в подобную минуту... - Именно в такую минуту и полезно отвлечься. - Тогда я сам к тебе заеду. - Домой? Сегодня? - Нам необходимо поговорить. - Необходимо? Для кого? - Для нас всех. - Особенно для тебя, конечно? - Я буду через час. Постарайся хоть теперь не распускаться. Неужели у тебя нет ни капли выдержки и достоинства? - К чему мне это? У тебя хватит на нас обоих. Хоть бы нотка живого чувства в голосе. Ну и тип! И ни слова об Адриене, которую сейчас, вероятно, потрошат в Институте судебной медицины. Или о Мур-мур-будто ее и не было. - Итак, крольчишки, после того, что вы слышали, мне, собственно, нечего добавить. Я приехал домой, чтобы переодеться и отправиться ужинать с друзьями. Рассчитывал застать дома жену. В парадном меня поджидал инспектор полиции... - Значит, это он сообщил вам, что случилось? Он вам здесь сказал? - Нет. Он приехал выяснить, есть ли у меня пистолет. Я ответил, что есть, стал искать в ящике, но не нашел. Тогда он отвез меня к своему шефу на набережную Орфевр. - К комиссару Руманю? - Да, к нему. - Сколько времени длился допрос? - Около часа. Точно не скажу. - Ваше первое чувство, когда вам сообщили, что ваша жена убила свою сестру? - Я был ошеломлен. Ничего не понимал. - Какие отношения существовали между сестрами? - Хорошие. Это естественно. - Вы полагаете, что это убийство из ревности? - При убийстве из ревности обычно фигурирует третье лицо. - Вы правы. - Стало быть, вы отдаете себе отчет в том, что означает подобное предположение? Наступило молчание. - Если этот человек и существует, я его не знаю. Некоторые многозначительно переглянулись. - Да у вас пустые стаканы! Он налил себе и передал бутылку одному из фоторепортеров. - Налей-ка своим ребятам, крольчишка. - Вы помогали вашей жене в работе? - Ни разу даже не читал ее статей. - Почему? Вам это было неинтересно? - Наоборот! Я просто хотел, чтобы она чувствовала себя свободной и писала без оглядки на меня. - Она никогда не выражала желания работать для журнала "Ты"? - Нет, она мне об этом не говорила. - Вы были очень близки? - Очень. - Вы полагаете, что преступление было предумышленным? - Я знаю не больше, чем вы. Есть еще вопросы? Возможно, за ночь я приду в себя и к утру стану нормальным человеком, начну что-то соображать. А теперь у меня в голове сумбур. К тому же сейчас сюда приедет мой свояк, а он отнюдь не жаждет с вами встретиться. - Он служит во Французском банке? - Совершенно верно. Это человек с большим весом, и ваши главные редакторы несомненно посоветуют вам проявить сдержанность в отношении него. - Но вы сами не слишком-то сдержанно говорили с ним сейчас по телефону. - Старая привычка. Я всегда был дурно воспитан. Наконец они ушли, и Ален с сожалением закрыл за ними дверь. Окинув взглядом бутылки и пустые стаканы, сдвинутые с привычных мест стулья и кресла, разбросанные по ковру обертки фотопленки, он хотел было к приходу Бланше привести все в порядок, даже наклонился, чтобы подобрать мусор, но тут же выпрямился, пожав плечами. Ален слышал, как остановился лифт, но дверь открывать не пошел: ничего, пусть Бланше возьмет на себя труд позвонить, как все люди. Но тот позвонил не сразу, минуту постоял на площадке, то ли в нерешительности, то ли полагая, что так будет приличнее. Наконец раздался звонок, и Ален не спеша пошел к двери. Он не протянул руки, его свояк - тоже. Пальто Бланше было покрыто капельками дождя, шляпа намокла. - Ты один? Похоже, что сомневается. Того и гляди, пойдет проверять, не подслушивает ли кто в спальне, в ванной или на кухне. - Один - не то слово. Бланше стоял в пальто со шляпой в руке и оглядывал бутылки и стаканы. - Что ты им сказал? - Ничего. - Но ведь что-то пришлось же тебе отвечать на их вопросы? Раз уж ты согласился принять журналистов... Все Бланше, отец и три сына, были крупные, широкие в груди и плечах. И упитанные, но лишь настолько, чтобы иметь внушительный вид. Отец дважды был министром. Вероятно, в свое время станут министрами и сыновья. Все они снисходительно посматривали на людей сверху вниз и, судя по всему, одевались у одного портного. Муж Адриены снял наконец пальто, положил его на стул и, видя, что Ален взял бутылку, поторопился отказаться: - Мне не надо, спасибо. - Это я себе. Наступило долгое, неловкое молчание. Поставив стакан на низкий столик возле кресла, Ален подошел к застекленной стене, еще усеянной каплями дождя. В темноте мерцали огни Парижа. Внезапно он обнаружил, что стоит, прижавшись лбом к холодному стеклу, словно для того, чтобы освежиться, - и отпрянул назад. В такой же позе застали Мур-мур на Университетской улице у тела Адриены. Бланше наконец сел. - Послушай, что тебя заставило приехать ко мне в такой поздний час? - Я думаю, нам необходимо договориться. - О чем? - Какие мы будем давать показания. - Но ведь мы уже дали показания. - Что касается меня, то допрос был весьма формальным. Допрашивал помощник комиссара, который к тому же старается не слишком усложнять себе жизнь. Однако завтра или послезавтра нам предстоит встреча со следователем. - Это в порядке вещей. - Что ты будешь говорить? - Что ничего не понимаю. Бланше вперил в Алена взгляд, в котором можно было прочесть одновременно и страх, и презрение, и гнев. - И это все? - А что я могу сказать еще? - Жаклина выбрала себе адвоката? - По-видимому, она предоставила это мне. - И кого ты пригласил? - Пока еще не знаю. - Адвокат будет всячески обелять свою подзащитную. - Разумеется. - Всеми доступными средствами. - Полагаю, что да. Ален подначивал свояка. Он не выносил его, а сегодняшний Бланше выводил его из себя. - Какую же версию он выдвинет для защиты? - Это уж его дело, но не думаю, чтобы он выбрал версию о необходимой самообороне. - Что же тогда? - А что бы ты предложил? - Кажется, ты забыл, - с пафосом произнес возмущенный Бланше, - что я муж жертвы. - А я - муж женщины, которой придется добрую часть жизни провести в тюрьме. - Но кто виноват? - А тебе это известно? Снова молчание. Ален закурил сигарету и протянул портсигар свояку, но тот отрицательно покачал головой. Как подойти к этому деликатному пункту, не уронив своего достоинства? Вот именно, потому что в голове у Бланше все это время вертелась лишь одна мысль, точнее, вопрос, и он искал случая его задать. - Комиссар спросил у меня, были ли мы дружной парой. Ален не удержался и с иронией посмотрел на свояка. - Я сказал, что да. Ален немного досадовал на себя за то, что предоставляет этому толстому, рыхлому человеку беспомощно барахтаться и даже не пытается протянуть руку помощи. Впрочем, он отдавал себе отчет, каких усилий стоило его зятю говорить спокойным тоном. - Я заверил его, что мы с Адриеной любили друг друга так же, как в первые дни супружества, - произнес он глухо. - Ты убежден, что не хочешь выпить? - Нет. Не хочу. Не знаю почему, но комиссар очень интересовался, где и как она проводила вторую половину дня до моего возвращения со службы. - Кто? - Адриена, конечно. Он расспрашивал, выходила ли она после обеда из дому, встречалась ли с друзьями... - А она встречалась? Бланше задумался. - Не знаю. У нас за ужином часто собирались гости. Мы тоже бывали на ужинах, на официальных приемах, получали приглашения на коктейли. Адриена ходила гулять с детьми. Вместе с няней водила их в Ботанический сад. - Ты все это рассказал ему? - Да. - Он счел твои сведения исчерпывающими? - Не совсем. - А ты сам? И тут Ален услышал первое нерешительное признание. - Я тоже. - Почему? - Потому что сегодня вечером я расспросил Нана. Это была их няня, уже вторая или третья. Но все няни получали в доме Бланше имя Нана - так было проще для хозяев. - Сначала она упиралась, отнекивалась, но в конце концов заплакала и призналась, что Адриена редко гуляла с детьми в Ботаническом саду. Приведя их, она куда-то уходила и возвращалась за ними, только когда уже надо было идти домой. - У женщин всегда находятся дела в городе: портниха, магазины. Глядя в упор на Алена, Бланше вдруг судорожно глотнул, потом опустил глаза. - Скажи мне правду. - Какую правду? - Ты сам прекрасно знаешь, что это необходимо: так или иначе все раскроется. Произошло убийство, и наша личная жизнь будет выставлена напоказ. Ален еще не решил, как быть. - Кроме того, признаюсь тебе, что не могу... Недокончив, Бланше поднес платок к газам. Он держался сколько мог. Но теперь самообладание отказало ему. Ален из деликатности отвернулся, давая свояку время прийти в себя. Настал момент нанести роковой удар, но прежде Ален выпил свое виски. Он не любил Бланше, никогда не мог бы его полюбить и все же сейчас почувствовал к нему жалость. - Что ты хочешь узнать, Ролан? Впервые, именно в этот вечер, он назвал его по имени. - Ты не догадываешься? Разве ты... Разве вы с Адриеной... - Ладно. Положи свой платок в карман. И попытайся хоть раз не смешивать свои чувства со столь драгоценным для тебя понятием собственного достоинства. Будем говорить как мужчина с мужчиной. Согласен? - Согласен, - глубоко вздохнув, прошептал тот. - Прежде всего постарайся усвоить, что я тебе ничего не собираюсь вкручивать. Все, что ты сейчас услышишь, - чистая правда, хоть мне и самому бывало порой трудно поверить, что это так. После знакомства с Мур-мур мне понадобились месяцы, чтобы убедиться, что я ее люблю. Она ходила за мной, как собачонка. Я привык видеть ее всегда рядом с собой. Когда мы на несколько часов расставались, потому что мы ведь оба работали, она всегда находила возможность мне позвонить. Мы вместе спали, и когда мне случалось ночью проснуться, я протягивал руку и чувствовал тепло ее тела. - Я пришел не для того, чтобы говорить с тобой о Мур-мур. - Подожди. Сегодня вечером я словно прозрел. Мне кажется, впервые в жизни я вижу вещи в их истинном свете. В тот год Мур-мур уехала на каникулы к родителям. Дочерний долг! - Адриена жила тогда уже в Париже? - Да. Но она интересовала меня не больше, чем какая-нибудь канарейка, которую увидишь, заходя к знакомым. Мур-мур уехала всего на месяц, но я уже через неделю места себе не находил. Ночью рука моя натыкалась только на одеяло. В барах, в ресторане я инстинктивно поворачивался направо, чтобы поговорить с Мур-мур. Это был самый длинный месяц в моей жизни. Я уже готов был позвонить ей, умолять, чтобы она все бросила и вернулась. Отец Жаклины был профессором филологического факультета в Эксан- Прованс. Семья владела небольшой виллой в Бондоле, где и проводила каждое лето. Ален не рискнул тогда поехать в Бандоль: он боялся скомпрометировать Жаклину. - Наконец она вернулась, но я еще ничего не решил. И вот как-то ночью в кабачке на левом берегу мы сидели в компании с друзьями, и я у нее спросил, выйдет ли она за меня замуж. Так мы и поженились. - Но это ничего не объясняет. - Наоборот, этим-то все и объясняется. Я не знаю, что люди называют любовью, но у нас дело обстояло именно так. В иные дни нам приходилось класть зубы на полку. Не всегда, разумеется. Бывали у нас и пиршества. Но бывали и посты. Если ей, скажем, не удавалось пристроить статью. Я тогда еще не помышлял о журнале. Что касается Адриены, она жила у себя, в своей комнате и прилежно занималась. - Вы брали ее с собой, когда отправлялись в театр или кафе? - Время от времени. Нам больше нравилось быть вдвоем. Возможно, и она не искала нашего общества. Она любила сидеть, забившись в уголок, и смотреть в одну точку. - И все-таки... - Да. И все-таки это произошло. Глупо. Случайно. Я даже затрудняюсь сказать, кто из нас сделал первый шаг. Я был мужем ее сестры. Иначе говоря, на меня имела право только ее сестра - больше никто. - Ты ее любил? - Нет. - Циник, - злобно бросил Бланше. - Оставь. Я ведь тебя предупреждал - разговор будет мужской. Ей так захотелось. Не отрицаю, быть может, хотел этого и я. Любопытства ради: что скрывается за ее бесстрастным лицом. - А теперь ты знаешь? - Нет... Да... Думаю, что она просто скучала. - Настолько, что в течение почти семи лет... - Но мы встречались нечасто, время от времени. - Что ты называешь "время от времени"? - Примерно раз в неделю. - Где? - Какое это имеет значение? - Для меня имеет. - Если тебе так необходимо представить себе все подробности, тем хуже для тебя. В одном доме на улице Лоншан. Там сдаются однокомнатные меблированные квартиры. - Но ведь это отвратительное место! - Не мог же я отправиться с ней на улицу Ла Врийер. На улице Ла Врийер помещался роскошный особняк Французского банка, где служил Бланше. - А некоторое время спустя она у подруги познакомилась с тобой, Ролан. Ты стал за ней ухаживать. - Значит, она тебе решительно все рассказывала? - Думаю, что да. - Может быть, она даже с тобой советовалась? - Может быть. - Ну и сволочь же ты! - Знаю. Но в таком случае нас на земном шаре миллионы. Потом она вышла за тебя замуж. - Вы продолжали встречаться? - Гораздо реже. - Почему? - Она стала хозяйкой дома. Потом забеременела. - От кого? - От тебя, не бойся. Я принимал все меры предосторожности. - И на том спасибо! - Дай мне договорить. Мур-мур я об этом никогда не заикался. А я довольно часто рассказывал ей о своих похождениях. - Так у тебя одновременно были еще и другие? - Я, слава богу, не высокопоставленное должностное лицо, и мне не нужно дрожать за безупречность репутации. Когда мне нравится девушка... - Ты ложишься с ней в постель, а потом бежишь и рассказываешь об этом жене. - А почему бы и нет? - И после этого ты утверждаешь, что вы друг друга любите! - Ничего подобного я не утверждал. Я только сказал, что, когда Мур- мур не было рядом, мне ее не хватало. - Моей жены тебе тоже не хватало? - Нет. Это вошло в привычку. Может быть, каждый из нас боялся порвать, чтобы не огорчить другого. И все же этот момент настал. Около года назад, за два дня до рождества, двадцать третьего декабря. - Благодарю за точность! - Спешу добавить, что в этот день между нами ничего не было. Мы только распили бутылку шампанского. - И больше не встречались? - У вас или у нас, в театре... - А наедине? - Нет. - Поклянись! - Если настаиваешь-пожалуйста, хоть я и не понимаю смысла этого слова. Лицо Бланше постепенно наливалось краской, стало багровым, и от этого вся его фигура словно распухла, сделалась еще более рыхлой. А в общем-то все Бланше под хорошо сшитой одеждой скрывали рыхлость. - Как ты объясняешь... - Ты уверен, что не хочешь выпить? - Теперь - да, налей немного. Бланше поднялся и встал посреди комнаты, похожий на огромное привидение. - Держи. - Все это откроется, не так ли? - Боюсь, что да. - Ты расскажешь обо всем следователю? - Я буду вынужден отвечать на его вопросы. - Журналисты ни о чем не подозревают? - Прямых намеков они не делали. - Я думаю о детях. - Нет, ты думаешь не о детях. Если бы ты мог научиться быть искренним с самим собой и смотреть правде в глаза!.. - Итак, около года назад... - Клянусь еще раз, если для тебя это что-то значит. - Но если это так, не понимаю, почему Мур-мур вдруг, ни с того ни с сего, вздумала... - Убить сестру? Что ж, признаюсь тебе: я этого тоже не понимаю. Уходя из дому, она уже знала, что это сделает. Иначе она не взяла бы мой пистолет, к которому не прикасалась ни разу в жизни, по крайней мере, при мне. - Возможно, - прошептал после минутного молчания Бланше, - тут замешан кто-то другой. И он бросил на Алена притворно сочувственный взгляд, в котором сквозило явное злорадство. - Ты думал о таком варианте? - напрямик спросил Бланше. - Насколько я способен в настоящее время думать. - Если у Адриены был кто-то еще... Ален отрицательно покачал головой. По сравнению с Бланше черты его лица казались более резкими, более решительными. - Ты заблуждаешься. Ты видишь все в превратном свете. Не забывай, что в глазах Адриены я обладал главным образом тем достоинством, что принадлежал ее сестре. Иначе я был бы ей не нужен. - Выходит, что... Ого, этот надутый индюк, кажется, ожил! Даже рыхлости вдруг поубавилось - так весь и подобрался. - Что ж, все очень просто. Волею судеб Мур-мур и тут оказалась первой. Адриена снова не захотела отстать. Но на этот раз Мур-мур надоело, и она устранила ее - раз и навсегда. - Похоже, тебя это не очень трогает... Ален не стал спорить, он только пристально в упор посмотрел на свояка. Бланше почувствовал, что зашел слишком далеко. На мгновение его охватил страх, физический страх, как бы его не ударили, не сделали ему больно. - Прости. Ален сидел неподвижно, со стаканом в руке. - Так-то, - сказал он, чтобы что-то сказать. Потом поднялся и, направляясь к бару, выдохнул: - У каждого из нас есть к ним свой счет. - И все это ты выложишь следователю? - Все - нет. - Но ведь ты только что говорил... - Я расскажу лишь о том, что знаю. Все остальное- одни предположения, для них ему и своего ума хватит. - Ты никого не подозреваешь? - Кто это мог быть? Нет. - Но ведь ты же проводил со своей женой больше времени, чем я с Адриеной. Ален пожал плечами. Разве он обращал внимание на то, что делала и чего не делала Мур-мур? От нее требовалось одно: сидеть с ним рядом, возле его правого локтя, так, чтобы можно было до нее дотянуться и она слышала его голос. - Ты думаешь, она будет давать показания? - На вопросы комиссара она отвечать отказалась. - Но, может быть, завтра? - Почем я знаю. Лично мне на все наплевать. Им нечего было больше сказать друг другу, и они молча бродили по просторной комнате. Несмотря на все выпитое, Ален не чувствовал опьянения. - Ты не собираешься домой? - Конечно, собираюсь. Но не думаю, чтобы мне удалось заснуть. - А я, наоборот, засну, как сурок. Бланше надел пальто, отыскал шляпу и помедлил, не зная, следует ли протянуть руку Алену, который стоял довольно далеко от него. - Как-нибудь на днях встретимся. Может быть, даже завтра. Следователь, вероятно, захочет устроить нам очную ставку. Ален пожал плечами. - Попытайся, чтобы... чтобы поменьше было разговоров об Адриене, чтобы о ней не сложилось слишком дурного мнения... - Доброй ночи. - Спасибо. Бланше ушел, жалкий, неловкий. Закрыв за собой дверь, он даже не стал вызывать лифт, а прямо направился к лестнице. Лишь тогда Ален дал себе волю - у него из груди вырвался звериный вой. Ночь прошла беспокойно. Алён то и дело просыпался, а один раз, пробудившись, с удивлением обнаружил, что лежит не на своем привычном месте, с левой стороны кровати, а на месте Мур-мур. Его мучила изжога. В конце концов пришлось встать и полусонному тащиться в ванную, чтобы принять соду. Едва рассвело, как он услышал над собой чей-то голос. Кто-то тряс его за плечо. Это служанка, мадам Мартен, будила его. Она приходила ежедневно в семь утра и уходила в полдень. Сегодня выражение ее лица было сурово. Она окинула Алена недобрым взглядом. - Кофе подан, - доложила она сухо. Ален никогда не нуждался в людской жалости. Он ненавидел сантименты. Он хотел смотреть на вещи трезво и считал себя циником; однако в это утро ему так не хватало человеческого участия. Не надевая халата, он вошел в гостиную, где зажженные лампы пытались перебороть сумеречный свет раннего утра. За широкой стеклянной стеной сквозь мутную синь отсвечивали влагой темные крыши: вчерашние, бурно несшиеся по небу рваные тучи умчались, но небо было затянуто густой серой пеленой, плотной и неподвижной. Обычно из окна открывалась вся панорама города-от собора Парижской Богоматери до Эйфелевой башни. Однако сегодня видны были только ближайшие крыши да несколько освещенных окон. Свет горел, несмотря на то что было уже восемь утра. Он жадно пил кофе, оглядывая комнату, где стулья и кресла были вновь расставлены по своим местам, а пустые бутылки и стаканы исчезли. Занятая уборкой мадам Мартен ходила взад и вперед по комнате, шевеля губами, словно говорила сама с собой. Ей было лет пятьдесят. На журнальном столике лежали газеты, которые она обыкновенно приносила утром, забирая их по дороге у привратницы. Но Ален не испытывал желания в них заглянуть. Его не мутило с похмелья, но он чувствовал себя разбитым, душевно и физически. В голове по-прежнему было пусто. - Хочу сразу же вас предупредить... На этот раз губы шевелились уже не беззвучно. Она говорила. - ...что работаю у вас последний день. Почему - она не объяснила. Впрочем, он и не спрашивал у нее объяснений. Жуя рогалик - тесто вязло в зубах - он налил себе вторую чашку кофе. Наконец он решился, подсел к телефону и попросил соединить его с Сен-Вилье-ла-Виль. - Алло!.. Лулу? Лулу - Луиза Биран, их кухарка, жена садовника. - Вы газету сегодня читали? - Нет еще, но тут приходили соседи... И у нее тоже голос был совсем не такой, как обычно. - Вы не всему верьте, что станут говорить люди и что будет в газетах. Точно еще ничего не известно. Как Патрик? Сыну было пять лет. - Все в порядке. - Примите меры, чтобы до него ничего не дошло. - Сделаю все, что от меня зависит. - А как вы там вообще? - прибавил он из вежливости. - Вообще - ничего. - Будьте так любезны, мадам Мартен, приготовьте мне еще чашечку. - Да, сейчас вам лишняя чашка кофе не помешает. - Я вчера поздно лег. - Оно и видно: вся квартира вверх дном. Он пошел чистить зубы, открыл краны, намереваясь принять ванну, но передумал и встал под холодный душ. Он не знал, чем заняться, куда себя деть. Обычно его утро подчинялось определенному ритму, движения были четкими, целеустремленными. А тут он забыл включить радио, а когда вспомнил, то так и не решился это сделать, боясь услышать свое имя и имена своих близких. В памяти его возник похожий на тоннель длинный коридор, в конце которого он вручил полицейскому чемодан для Мур-мур. Она тоже, должно быть, уже встала. Их, наверно, будят очень рано, часов в шесть? - Ваш кофе на столе. - Спасибо. Он сел за стол прямо в купальном халате и, решившись наконец взять газеты, прочитал на первой странице: Молодая журналистка-убийца своей сестры. А пониже более мелким шрифтом было напечатано: Драма на почве ревности? Тут же была помещена плохая фотография Мур-мур: прикрыв лицо руками, его жена пересекает двор уголовной полиции. У Алена не хватило мужества ни прочитать репортаж, ни просмотреть другие утренние газеты. Он не выспался. По утрам он всегда сразу ехал на улицу Мариньяно, чтобы прийти в редакцию одним из первых и просмотреть почту. Сегодня на улицу Мариньяно не хотелось. Ему вообще ничего не хотелось. Он подумал, не лечь ли ему и не поспать ли еще немного. Несмотря на враждебность мадам Мартен, ее присутствие действовало на него успокаивающе. Он, кажется, что-то забыл? Ален знал, что день предстоит тяжелый, предельно загруженный, но не в силах был стряхнуть с себя оцепенение. В голове был сплошной туман. Ах да, вспомнил - адвокат! Лучше других он знал адвоката, который занимался делами его еженедельника. Он же консультировал Алена, когда тот начал выпускать пластинки. Звали его Эльбиг, Виктор Эльбиг. Кто он по национальности, определить было трудно. Говорил он с акцентом, который можно было принять в такой же мере за чешский, как за венгерский или польский. Занятый маленький человечек неопределенного возраста, толстенький, сияющий, в огромных, похожих на лупы очках, с ярко-рыжими волосами. Жил он одиноко в квартире на улице Школ, среди невероятного беспорядка, что не мешало ему быть одним из известнейших адвокатов по гражданским делам. - Алло! Виктор?.. Я тебя не разбудил? - Что ты! Разве ты забыл, что день у меня начинается с шести утра? Я уже знаю, о чем ты меня сейчас попросишь. - Видел газеты? - Во всяком случае, достаточно осведомлен, чтобы посоветовать тебе обратиться к Рабю. Филипп Рабю был адвокатом, успешно выступавшим в самых нашумевших процессах за последние двадцать лет. - Тебе не кажется, что тем самым ты заранее признаешь дело трудным? - Но ведь твоя жена убила свою сестру, так? - Да- - Она этого не отрицает? - Она созналась. - Как она мотивирует свой поступок? - Никак. - Это уже лучше. - Почему? - Потому что Рабю продиктует ей линию поведения. А как это отзовется на тебе? - Что ты имеешь в виду? - Быть может, читателям твоего еженедельника не очень придется по душе роль, которую ты играл в этом деле. - Никакой роли я не играл. - Это правда? - Думаю, что правда. Вот уже скоро год, как я не прикасался к ее сестре. - Тогда звони Рабю. Ты с ним знаком? - Довольно хорошо. - Желаю удачи. Филипп Рабю живет на бульваре Сен-Жермен. Ален часто встречался с ним на премьерах, ужинах и коктейлях. Итак, номер его телефона... Четкий, даже резкий женский голос: - Кабинет адвоката Рабю. - Говорит Ален Пуато. - Подождите, пожалуйста, минутку. Сейчас посмотрю. Он терпеливо ждал. Квартира на бульваре Сен-Жермен была огромной. Однажды он по какому-то торжественному случаю попал туда на прием. Видимо, адвокат сегодня еще не заходил к себе в кабинет. - Рабю слушает. Я в общем-то ждал вашего звонка. - Я сразу подумал о вас, чуть было даже не позвонил вчера вечером, но не осмелился вас побеспокоить. - Я выступал вчера с защитой в Бордо и вернулся очень поздно. Ваше дело представляется мне не слишком сложным. Я только удивлен, каким образом мог такой человек, как вы, влипнуть в подобную историю. Она наделает шуму, и тут уж ничего не попишешь. Вы не знаете, ваша жена уже дала какие-нибудь показания? - Судя по словам комиссара Руманя, она только призналась в убийстве, но на другие вопросы отвечать отказалась. - Для начала неплохо. А муж? - Вы его знаете? - Встречался. - Бланше утверждает, что для него это полная неожиданность. Он провел часть минувшей ночи у меня. - Он питает к вам неприязнь? - Если и питал, то забыл об этом. Бланше сам не знает, на каком он свете. Я тоже. - В таком деле, старина, нелегко будет затушевать неблаговидность вашей роли. - Но ведь не из-за меня же это произошло. -- Разве вы не были любовником вашей свояченицы? - Последнее время уже не был. - С каких пор? - Около года. - Вы рассказали эту историю комиссару? - Рассказал. - И он поверил? - Но это же правда. - Правда или нет, но публику это будет шокировать. - Но ведь речь идет не обо мне, а о моей жене. Сегодня ее снова будут допрашивать? - Конечно. - Я хотел бы, чтобы вы согласились ее повидать. - Я завален делами, но вам отказать не могу. Кто из следователей ведет дело? - Не знаю. - Вы говорите из дому? - Да. - Не уходите, пока я вам не позвоню. Постараюсь разузнать подробности во Дворце правосудия. Ален набрал номер телефона редакции: - Это вы, Мод? Одна из телефонисток, с которой он любил иногда уединиться на часок. - Как вы себя чувствуете, патрон? - Сами понимаете как, крольчишка. Борис уже пришел? - Просматривает почту. Соединяю. - Алло! Борис? - Да, Ален! Я был почти уверен, что ты не приедешь утром в редакцию, и занялся почтой. Фамилия Бориса была Малецкий. У Алена он работал главным редактором. Жил в предместье Парижа, по дороге на Вильнев-Сен-Жорж, с женой и не то четырьмя, не то пятью детьми. Борис был одним из немногих сотрудников журнала, кто не проводил время в компании Алена и его приятелей, а сразу после работы уезжал домой. - Журнал вышел? - - Уже поступил в продажу. - Телефоны пока молчат? - Трезвонят без передышки. По всем номерам. Ты чудом ко мне прорвался. - Чего им надо? - Это в основном женщины. Горят желанием узнать, правда ли это. - Что именно? - Что ты был любовником свояченицы, как намекают газеты. - Ничего похожего я репортерам не говорил. - Да. Но это не мешает им строить догадки. - Что вы им отвечаете? - Что следствие только началось и пока ничего не известно. - Как будет со следующим номером? - спросил Ален, выдав этим вопросом свою растерянность. - Все нормально. Если ты спрашиваешь мое мнение, я считаю так: никаких намеков на случившееся. Содержание оставим таким, как намечали. - Да, ты, конечно, прав. - Тебя здорово выбило из колеи? - Минутами бывает скверно. Возможно, я к вам заеду в течение дня. Сидеть здесь в одиночестве - выше сил. Ален снова попытался припомнить, что он предполагал сегодня делать. Вчера вечером ему казалось, что день будет настолько заполненным, что не останется и минуты о чем-нибудь думать. И вот он торчит в своей застекленной комнате, одинокий, как маяк на скале. У Алена были родители, и он давно собирался их навестить. Они жили неподалеку на площади Клиши вот уже скоро полвека, но Ален редко бывал у матери и отца. Он уже направился было к двери, но спохватился: ему ведь должен звонить Рабю. Тогда он снял трубку, решив поговорить с матерью. Его не волновало, что мадам Мартен слышит его разговоры. Отныне у него нет секретов, ничего, что было бы скрыто от постороннего взгляда. Газеты не упустят случая разобрать по косточкам его жизнь. - Алло!.. Мама?.. Это я, Ален. Я хотел бы к вам заехать, но не знаю, смогу ли выбрать минутку. Я сейчас дома... Нет, мадам Мартен еще здесь. Она только что потребовала расчет... Почему? А ты не читала газеты. А папа? Он ничего не сказал?.. Ни слова? Он у себя в кабинете? Его отец был зубным врачом и принимал больных с восьми утра до восьми вечера, а то и позже. Это был крупный мужчина с седыми волосами ежиком и серыми глазами. От него веяло таким спокойствием, таким терпением и состраданием, что больные стыдились показывать перед ним свой страх. - Что, что?.. А!.. Нет, кое-что правда, а кое-что наврано. Вранья с каждым днем будет прибавляться. Загляну к вам, как только смогу. Целую, мама. Передай привет отцу. Мадам Мартен с тряпкой в руках изумленно уставилась на него: как это у такого чудовища могут быть отец и мать? Чем еще заполнить часы ожидания? Он курил сигарету за сигаретой. Перед его глазами вставал Дворец правосудия на набережной Орфевр; виделись его мрачные коридоры и камеры предварительного заключения, он неотступно думал о всей той сложной и страшной машине, которая вот-вот придет в действие, но пока что словно забыла о его, Алена, существовании. А чем заполняют время там эти женщины, арестантки? Что делают в часы, свободные от допросов? В десять часов раздался телефонный звонок. Он бросился к аппарату. - Алло! Я слушаю. - Соединяю вас с мэтром Рабю. - Алло!.. Алло!.. Это Рабю? - Да, я у телефона. Все в порядке. Следователя уже назначили. Его фамилия Бените. Что о нем сказать? Довольно молод, лет тридцать пять- тридцать шесть. Порядочен, не карьерист. В одиннадцать он вызывает вашу жену на допрос. Она будет давать показания в моем присутствии. - Значит, полиция передает ее судебным властям? - Да, поскольку она созналась и сомнений в личности убийцы нет. - А меня допрашивать будут? - Когда дойдет очередь до вас, пока не знаю. Это станет известно к полудню, я вам сразу же сообщу. Сейчас я уезжаю во Дворец правосудия. Куда вам позвонить? - В редакцию. Если не застанете меня на месте, скажите телефонистке, она мне передаст. Какие у него еще дела? Ах да. - Сколько я вам должен, мадам Мартен? Она достала из кармана передника лоскуток бумаги. На нем были написаны карандашом цифры. В общей сложности ей причитается сто пятьдесят три франка. Он вынул из бумажника две стофранковые ассигнации. О том, чтобы вернуть сдачу, она и не заикнулась. - Ключ оставите у привратницы. - Если вы никого не сможете найти... - Спасибо, обойдусь. Лифт он вызывать не стал - спустится пешком. Лестница была широкая, просторная - и зачем только изуродовали ее этими витражами? Они придают ей такой старомодный, претенциозный вид. На каждую площадку выходила всего лишь одна квартира. На третьем жили богачи латиноамериканцы, целая семья с четырьмя детьми, "роллс-ройсом" и шофером. Хозяин квартиры в свое время получил образование во Франции, а затем стал у себя на родине главой государства, стоял у власти в течение многих лет, но был свергнут в результате военного переворота. На втором этаже помещалось правление акционерного общества по добыче нефти. На первом - консульство. Привратницкая была роскошная - настоящий салон, а привратница, мадам Жанна, - весьма почтенного вида дама; муж ее служил в каком-то министерстве. Сегодня она прятала от Алена глаза: еще не решила, как с ним держаться. - Мне так жаль вашу жену, - промямлила она наконец. - Да... - Один господь знает, когда она теперь снова будет дома. - Надеюсь, это произойдет в самом ближайшем будущем. Он ненавидел фальшь сочувственных слов, но сейчас уже начинал привыкать. - Скажите, пожалуйста, мадам Жанна, не знаете ли вы какой-нибудь женщины, которая согласилась бы обслуживать меня? - Разве мадам Мартен от вас уходит? - Да, только что отказалась. - Вообще-то ее можно понять, хотя сама я, наверно, так бы не сделала. Люди иной раз поступают необдуманно. Особенно мужчины, верно? Ален не стал возражать. Все равно она будет считать, что во всем виноват только он. Стоит ли зря тратить время и разубеждать? - Есть у меня тут на примете молодая женщина. Она ищет работу. Постараюсь увидеть ее сегодня. Вам ведь только на утренние часы, да? - Как ей будет удобно. - Ас оплатой?.. - Сколько скажет, столько и буду платить. Дождь лил по-прежнему. Над головами прохожих покачивались раскрытые зонтики. Решетка парка Монсо в конце улицы казалась чернее обычного, позолота на ее остриях потускнела. Машинально идя к своей малолитражке, он вдруг вспомнил про машину Мур-мур. Где она ее оставила? Неужели автомобиль все еще стоит на Университетской улице у дома Бланше? Он не мог бы объяснить - отчего, но ему стало неприятно при мысли, что машина жены брошена без присмотра под открытым небом. Он повернул на левый берег и направился к Университетской улице. В пятидесяти метрах от особняка, где на втором этаже жила Адриена с мужем, стояла, блестя под дождем, машина Мур-мур. Перед решеткой дома темнели кучки любопытных. Вероятно, среди них были и журналисты. Несколько минут спустя он остановил машину на улице Мариньяно и нырнул в подъезд здания, где помещалась редакция его журнала. Когда-то она занимала один только верхний этаж, но мало-помалу отделы ее разветвились по всему дому. На первом этаже размещались приемные, бухгалтерия, кассы. Он вошел в лифт, поднялся на четвертый этаж и зашагал по коридорам. Из открытых дверей вырывались пулеметные очереди пишущих машинок. Первоначально дом предназначался под квартиры. Но впоследствии, при переделке жилых комнат в служебные помещения, одни перегородки сняли, другие поставили заново. Образовался целый лабиринт коридоров, переходов со ступеньками, тупичков. Проходя мимо открытых дверей, Ален приветливо помахивал рукой, здороваясь с людьми, работавшими в отделах. Наконец он дошел до своего кабинета, где сегодня его заменял Малецкий. Он и с ним поздоровался, приветственно помахав рукой, и тут же снял телефонную трубку. - Соедините-ка меня с гаражом, крольчишка... Да, да, на улице Кар дине... Линия занята?.. Ну, соедините меня, как только освободится. На столе, как всегда, ждала горка писем. Он вскрыл один конверт, другой, третий, но смысл написанного не доходил до него. - Алло!.. Да, да... Алло! Гараж на улице Кардине?.. Это Бенуа?.. Говорит Пуато... Да. Спасибо, старина. На Университетской осталась машина моей жены... Нет, чуть подальше, за министерством... Ключ?.. Не знаю. Скажите механику, чтобы захватил с собой необходимые инструменты... Да, пусть отведет ее к вам в гараж. Оставьте ее у себя... Да, да... Помыть? Если хотите. Малецкий смотрел на него с любопытством. Отныне он постоянно будет ловить на себе чьи-то любопытные взгляды-что бы он ни сказал и ни сделал. Как на это реагировать? Как вообще вести себя человеку, попавшему в его положение? На первой странице газеты, лежавшей на его рабочем столе, он увидел свою фотографию: он стоит со стаканом виски в руке, волосы в беспорядке. Со стаканом? Это уже похоже на подножку. Не слишком-то они с ним по-джентльменски. Он заставил себя проболтаться в редакции довольно долго, пожимал чьи-то руки, бросал обычное свое: "Привет, старикан". Внешне он держался гораздо лучше их: они терялись, не зная, как с ним говорить, как на него смотреть. Он поднялся на самый верх, в бывшие мансарды, переоборудованные в большой макетный зал. Один из фотографов, Жюльен Бур, и метранпаж Аньяр колдовали над клише. - Привет, ребята. Он взял стопку фотографий и раскинул их перед собой на столе. В большинстве это были обнаженные женщины, но снятые в той особой манере, которую изобрел журнал "Ты". Голые и полуголые красавицы смотрелись целомудренными скромницами. В них должен видеть свое отражение каждый человек, внушал когда-то Ален своим первым сотрудникам. Так же как каждый человек должен узнавать себя в рассказах, заметках, статьях, помещаемых журналом. Это были истории, выхваченные из повседневной жизни. Будничные драмы, знакомые тысячам людей. С первой рекламной афиши журнала, расклеенной несколько лет назад на стенах парижских домов, в прохожих утыкался энергичный указательный палец. "Ты!" - взывал он повелительно. Перед этим метровым "Ты!" не в силах был устоять ни один человек. - О чем я вам толкую, кролики? Вот о чем. Мы издаем журнал не для всех, а для каждого, для каждого в отдельности. Каждый должен чувствовать, что мы обращаемся лично к нему и ни к кому другому. Понимаете? Ты... У тебя дома... Вместе с тобой... В тебе самом... Он снова спустился к себе. Не успел он открыть дверь кабинета, как Малецкий протянул ему телефонную трубку. - Рабю... - шепнул главный редактор. - Алло!.. Есть новости? Дала она какие-нибудь показания? - Нет. Отсюда мне говорить неудобно. Приезжайте в половине первого во Дворец правосудия, я буду ждать вас в буфете, позавтракаем вместе. Следователь поручил мне передать вам, что он вызовет вас в два часа дня на очную ставку. - Очную ставку с женой? - Разумеется, - ответил Рабю, и в трубке послышались гудки. Адвокат говорил с ним сухо, словно был чем-то недоволен. - Не знаю, смогу ли вернуться во второй половине дня. В общем, выпуском следующего номера заниматься не буду. Он медленно спускался по лестнице. А сколько лет его спрашивали: - Куда это ты бежишь? Он всегда торопился, всегда куда-то мчался, вся жизнь была один стремительный бег. Сегодня он с удивлением отметил, что уже не бежит, а - как все люди - идет и даже не торопливее их. Все его движения замедлились, сигарету и ту он раскуривал не торопясь. Он кинул взгляд в сторону бара, напротив здания редакции, поколебался и перешел улицу, не обращая внимания на дождь. - Двойное виски? Ален кивнул и, чтобы не вступать в разговор с барменом, уставился в окно. Времени оставалось ровно столько, чтобы не спеша доехать до Дворца правосудия и найти стоянку для машины. Париж хмурился, в воздухе чувствовалось что-то гнетущее. Машины еле ползли по мостовой. Крутя баранку, он успел выкурить две сигареты, прежде чем поставил машину. От места стоянки до бульвара перед Дворцом правосудия пришлось отмахать пешком порядочный кусок. Темный, старомодный зал буфета был ему хорошо знаком. Давно, в самом начале своей журналистской карьеры, он приходил сюда как репортер отдела полицейской хроники. Рабю уже в то время слыл одним из светил адвокатуры. Когда он быстрыми шагами проходил по коридорам Дворца или шел через приемный зал, молодые и даже не очень молодые адвокаты почтительно расступались перед его развевающейся мантией, откидные рукава которой взлетали у него за плечами, словно крылья. Ален поискал глазами мэтра Рабю, но не увидел его. За столиками в ожидании судебного разбирательства, назначенного на вторую половину дня, шептались со своими адвокатами подсудимые, не взятые под стражу. - Вы заказывали столик? - Нет, я жду мэтра Рабю. - Пожалуйте сюда. Его посадили у окна - любимое место Рабю. Несколько минут спустя появился и он. Грузный, с бычьей шеей, он таким решительным шагом шел через почти пустой двор, словно ему сейчас предстояло войти в зал судебного заседания. В руках - ни портфеля, ни бумаг. - Вы уже что-нибудь заказали? - Нет. - Тогда, пожалуйста, мне мясное ассорти по-английски и полбутылки бордо. - Мне то же самое. Выражение лица мэтра Рабю не предвещало ничего хорошего. - Как она? - Все так же. Образец невозмутимости и упорства. Если она будет держаться такой линии на суде, присяжные упекут ее на максимальный срок. - Она ничего не объяснила? - Когда Бените спросил ее, признает ли она себя виновной в убийстве сестры, она ограничилась односложным "да". На второй вопрос: когда именно созрела у нее мысль об убийстве-до того, как она утром взяла револьвер или позже, - она ответила, что, беря браунинг, еще не была уверена, как поступит, и утвердилась в своем намерении лишь потом. Им принесли холодное мясо и вино, они умолкли, занявшись едой. - Бените - терпеливый парень и хорошо воспитан. Он проявил по отношению к ней редкую снисходительность. Боюсь, я на его месте не выдержал бы и влепил ей пару затрещин. Ален молча ожидал продолжения, но его темные глаза загорелись гневом. Он много слышал о Рабю, о грубой напористости, которой тот был в значительной мере обязан своими адвокатскими лаврами. - Одного не пойму: как она в тюрьме умудрилась сохранить такой вид. Вы бы посмотрели: словно только что вышла от парикмахера. Прическа - волосок к волоску. Лицо свежее, отдохнувшее. Костюм - будто сейчас из- под утюга. Зеленый костюм. Она его сшила всего три недели назад. Вчера он ушел раньше нее и не знал, во что она была одета. - Держится так, точно явилась с визитом. Кабинет Бените - наверху: вы знаете, наверно, эти старые помещения, модернизация их пока не коснулась. Пылища, папки с делами свалены прямо на пол целыми штабелями. Да, да, она в этой обстановке производила впечатление светской дамы, которая явилась с визитом и боится запачкаться. Бените настойчиво пытался выяснить мотивы преступления. Но она ограничилась немногословным объяснением: "Я ненавидела сестру всю жизнь". На это он вполне резонно заметил, что ненависть еще не основание для убийства. Она возразила: "У кого как". Я потребую, чтобы ее подвергли психиатрической экспертизе. Но, к сожалению, никакой надежды, что вашу жену признают невменяемой, нет. - Да, - нерешительно прервал его Ален. - Мур-мур всегда была несколько своенравной. Склонной к неожиданным поступкам. Я неоднократно говорил ей об этом. В ней было что-то от котенка, который, знаете, спокойно мурлычет у камина и вдруг ни с того ни с сего вскакивает и бросается в другой конец комнаты. Оттого я и прозвал ее Мур-мур. Рабю безмолвно смотрел на него, только челюсти его двигались, пережевывая кусок холодной говядины. - На этом не сыграешь, - наконец обронил он небрежно, словно собеседник изрек явную глупость. - Бените пытался у нее выяснить, не замешана ли тут ревность, но она на это никак не реагировала, даже рта не раскрыла. Сколько он ни бился, ему не удалось вытянуть из нее ни слова. Это было молчание не просто упорное - презрительное. Он отрезал еще кусок мяса. Ален тоже был занят едой. По сторонам он не глядел. Необъятность вселенной сузилась вдруг до маленького столика, за которым они сидели. Соседние столики - это были уже другие, чуждые миры. - Но самое скверное то, что произошло потом, после выстрелов, и этого нельзя будет ни обойти, ни замять. Когда вашу жену увели в камеру... - На нее надели наручники? - Да, при переводе из помещения в помещение наручники обязательны. Таков порядок. Так вот, мы на минуту остались с Бените вдвоем. Он только что получил заключение медицинского эксперта. Адриена Бланше умерла не сразу, она прожила еще минут пять. Все еще не понимая, куда клонит адвокат, Ален замер со стаканом в руке - он смотрел на Рабю, еле сдерживая нетерпение. - Вам, должно быть, известно, что няня - они зовут ее Нана, но ее подлинное имя Мари Потра - за минуту до убийства находилась с детьми в соседней комнате. Услышав, что женщины о чем-то громко заспорили - они перешли почти на крик, Мари догадалась увести мальчика и девочку на кухню. Но едва они вышли в коридор, раздались выстрелы. Мальчик чуть было не вырвался: он хотел посмотреть, что случилось. Няне пришлось утащить обоих детей почти насильно. На кухне она передала их кухарке. Ален хорошо знал квартиру Бланше и действующих лиц драмы, ему не стоило труда представить себе, как это все происходило. - Вам, конечно, известно, что кухня расположена в противоположном конце квартиры? Няня шепотом приказала кухарке не выпускать детей из кухни. Я не сомневаюсь, что Бените как человек добросовестный непременно пошлет на квартиру к Бланше эксперта, и они точно, по минутам высчитают, сколько времени потратила няня, чтобы отвести детей на кухню и вернуться обратно. Прежде чем войти в комнату, Мари Петра прислушалась. Но за дверью было тихо, и, постояв в нерешительности, она постучала. Ей не ответили. Допустим, на все это ушло три минуты. Так вот, когда она открыла дверь, она увидела, что ваша жена стоит у окна, прижавшись лицом к стеклу, а сестра ее лежит на полу в полуметре от туалетного столика, головой на ковре, ногами на паркете, приоткрыв рот, и тихо стонет. - Попробуйте-ка тут построить оправдательную речь! - заключил Рабю, втыкая вилку в кусок ветчины. - Застрелила родную сестру. Так... Хотя, конечно, лучше было бы, если б она стреляла не в сестру. В кого угодно - только не в сестру. Люди еще не избавились от веры в святость уз кровного родства - проблема Каина и Авеля, знаете ли. Ревность - согласен, это можно понять. Но стрелять в родную сестру и потом целых четыре или пять минут стоять рядом, присутствовать при ее смертных муках и ничем - ничем! - не помочь ей, даже не позвать на помощь... Должен вам сказать, не в моей власти помешать Мари Потра явиться в суд, потому что главным свидетелем обвинения будет она. А на суде ее попросят рассказать, в каком положении она застала умирающую, и тут она сообщит, что убийца стояла у окна. Ален опустил голову - возразить было нечего. Да, Рабю прав. И все же тут что-то не так. Рабю прав, но в его словах еще не вся правда. Правды он не знал, как и все остальные, но, кажется, она начинала брезжить ему. - Как давно вы вступили в связь со свояченицей? - Последнее время мы уже не были близки. - А сколько времени были? - Около семи лет. Это не совсем то, что вы думаете. Между нами установилось что-то вроде дружбы, очень нежной, но не... - Погодите. Интимные отношения между вами существовали? Да или нет? - Да- - Где же вы встречались? - Я снял меблированную комнату на улице Лоншан. - Дрянь дело. - Почему? - Ну, потому хотя бы, что респектабельные буржуа стараются держаться подальше от таких мест. Улицы вроде Лоншан кажутся им подозрительными и связываются в их сознании с представлением о пороке. - Но это же было так невинно! - пытался настаивать Ален. Нет, даже Рабю вряд ли поймет, что он хочет сказать. Во всяком случае, Ален уже не был уверен, что это так ясно и просто. - Когда вы были там в последний раз? - Двадцать третьего декабря. С тех пор прошел почти год. - Ваша жена знала об этих отношениях? - Нет. - Она ревнива? - Если мне случалось переспать с какой-нибудь бабенкой, Мур-мур никогда не упрекала меня. - Вы рассказывали ей о ваших встречах с другими женщинами? - Иногда. В минуту откровенности. - Она не подозревала о вашей связи со свояченицей? - Насколько мне известно - нет. - Вы не думаете, что тут может быть замешан другой мужчина? Разговор грозил принять тот же оборот, что прошлой ночью во время объяснения со свояком. - Мне ничего не остается, как согласиться с вашим предположением. - Я спрашиваю о другом: имеются ли у вас лично какие-либо подозрения на этот счет? - Нет, никаких. - Вы много времени проводили в обществе жены? - Утром я уходил раньше нее. Когда ей, например, надо было написать статью. Обычно она это делала дома. Иной раз она задерживалась, чтобы поговорить по телефону с сыном, он у нас живет на нашей вилле "Монахиня". - Сколько ему лет? - Пять. - Это хорошо. Хорошо, а может, и плохо. Смотря по обстоятельствам. Продолжайте. - Около одиннадцати она - почти ежедневно - звонила мне в редакцию и спрашивала, где я обедаю. А затем мы, как правило, встречались в ресторане. - Продолжайте. Рабю отодвинул тарелку, раскурил трубку. - Из ресторана она чаще всего отправлялась брать интервью. Ее специальностью были беседы с заезжими знаменитостями. Длинные, обстоятельные. Собственно, даже не интервью, а нередко настоящие очерки, печатавшиеся с продолжением. Затем она снова звонила или присоединялась ко мне в нашем любимом баре "Колокольчик" на улице Мариньяно. Мы там собирались в восьмом часу своей компанией - человек десять-двенадцать. - И ужинали тоже в компании? - По большей части, да. - Домой возвращались поздно? - По правде сказать, раньше часу ночи почти никогда. Часа в два- три. - Картина ясная - жили на холостую ногу. А присяжные, как бы они ни беспутничали сами, ведут все-таки семейный образ жизни. Ужин в кругу семьи, да еще с непременной суповой миской на столе, - одно упоминание об этом, и они приходят в умиление, размякают. - Мы супа не едим, - холодно отозвался Ален. - Завтра вашу жену переведут в тюрьму Птит-Рокетт. Я ее там навещу. Вы тоже можете попросить разрешения на свидание, но я сомневаюсь, чтобы на данном этапе следствия вам его дали. - А что газеты? - Вы не читали? Пока что комментарии довольно сдержанные. Вы в Париже на виду, поэтому коллеги ваши слишком далеко заходить не решаются. Тем более что и жена у вас - журналистка. Они посидели еще минут десять, потом пересекли внутренний двор и взошли на крыльцо. В коридоре следственного отдела у дверей с номерными табличками дожидались арестанты в наручниках. Каждого охраняло двое конвоиров. Перед дверью в глубине коридора толпились фоторепортеры и газетчики. Рабю передернул плечами. - Этого следовало ожидать. - Вчера они нагрянули ко мне домой. - Знаю. Я видел фото в газетах. Вспышки "блицев". Толкотня. Адвокат властно постучал и открыл дверь, пропуская Алена вперед. - Прошу прощения, мой дорогой. Я не хотел, чтобы встреча господина Пуато с женой произошла перед дверьми вашего кабинета, на глазах у репортеров. Но, кажется, мы пришли слишком рано. - На три минуты. Следователь поднялся с места и предложил им сесть. Письмоводитель, расположившийся в конце стола, никак не реагировал на их появление. Ален разглядывал следователя. Светловолосый, спортивного вида, спокойный, в отлично сшитом сером костюме. Длинные, узкие кисти рук, на одном из пальцев - перстень с печаткой. - Вы ознакомили господина Пуато с ходом дела? - Мы сейчас завтракали здесь в буфете. - Прошу извинить, господин Пуато, что я вызвал вас на очную ставку, которая может быть вам неприятна, но я вынужден это сделать. Ален с удивлением почувствовал, что горло его словно сжала чья-то рука. - Я буду рад увидеть свою жену, - произнес он внезапно охрипшим голосом. Только теперь он вдруг осознал, какая непроходимая пропасть легла между ним и ею. Ему показалось, что с тех пор, как они расстались, прошла вечность. Он с трудом мог восстановить в памяти ее черты. А между тем лишь немногим более суток отделяло его от вчерашнего утра. Мадам Мартен тронула его за плечо, и он проснулся. Потом в гостиной выпил кофе с двумя рогаликами и перелистал газеты. Шапки на первых страницах сообщали о буре над Ла-Маншем: затонуло рыболовное судно, в Бретани вода прорвала плотину, в нескольких городах на побережье затоплены подвалы. Одевшись, как и в любое другое утро, он подошел к кровати и склонился над женой - она лежала такая теплая, разогретая сном. Ресницы ее дрогнули, она открыла глаза. - Я пошел. Позвонишь? - Сегодня не смогу, я же тебе еще вечером сказала. У меня встреча в отеле "Крийон", там и пообедаю. - Тогда до вечера? - До вечера. Он с улыбкой потрепал ее по волосам. Улыбнулась ли она в ответ? Сколько он теперь ни старался, Ален не мог этого припомнить. - Курите. - Спасибо. Он машинально взял сигарету. Совместное ожидание вызвало чувство неловкости, а завести какой-нибудь ничего не значащий разговор казалось немыслимым. К счастью, раздался стук в дверь. Они встали-все трое. Только письмоводитель, как пришитый, сидел на своем стуле. Мур-мур вошла в сопровождении двух конвойных. Они захлопнули дверь под носом у фоторепортеров и сняли с нее наручники. - Подождите арестованную в коридоре. Ален и Мур-мур разделяло расстояние в каких-нибудь два метра. Она была в своем блекло-зеленом костюме с блузкой ручной вышивки и в элегантной шапочке из того же материала, что и костюм, красиво оттенявшей темно-каштановые волосы. - Садитесь, пожалуйста. Она взглянула сначала на следователя, потом на адвоката. Наконец взгляд ее остановился на муже. Алену показалось, что в глазах жены быстро-быстро, сменяя друг друга, промелькнули тени разноречивых чувств: сначала удивление - возможно, потому, что лицо Алена поразило ее непривычной оцепенелостью, неподвижно застывшими зрачками глаз; потом чуть приметная искорка иронии - да, да, иронии, он не мог ошибиться, потом какой-то проблеск теплоты или дружеского сочувствия. - Прости, что навлекла на тебя столько неприятностей, - тихо проговорила она, берясь за спинку стула. Ален стоял точно окаменелый. Он не нашелся, что ей ответить, и молча сел. Их разделял лишь мэтр Рабю, слегка отодвинувшийся со своим стулом назад. Следователь был явно сбит с толку словами Мур-мур и тянул время, пытаясь собраться с мыслями. - Могу ли я истолковать ваши слова, сударыня, в том смысле, что все случившееся на Университетской улице не имеет никакого отношения к вашему мужу? Рабю даже заерзал на стуле - он боялся того, что может сейчас услышать. - Мне нечего прибавить к моим прежним показаниям. - Вы любите вашего мужа? - Вероятно. Она не взглянула на него, только повела глазами по сторонам, словно искала сигарету. Трое мужчин вокруг нее курили. Бените, проявив догадливость, протянул ей свою пачку. - Вы его ревновали? - Не знаю. - А ваш муж не состоял в любовной связи с вашей сестрой? Она повернулась к Алену - в первый раз - и непринужденно проговорила: - Я думаю, что он мог бы дать на этот вопрос более исчерпывающий ответ, чем я. - Вопрос обращен к вам. - Мне нечего сказать. - Когда вам впервые пришла мысль убить сестру? - Затрудняюсь ответить. - Раньше, чем вчера утром? Хочу напомнить, что, уходя из дому, вы взяли из столика вашего мужа пистолет, лежавший в выдвижном ящике. - Да, взяла. - С какой целью? - Мне нечего сказать. - Вы решили держаться той же тактики, что и утром? - Я буду держаться ее все время. - Вы опасаетесь, что ваши показания кому-то повредят? Она только пожала плечами. - Вы щадите вашего мужа? Снова те же сухие слова: - Мне нечего сказать. - Вы раскаиваетесь в содеянном? - Не знаю. - Вы бы и теперь поступили так же? - Смотря по обстоятельствам. - Что вы имеете в виду? - Так... Ничего. - Я думаю, мэтр, было бы неплохо, если бы вы поговорили с вашей подзащитной. Возможно, ваши советы пошли бы ей на пользу. - Для этого мне необходимо побеседовать с нею наедине и услышать, что она мне скажет. - Завтра вы сможете говорить с ней, сколько пожелаете. Следователь раздавил окурок сигареты в рекламной пепельнице, стоявшей на столе. - Господин Пуато, можете задать вашей жене любые вопросы, какие сочтете нужными. Ален поднял голову и взглянул в обращенное к нему лицо Мур-мур. Она спокойно, бесстрастно ждала его вопросов. - Послушай, Мур-мур... Он умолк. Ему - так же, как ей - сказать было нечего. Он произнес ее прозвище, словно заклинание, надеясь, что ему удастся высечь хоть искорку живого чувства в ее сердце. Долго - несколько секунд - смотрели они друг другу в глаза. Она терпеливо ждала. Он подыскивал нужные слова и не мог их найти. Это походило на ребячью игру: так двое детей смотрят друг на друга в упор и ждут, кто первый засмеется. Но ни он, ни она не засмеялись, даже не улыбнулись. Ален сдался. - У меня нет вопросов, - сказал он, повернувшись к следователю. Всем было не по себе, лишь Мур-мур сохраняла невозмутимость. Следователь, не скрывая досады, нажал кнопку электрического звонка. В коридоре зажужжал зуммер, и дверь отворилась. - Отведите госпожу Пуато в камеру. Пока что она еще "госпожа", но скоро станет "подследственной", а потом и "подсудимой". Только сейчас Ален заметил, что за окнами уже темно и не мешало бы зажечь свет. Он услышал звук защелкнувшихся наручников, дробный стук каблуков-гвоздиков, потрескивание "блицев". Дверь затворилась. У Рабю был такой вид, словно он хотел что-то сказать. - Хотите сделать какое-то заявление, мэтр? - осведомился следователь. - Пока что нет. Вот поговорю с ней завтра... Когда они вышли, коридор был почти пуст. Журналисты исчезли. Ален одиноко стоял перед решеткой Дворца правосудия на пронизывающем ветру, под дождем и не знал, куда идти. Он упрямо не желал отдаваться во власть этому бреду, всей этой дичи, которая грозила поглотить его. Силился уверить себя, что ему просто надо спокойно, не торопясь, с бумагой и карандашом в руках обдумать случившееся, тогда в голове все станет на место. Всю жизнь он разыгрывал из себя Циника, в какой бы переплет ни попадал, делал вид, что ему все нипочем. Так было еще в детские годы, потом в лицее, где он верховодил компанией юных единомышленников. Провалив экзамены за курс средней школы, он притворился, что очень этому рад. - Диплом - награда для ослов! Он пересек мостовую, вошел в бар. - Двойное виски. Привычка. Приятели следовали его примеру. Впрочем, угнаться за ним не мог почти никто: одни чересчур быстро пьянели, у других с похмелья разламывало голову. В этом баре виски, видимо, было не в ходу. Он заметил одну- единственную бутылку. Она сиротливо стояла на полке среди множества вин различных марок. Посетители вокруг него пили кофе или заказывали стаканчик белого. - Надо бы тебе все-таки приобрести профессию, Ален. Сколько раз повторяла ему мать эти слова? А он слонялся по улицам, просиживал целые дни в кафе. Порой его охватывал страх за свое будущее, тот же страх, которым терзалась и мать, но он считал подобное чувство недостойным мужчины и тщательно его скрывал. - Никогда в жизни не соглашусь вести это рабское существование! Как отец, например. По двенадцать, по четырнадцать часов в сутки ковыряться в зубах у пациентов! Или как дед с отцовской стороны - сельский врач, работавший до последнего дня. Он так и умер от сердечного приступа, в семьдесят один год, за баранкой своего старенького автомобиля по дороге к больному. Или как второй его дед-кондитер, проведший всю жизнь под сводами пекарни возле плиты, где варилась паста для конфет и карамели, в то время как наверху его жена хлопотала с утра до ночи за прилавком. - Видишь ли, мама, люди делятся на две категории: те, на ком ездят, и те, кто сам ездит на других. Я, - добавлял он самонадеянно, - буду ездить на других. Прошлявшись полгода по улицам, он пошел в армию и три года отслужил в Африке. Итак, сейчас - к родителям, на площадь Клиши. Отец никогда и ни в чем не становился ему поперек дороги. Предоставлял делать все, что заблагорассудится: должно быть, считал, что лучше гладить по шерстке, чем строгостью толкнуть сына на открытый бунт. Почему Мур-мур попросила у него прощения? И ведь это было единственное, что она ему сказала. И как спокойно, без капли волнения! Ален чуть было не заказал еще виски. Нет, слишком рано. Он вышел из бара и направился к машине, которую оставил довольно далеко от Дворца правосудия. Изогнувшись, он скользнул за руль, включил зажигание. Куда все-таки ехать? Он знает весь Париж, с сотнями людей он на "ты", фамильярно называет их "кроликами". Он преуспевающий делец, добившийся успеха благодаря самому себе, он загребает деньги лопатой. Он из тех, кто всегда твердо знал, что на нем-то уж никто ездить не будет. "Ты" выходит миллионным тиражом. Пластинки, выпускаемые Аденом, идут нарасхват. В ближайшее время он надеется основать еще один журнал - для школьников от десяти до пятнадцати лет. Но к кому, к кому мог бы он поехать сейчас, с кем поделиться, отвести душу? Впрочем, так ли уж ему хочется с кем-то делиться и отводить душу? И так ли уж он жаждет во всем разобраться? Он и не заметил, как очутился снова на улице Мариньяно. Он знал только одно: сейчас ему необходимо быть окруженным людьми, которые от него зависят. "Друзья-приятели" называлось это на его языке. Жене он тоже дал кличку - Мур-мур, окрестил и Адриену на свой лад; так на Дальнем Западе, в Соединенных Штатах метят каленым тавром скот. И вот вдруг что-то в нем надломилось - что именно, он не знал, но им начал овладевать страх. В холле перед окошечком кассы стояла очередь - почти одни женщины. Победительницы конкурсов. Конкурсы - великолепный способ поддерживать у читательниц интерес к журналу. Побольше конкурсов - и публика в ваших руках. Он поднялся по лестнице пешком. Второй этаж, единственный во всем доме, пока еще ему не принадлежит. Он занят импортно-экспортной конторой. Но арендный договор с нею Алену удалось расторгнуть, и через полгода весь дом будет в его распоряжении- тогда он перестроит его. Ему тридцать два года. Кто это спрашивал его про их виллу "Монахиня"? Кто это интересовался, семейный ли образ жизни ведут они с Мур-мур? Никогда они не вели семейного образа жизни! На их вилле - это было переоборудованное Аленом старинное каменное здание, бывшее жилище богатого фермера или средней руки помещика, - каждый уик-энд превращался в подобие вавилонского столпотворения, так что наутро хозяева и гости нередко затруднились бы ответить, в чьей постели или на каком диване они провели ночь. - Привет, Борис. Малецкий посмотрел на него взглядом оценщика, словно прикидывая, крепко ли еще патрон стоит на ногах. - Тут тебя свояк спрашивал по телефону, просил позвонить. - Домой? - Нет. В банк. - Экий надутый кретин! Он любил повторять, что терпеть не может надутых кретинов. Кретины выводили его из себя. - Соедини-ка меня с Французским банком, крольчонок. Да, да, с главной дирекцией, на улице Ла Врийер. Вызови господина Бланше. Вошел с бумагами секретарь редакции Ганьон. - Я помешал? - Отнюдь. Это мне? - Нет. Я хотел посоветоваться с Борисом насчет одной статейки: я не совсем в ней уверен. Алена сейчас это не интересовало. Сегодня среда, 18 октября. Он без труда вспомнил дату, потому что вчера был вторник-17-е. Но все началось вечером, а в этот час он сидел в своем кабинете, где сидит сейчас Борис, потом поехал в типографию на авеню Шатийон, и во всем мире для него существовало и имело значение только одно - очередной номер журнала "Ты". - Господин Бланше у телефона. Он нажал кнопку на аппарате. - Ален слушает. - Я звонил тебе, потому что не знаю, как поступить. Приехал отец Адриены. Он остановился в отеле "Лютеция". Ну, разумеется! Как всякий уважающий себя интеллектуал из провинции или из-за границы! - Он хочет видеть нас обоих. - Обоих? Почему? - У него же было две дочери! Одной больше нет, другая в тюрьме. - Во всяком случае, я пригласил его сегодня вечером к себе на ужин - не можем же мы идти в ресторан. Но я сказал, что окончательно мы договоримся о встрече, когда я созвонюсь с тобой. - Когда он придет? - К восьми. Наступило молчание. - Тело Адриены выдадут завтра. Похороны можно назначить на субботу. О похоронах он забыл. - Хорошо. До вечера. - Ты ее видел? - Да. - Она что-нибудь сказала? - Попросила у меня прощения. - У тебя? - Ты удивлен? Однако это правда. - Что предполагает следователь? - Он держит свое мнение при себе. - А Рабю? - Я не сказал бы, что он в большом восторге. - Он согласился взять на себя защиту? - Сразу же. Как только я с ним заговорил. - До вечера. - До вечера. Он взглянул на Бориса, вполголоса обсуждавшего с Ганьоном сомнительную статью. А что, если пригласить какую-нибудь машинистку или телефонистку - из тех, с кем ему уже случалось переспать, - и закатиться с ней на всю ночь в первую попавшуюся конуру? Нет, людям свойственны предубеждения, и она может отказать. - До скорого. Верней, до завтра. Всего четыре часа. Он зашел в "Колокольчик". - Двойное виски? Пить не хотелось. Он машинально кивнул. - Двойное? Да, крольчишка, разумеется. - Вы ее видели? Бармен знал Мур-мур. Да и как мог не знать - Мур-мур знали все: она неизменно сидела за стойкой справа от мужа, локоть к локтю. - Какой-нибудь час назад. - Очень она угнетена? - Ей не хватает только доброго глотка виски. Бармен не понял, шутит Ален или говорит всерьез. Что, озадачили тебя? Может, даже возмутили? Так тебе и надо! Ошарашивать, шокировать, вызывать возмущение- это вошло у Алена в привычку. Когда-то он делал это нарочно, но за столько лет привык и теперь уже не замечал. - Похоже, дождь скоро перестанет. - А я и не заметил, что он идет. Он еще с четверть часа просидел, облокотясь на стойку бара, потом вышел, сел в машину и поехал по Елисейским полям. Подъезжая к Триумфальной арке, увидел, что небо и впрямь посветлело, теперь оно было отвратительно-желтого, какого-то гнойного цвета. Ален свернул на авеню Ваграм, затем на бульвар Курсель. Но оттуда поехал не налево, к себе, а поставил машину в дальнем конце бульвара Батиньоль. Загорались огни световых реклам, вывески. Площадь Клиши была хорошо знакома ему, он мог бы рассказать, какой она бывает ночью и какой- днем, в любое время суток: в часы "пик", когда становится черной от человеческих толп, изрыгаемых и заглатываемых входами метро, и на рассвете, в шесть утра, когда ее пустынное пространство отдано во власть подметальщиков и бродяг; он знал, как она выглядит зимой, летом, при любой погоде - в солнечный день, под снегом, под дождем. За восемнадцать лет, что Ален смотрел на нее в окно своей комнаты, она намозолила ему глаза до тошноты. Вернее, за семнадцать: первый год жизни не в счет, он не доставал головой до подоконника и, кроме того, не умел ходить. Он свернул в неширокий проход между бистро и обувным магазинчиком. Табличка на двери - сколько он себя помнил, все та же - оповещала: Оскар Пуато Зубной врач-хирург (3-й этаж, направо) Каждый день, возвращаясь сначала из детского сада, потом из начальной школы и, наконец, из лицея, он видел эту табличку и на восьмом году жизни поклялся: будь что будет, но зубным врачом он не станет. Ни за что. Он не решился подняться на лифте, который раза два в неделю непременно портился, так что бедные пассажиры застревали между этажами. Тяжело ступая, он поднимался по лестнице, на которой не было ковровой дорожки, миновал площадку бельэтажа с выходившим на нее кабинетом мозольного оператора, затем на площадку второго этажа, где в каждой комнате ютилось агентство или бюро какого-нибудь жалкого, а то и сомнительного предприятия. incho"'>Все годы, сколько он себя помнит, в доме была по крайней мере одна контора ростовщика. Ростовщики менялись, жили на разных этажах, но не переводились. В нем не всколыхнулось никаких чувств. Детские воспоминания не вызывали у него сентиментальной растроганности. Напротив, Ален ненавидел свое детство и, если бы мог, стер его из памяти, как стирают мел со школьной доски. Он не питал неприязни к матери. Просто она была ему почти таким же чужим человеком, как его тетки, которых он мальчиком видел обычно раз в год, летом, когда отец с матерью отправлялись в гости к родителям, жившим в Дижоне. Деда с материнской стороны звали Жюль Пармерон. Его имя и фамилия красовались на вывеске кондитерской. Тетушки были все одного калибра: приземистые, широкие в кости, с неприветливыми лицами. Улыбались они краешком губ и чуть слащаво. Он вошел в столовую, которая одновременно служила и гостиной. В настоящей же гостиной была устроена приемная, где ожидали своей очереди больные. Он втянул носом знакомый с детства запах, услышал доносившееся из кабинета отца жужжание бормашины. Мать, как всегда, была в переднике, который она поспешно сдергивала с себя, идя открывать дверь посторонним. Ален наклонился - он был намного выше матери - и поцеловал ее сначала в одну щеку, потом в другую. Она не решалась взглянуть ему в глаза. - Я так расстроена, так расстроена!.. - бормотала она, входя в обставленную громоздкой мебелью столовую. "Уж, во всяком случае, не больше, чем я", - чуть не сорвалось у него с губ, но это было бы чересчур непочтительно. - Когда отец утром за завтраком взял газету и увидел, что написано на первой странице, он не смог проглотить больше ни куска. Хорошо еще, что хоть отцу не вырваться сейчас надолго из кабинета; пациенты идут один за другим - по четверти часа на человека. - Прополощите. Сплюньте. Мальчишкой он иногда подслушивал у дверей. - А это больно? - Ну, что вы! Не думайте, тогда и боли не будет. Вот как? Значит, и Алену достаточно просто перестать думать? - Но как это могло случиться, Ален? Такая милая женщина... - Не знаю, мама. - Может быть, это из ревности? - Никогда не замечал, чтобы она ревновала. Мать наконец осмелилась взглянуть на него, робко, словно боясь увидеть, как он изменился. - Я не сказала бы, что у тебя измученный вид. - Нет, я ничего. Ведь всего второй день. - Они к тебе в редакцию пришли сообщить? - Домой. Меня ожидал инспектор и препроводил на набережную Орфевр. - Но ты же ничего не сделал, правда? - Нет, но им надо было меня расспросить. Она открыла буфет, достала початую бутылку вина, рюмку. Это была традиция. Кто бы ни приходил в гости. - А помнишь, Ален? - О чем, мама? На одной из картин были изображены коровы посреди лужайки, огороженной примитивной изгородью. Мутные краски, убогая живопись. - О том, что я постоянно твердила. Но ты считал, что ты умнее всех. Настоящей профессии ты так и не приобрел. Ссылаться на журнал, который она считала чем-то вроде порождения сатаны, было бесполезно, и он смолчал. - Отец ничего не говорит, но я думаю, теперь он раскаивается, что не сумел вовремя взять тебя в ежовые рукавицы. Он тебе во всем потакал, всегда тебя выгораживал. А мне говорил: "Увидишь, он сам найдет свою дорогу". Мать шмыгнула носом, вытерла глаза уголком передника. Ален опустился на стул, обтянутый тисненой кожей. Она осталась стоять. Как всегда. - Что же теперь будет, а? Как ты думаешь? - Суд будет. - И твое имя начнут трепать на всех углах? - Наверно. - Скажи, Ален... Только не лги. Ты ведь знаешь, я сразу же догадываюсь, когда ты говоришь неправду. В этом виноват ты, да? - Что ты имеешь в виду? - У тебя была связь со свояченицей, и когда жена узнала... - Нет, мама. Я тут ни при чем. - Значит, из-за кого-то другого? - Возможно. - Кто-нибудь из знакомых? - Может быть. Она мне не рассказывала. - А тебе не кажется, что она вообще немножко того. Я на твоем месте потребовала бы, чтоб ее осмотрел психиатр. Нет, нет, она мне так нравилась: приятная, мягкая, и к тебе вроде очень привязана. И все же мне всегда казалось: есть в ней что-то странное. - Что именно? - Это объяснить трудно. Понимаешь, она была не такая, как все. Она мне чем-то напоминала мою золовку Гортензию-нет, нет, ты ее никогда не видел, - тот же взгляд, повадка, манера держаться. Гортензия кончила сумасшедшим домом. Мать прислушалась. - Посиди немножко. Пациентка сейчас уйдет. Я скажу отцу. Перед следующим больным он забежит на минутку тебя поцеловать. Мать вышла в переднюю и почти сразу же вернулась. Следом за ней в дверях появился коренастый, плотный человек с седыми волосами ежиком. Но ни обнимать, ни целовать сына он не стал. Отец редко делал это, даже когда Ален был маленьким. Он просто положил руки ему на плечи и посмотрел в глаза. - Трудно? Ален попытался улыбнуться. - Выдержу. - Это было для тебя неожиданностью? - Полнейшей. - Ты видел ее? - Часа два назад в кабинете следователя. - Что она говорит? - Она отказывается отвечать на вопросы. - Стреляла действительно она? - Безусловно. - Что ты сам предполагаешь? - Предпочитаю не доискиваться. - А что муж Адриены? - Он приезжал ко мне вчера вечером. - Что родители? - Отец уже здесь. Я буду с ним сегодня ужинать. - Он порядочный человек... Сваты виделись всего три-четыре раза, но успели проникнуться взаимной симпатией. - Держись, сын, будь мужествен. Пока мы с матерью живы, наш дом - твой дом, ты это знаешь. Ну, мне пора на завод, к станку. "Заводом" он окрестил свой зубоврачебный кабинет. На прощанье он снова похлопал Алена по плечу и пошел к дверям, полы белого халата путались у него в ногах. Почему отец покупает всегда такие длинные халаты? - Видишь. Не сказал тебе ни слова, но он сам не свой. Пуато все такие - не любят показывать свои чувства. Ты малышом никогда не плакал при мне. От красного вина Алена замутило, и он жестом остановил мать, которая уже хотела налить ему вторую рюмку. - Спасибо. Мне пора ехать. - Есть кому о тебе заботиться? - Приходит служанка. - Впрочем, ты всегда предпочитал есть в ресторанах. Они тебе не испортят желудок, эти рестораны? - Пока не жалуюсь. Он встал-голова его пришлась как раз на высоте люстры, - снова наклонился и поцеловал мать в одну щеку, потом в другую. В дверях вдруг обернулся, словно вспомнил о чем-то. - Послушай, мама. Я не могу, конечно, запретить тебе читать газеты. Но ты все-таки не очень верь тому, что там будут писать. Иной раз такого накрутят... Я в этом деле кое-что смыслю. Ну, ладно, как-нибудь на днях загляну. - Будешь держать нас в курсе? - Разумеется. Ален спустился по истоптанной, выщербленной лестнице. Так, одно дело сделано. Это был его долг. За четверть часа, проведенных им у родителей, на улице поднялся туман, он стлался над мокрой мостовой, окружая расплывчатым ореолом огни фонарей и светящихся вывесок. Пробежал мальчишка с пачкой газет. Ален не остановил его: желания узнать, что там пишут, не было. Надо куда-то пойти, где-то убить время. Но где? Люди вокруг него спешили, обгоняя и толкая друг друга, словно впереди была цель, до которой следовало домчаться в считанные минуты. Он стоял на краю тротуара в холодном тумане и курил сигарету. Почему? Почему? Слуга Альбер, одетый, как бармен, в белую куртку, принял у него пальто и провел в гостиную. Бланше, в черном костюме, стоял один посреди комнаты. Должно быть, он ожидал появления тестя, так как при виде Алена в глазах его промелькнуло разочарование. - Я, кажется, первый? Ноги Алена были налиты тяжестью, он чувствовал, что идет, как связанный, - он много выпил после того, как покинул кабинет следователя. Налитые кровью глаза его блестели, и это не укрылось от Бланше. - Присаживайся. Гостиная была огромная, с очень высоким потолком, они стояли как среди пустыни. Старомодная, по-видимому казенная, мебель лишь усиливала ощущение бесприютности. Света громадной хрустальной люстры не хватало, чтобы разогнать темноту, и в углах затаились тени. Свояки смотрели друг на друга, но руки не протягивали. - Он будет с минуты на минуту. К счастью, тесть в самом деле не заставил себя ждать. Раздался звонок, послышались шаги Альбера, стук открываемой двери. Наконец слуга ввел в гостиную человека, не уступавшего ростом Бланше, но сухопарого и слегка сутулого, с тонким, бледным лицом. Костлявыми пальцами он крепко, с какой-то настойчивостью пожал руку Алену. Затем, все так же молча, подошел и протянул руку второму зятю, после чего вдруг закашлялся, прикрыв рот носовым платком. - Не обращайте внимания. Жена лежит больная, с бронхитом. Врач запретил ей ехать. Так оно, пожалуй, и лучше. А я тоже вот подхватил простуду и никак не отделаюсь. - Может быть, пройдем ко мне в кабинет? Кабинет был обставлен мебелью стиля ампир, но выглядел так же казенно, как и гостиная. - Что будете пить, господин Фаж? - Все равно. Немножко портвейна, если у вас найдется. - А ты? - Шотландское виски. Бланше секунду поколебался, потом пожал плечами. Андре Фаж был моложав: на тонко очерченном лице ни единой морщинки, только зачесанные назад волосы густо присыпаны сединой. В нем чувствовался человек уравновешенный и мягкий - словом, типичный интеллигент в общепринятом представлении. Альбер наполнил бокалы. Фаж посмотрел поочередно на Алена и на Бланше и, как бы подытоживая свои мысли, заметил: - Вы попали в скверную переделку, а я потерял обеих дочерей. Я даже не знаю, какую мне больше жаль. Голос его, глухой от сдерживаемого волнения, казалось, проходил сквозь войлок. Он остановил взгляд на Алене. - Вы говорили с ней? Ален так редко виделся с тестем, что держался с ним почти как чужой. - Да, сегодня днем в кабинете у следователя. - И как она? - Я был поражен ее спокойствием, самообладанием, тем, как она одета. Вид у нее был такой, словно она пришла с визитом. - Узнаю Жаклину! Она была такая с самого детства. Еще совсем маленькой, когда у нее случалось какое-нибудь ребячье горе, забьется, бывало, в темный уголок - иной раз даже в стенной шкаф залезала - и сидит там, пока не успокоится и не возьмет себя в руки, а потом выйдет - и как ни в чем не бывало. Он пригубил портвейн и поставил бокал. - Вчера и сегодня я старался не заглядывать в газеты. Теперь я не скоро смогу их читать. - А как вы узнали? - От нашего полицейского комиссара. Он счел своим долгом самолично прийти ко мне и сделал это очень тактично. Жена у меня больна, как я вам говорил. Я просидел возле нее почти всю ночь, мы разговаривали вполголоса, словно это случилось у нас в доме. Он осмотрелся по сторонам. - Где же это произошло? - обратился он к Бланше. - В спальне, вернее, в маленьком будуаре рядом со спальней. - А где дети? - Ужинают с Нана в комнате для игр. - Они знают? - Пока что нет. Я им сказал, что с мамой произошел несчастный случай. Дети! Шестилетний Бобо и трехлетняя крошка Нелли. - Да, это от них не уйдет. - Тело привезут завтра утром. Похороны - в субботу в десять часов. - Церковные? Фаж был неверующим, и дочери его воспитывались в духе атеизма. - Да, я заказал мессу с публичным отпущением грехов. Ален почувствовал себя лишним. Зачем он тут торчит? И тем не менее не сделал попытки уйти: слишком сильно было обаяние личности Фажа. Он всегда испытывал симпатию к тестю, они могли бы стать друзьями. Кстати, Фаж, кажется, защищал диссертацию об отношении Бодлера к своей матери! Ален слушал, не чувствуя желания вступить в разговор. Собеседники были внутренне так несхожи между собой, что вряд ли понимали друг друга. Особенно это относилось к Бланше. Люди с разных планет. А может, это он сам не такой, как все? Но ведь он, как и они, женат, у него ребенок, загородная вилла. И работает он с раннего утра до позднего вечера, а случается, и до ночи. Лампы светили тускло. Или это ему так кажется? Со вчерашнего дня ему всюду темно. Такое чувство, точно ты заперт в сумрачном помещении, а чужие слова доносятся откуда-то издалека. - Ужин подан, сударь. У Альбера появились на руках белые перчатки. Длинный стол, должно быть на двенадцать персон, был сервирован серебром и хрусталем. Посередине возвышалась ваза с цветами. Неужели Бланше еще в состоянии думать о цветах? Или сработал автоматический механизм заведенного в доме порядка, а хозяин тут ни при чем? Они разместились довольно далеко друг от друга. Фаж, сидевший во главе стола, склонился над тарелкой супа. - Вы не знаете, она очень мучилась? - Врач сказал, нет. - Когда она была подростком, я звал ее Спящей Красавицей. Ей не хватало живости, кокетливости, того женственного очарования, которым так щедро наделена Жаклина. Она словно спала наяву и от этого была какая-то вялая. В памяти Алена невольно возник образ Адриены в разные минуты их знакомства и затем связи. Он сравнил свои воспоминания с портретом, нарисованным ее отцом. - Она редко играла в детские игры, могла часами сидеть у окна, глядя на облака. - Тебе не скучно, дочурка? - Мне? Нет, не скучно. - Нас с женой иногда тревожило, что она такая тихая. Мы боялись, не носит ли ее апатия болезненный характер. Но наш врач, доктор Марнье, успокоил нас на этот счет. - Погодите жаловаться, - сказал он. - Когда она проснется, ей удержу не будет. Ваша девочка живет напряженной, очень интенсивной внутренней жизнью. Воцарилось молчание, Бланше воспользовался им, чтобы в свою очередь прочистить горло; правда, кашлял он не так долго, как тесть. Альбер подал рыбное филе. - Потом между сестрами вспыхнуло соперничество, они начали враждовать, хотя мы делали все, чтобы избежать этого. Я думаю, так бывает между детьми во всех семьях. Началось это с того дня, когда Жаклине было разрешено ложиться спать на час позже, чем сестре. Адриена заупрямилась: она тоже не будет спать. Бунт продолжался несколько месяцев. У нее слипались глаза, но она боролась со сном и не засыпала. Кончилось тем, что мы пошли на компромисс: стали укладывать их в одно время, на полчаса раньше, чем полагалось Жаклине, на полчаса позже, чем полагалось Адриене. - Вы несправедливо обошлись с Жаклиной, - заметил Ален. Он сам удивился, что назвал жену Жаклиной, а не Мур-мур, как обычно. - Знаю. Когда имеешь дело с детьми, несправедливость неизбежна. Тринадцати лет Адриена потребовала, чтобы ее одевали точно так же, как сестру, хотя той было уже шестнадцать. Прошло еще два года, и Адриена стала курить. Мы с женой старались проявить максимум терпимости, не делали различия между старшей и младшей. Считали, что, если они открыто взбунтуются против нашей родительской власти, будет хуже. Взгляд его застыл, устремленный в одну точку. Перед ним вдруг предстало настоящее. - Хотя что могло быть хуже того, что случилось теперь? - добавил он упавшим голосом. Он посмотрел на одного зятя, потом на другого. - Я не знаю, кого из вас двоих жалеть больше. Лицо его омрачилось, и он принялся за еду. Теперь за столом слышно было только постукивание вилок по фарфору. Альбер убрал опустевшие тарелки, поставил на стол жаркое из куропаток, налил в бокалы бургундское. - Я ездил посмотреть на нее. Туда, - проговорил Бланше. Туда, то есть в Институт судебно-медицинской экспертизы. Алену случалось там бывать. Металлические шкафы с ящиками, похожие на стеллажи для картотеки, только в ящиках трупы. - Нет, я не мог бы, - пробормотал отец. Может, все это не на самом деле? Может, это во сне? Уж не сцена ли это из какого-то спектакля: три актера в убийственно медленном темпе играют свои роли, то и дело перемежая реплики невыносимо долгими паузами. Ален едва удерживался, чтобы не вскочить, не закричать, не замахать руками. Надо немедленно что-то сделать, - хватить, скажем, тарелку об пол, только бы очнуться от этого бреда, вернуться к жизни. Собственно, они говорили о разных существах. Фаж - о двух своих малышках, девочках, подростках. О своих двух дочерях. - Когда-то я мечтал, что у моих детей не будет от меня тайн, я хотел быть их наперсником, другом, который может быть им полезен. Он задумался, повернулся к Бланше. - Адриена была с вами откровенна? - Н-нет. Не слишком. Она не испытывала потребности в душевных излияниях. - Ас вашими друзьями? - Она была хорошей хозяйкой, хотя всегда держалась в тени. Мы почти не замечали ее присутствия. - Вот видите! Она осталась прежней. Она жила в своем внутреннем мире, бессильная открыть его кому бы то ни было. А Жаклина, Ален? Ален молчал, не зная, что ответить. Он боялся причинить боль этому человеку, принявшему с такой целомудренной кротостью удар, нанесенный ему судьбой. - Мур-мур... Так я ее звал... - Да, знаю. - Мур-мур очень дорожила своей независимостью, оттого и журналистику не захотела бросить. Работа была той сферой ее бытия, куда доступ для меня был закрыт. Она никогда не обращалась ко мне за помощью или советом. Какую-то часть суток всецело отдавала своим делам. Этими часами она распоряжалась полновластно, но в остальное время не отходила от меня ни на шаг. - То, что вы рассказываете, очень любопытно. Я словно сейчас вижу, как она пристроилась на кресле у меня в кабинете и учит уроки. Входила она всегда так бесшумно, что я каждый раз вздрагивал от неожиданности, когда, подняв голову, обнаруживал ее сидящей напротив меня. - Пришла поговорить? - Нет. - Ты уверена, что ничего не собиралась мне сказать? Она отрицательно качала головой. Ей достаточно было сидеть у меня в кабинете - вот и все. И я опять принимался за работу. Когда она сообщила нам, что решила продолжать образование в Париже, я понял: она не хочет учиться в Эксе, потому что тут она всегда будет профессорской дочкой. Неправда! Просто Мур-мур решила по-своему устроить свою жизнь. - Разумеется, Адриена и здесь не захотела отстать. Так мы с женой оказались одни, как раз тогда, когда надеялись, что дочери станут утешением нашей старости. Он опять перевел взгляд с одного зятя на другого. - Но они предпочли вас. Что было на десерт, Ален не заметил. Они поднялись из-за стола и вместе с хозяином проследовали в кабинет, где им предложили гаванские сигары. - Кофе будете пить? Ален не решался покоситься на свои часы. Маятник стоячих часов в стиле ампир был остановлен. - Я никогда не вмешивался в их дела. Не требовал, чтобы они писали мне чаще, подробней. Скажите, они встречались после замужества? Ален и Бланше вопросительно переглянулись. - Жаклина иногда приезжала к нам вместе с Аленом, - сказал Бланше. - Но нечасто. - В среднем, раза два в год, - уточнил Ален. Свояку почудился в его словах упрек. - Мы всегда были вам рады, ты это знаешь. - И у вас, и у нас хватало своих дел. - Они перезванивались. Думаю, что даже время от времени встречались где-нибудь в городе, чтобы выпить вместе чашку чая. Ален мог бы поклясться, что за все семь лет они вряд ли встретились в городе больше двух раз. - Мы виделись в театрах, в ресторанах. Фаж опять перевел взгляд с одного на другого, но по его глазам нельзя было догадаться, о чем он думает. - Уик-энды вы проводили у себя на вилле, Ален? - Иной раз и часть недели тоже. - Как поживает Патрик? - Стал совсем взрослым. - Он знаком со своим двоюродным братом и сестрой? - Да, они видались. Фаж не спросил, сколько раз, и хорошо сделал. Должно быть, и он чувствовал себя здесь не в своей тарелке: слишком уж все в этом доме походило на театральную декорацию и слишком уж трудно было судить по его обстановке, чем наполнена повседневная жизнь его обитателей. Внезапно, безо всякого перехода он вернулся к главному: - Значит, она так и не сказала - почему? Ален отрицательно покачал головой. - И никто из вас не догадывается? Ответом было молчание, еще более глубокое, чем после первого вопроса. - Возможно, Жаклина все-таки заговорит? - Сомневаюсь, - вздохнул Ален. - Как вы полагаете, свидание мне разрешат? - Безусловно. Обратитесь к следователю Бените. Он очень приличный человек. - Как знать, быть может, мне она откроется? Но он сам сомневался в этом и только грустно улыбнулся. Он был очень бледен, губы казались бескровными, и потому несмотря на свой рост он выглядел немощным. - По правде говоря, мне думается, что я ее понял. Он снова посмотрел на них-сначала на одного, потом на другого. Алену почудилось, что во взгляде, адресованном ему, было больше симпатии, - на Бланше тесть посмотрел более холодно. Но кроме симпатии было еще любопытство, а быть может, и подозрение. - Что ж, так оно, возможно, лучше, - закончил он, вздохнув. Сигару взял только сам Бланше-от ее приторного, тяжелого аромата в комнате стало душно. Ален приканчивал не то четвертую, не то пятую сигарету. Фаж не курил. Достав из кармана коробочку, он положил в рот таблетку. - Велеть принести вам стакан воды? - Не беспокойтесь. Я привык. Это антиспазматическое. Ничего страшного. Разговор иссяк. Бланше открыл шкаф, служивший баром. - Что бы такого вам предложить? У меня есть бутылка старого арманьяка... - Нет, благодарю. - Спасибо, не хочется. Отказ, видимо, сильно задел Бланше: на секунду он даже замер в каком-то остолбенении, большой, рыхлый, похожий на разобиженного толстого мальчика. - Простите, - придя в себя, обратился он к Фажу, - что я не предложил вам с самого начала. Быть может, у меня вам будет лучше, чем в отеле? У нас есть комната для гостей. - Благодарю, но я привык к "Лютеции" - я останавливаюсь там уже не первый год. Я познакомился с этой гостиницей еще студентом, в дни моих первых приездов в Париж. Ее постояльцами были чуть ли не все мои товарищи и профессора. Только вот внешне - она с тех пор подалась так же, как я. Он встал, и его худое тело распрямилось, словно аккордеон. - Мне пора. Я признателен вам обоим. Все то же непроницаемое выражение лица. О чем он думает? Он их почти не расспрашивал. И возможно, не только потому, что боится быть нескромным. - Я тоже еду, - заявил Ален. - Может, побудешь еще немного? Уж не хочет ли Бланше ему что-то сообщить? Нет, наверно, боится, как бы Ален наедине с тестем не сболтнул лишнего. - Мне завтра рано вставать. Альбер подал им пальто. - Гроб будет установлен в гостиной. Двери были уже распахнуты, и комната казалась огромной. Тесть, наверно, заранее представляет себе черные драпировки, одинокий гроб на траурном постаменте и горящие вокруг него высокие свечи. - Благодарю, Ролан. - Спокойной ночи, господин Фаж. Спускаясь по лестнице, Ален учтиво держался позади тестя. Потом под ногами у них заскрипел гравий - они шли по тупичку, обрамленному черными, как антрацит, деревьями. С ветвей капала вода. - До свиданья, Ален. - Я на машине. Может быть, подвезти вас? - Благодарю. Я лучше пройдусь пешком. Фаж посмотрел на пустынный, все еще поблескивающий от дождя асфальт и, как бы обращаясь к самому себе, выдохнул: - Мне нужно побыть одному. Алену вдруг стало зябко. Он поспешно пожал протянутую ему костлявую руку и бросился в машину. Еще один камень на сердце. Хороший урок ему преподали, и он чувствовал себя провинившимся школьником. Ему бы тоже не мешало побыть одному, но не хватало мужества. Он вел машину вперед с одной мыслью - заехать в бар, чтобы вокруг были люди, не важно кто, но люди. Те, кому он небрежно бросал: - Привет, кролики! Ему тут же освободят местечко, официант склонится к нему: - Двойное, господин Ален? Ему было стыдно. Он ничего не мог с собой поделать. Зазвенел звонок - далеко-далеко и совсем близко; потом стало тихо, и опять-трезвон. Кто-то ему сигналит. Кто бы это мог ему сигналить? Он не в состоянии пошевелиться, его засунули в темную, тесную трубу. Дико болит голова: наверно, ударили чем-то тупым. Это продолжалось долго. Наконец Ален сообразил, что лежит у себя на кровати. Он встал, и его шатнуло. Ha подушке рядом лохматилась рыжеволосая голова. Он стоял совсем голый. Теперь до него дошло, что звонит звонок в передней. Он поискал глазами халат, обнаружил его на полу и стал надевать, не попадая в рукава. Выйдя в гостиную, он взглянул в окно. Над Парижем брезжил рассвет, окаймляя узенькой желтой полоской темное море крыш. Звонок загремел опять, но Ален уже открывал дверь. Перед ним стояла незнакомая молодая женщина. - Привратница, конечно, меня предупреждала... - О чем? - Что придется долго звонить. Лучше будет, если вы мне дадите ключ. Он не мог взять в толк, о чем идет речь. Голова раскалывалась. Он одурело смотрел на маленькую толстушку. Она встретила его взгляд не робея, мало того- еле удерживаясь от смеха. - Сразу заметно, не очень-то вы рано улеглись, - заключила она. Она сняла свое грубошерстное синее пальто. Он не решался спросить, кто она такая. - Разве привратница не сказала вам про меня? Ему казалось, что прошла целая вечность с тех пор, как он видел привратницу последний раз. - Я ваша новая приходящая. Меня зовут Минна. Она положила на стол пакет, завернутый в шелковистую бумагу. - Если не ошибаюсь, вас надо разбудить в восемь и подать кофе с рогаликами. Кофе вы пьете много? Где у вас кухня? - Она очень тесная. Сюда. - А пылесос? - В стенном шкафу. - Вы снова ляжете? - Да, попытаюсь уснуть. - Разбудить вас ровно в восемь? - Не знаю. Нет. Я вас позову. Акцент выдавал в ней уроженку Брюсселя. Алену даже захотелось спросить, не фламандка ли она, но нет, это чересчур сложно. - Делайте, что найдете нужным. Он вернулся в спальню, притворил дверь, уставился, хмуря брови, на рыжую голову, но выяснение этого вопроса тоже отложил на потом. Поскорей две таблетки аспирина. Он разжевал их, помня объяснение врача: через слизистую оболочку рта лекарство всасывается быстрее, чем через желудок. И запил таблетки водой из-под крана. За дверью висела его пижама. Увидев ее, он скинул халат и переоделся. Сколько Ален ни силился, он ничего не мог припомнить. За всю жизнь такое случалось с ним всего раза два-три, не больше. Ванна была наполнена мыльной водой. Кто принимал ванну? Он сам или рыжеволосая незнакомка? Он ужинал у этого кретина Бланше. Бр-р-р! Вспомнить жутко! Вероятно, ушел, хлопнув дверью? Нет... нет... Он вдруг увидел, как стоит на тротуаре рядом с Фажем. Отличный дядя! Такому всю душу открыть можно. Да, конечно. Люди считают, что ему, Алену, все трын-трава - он ведь циник, и все же, не будь Фаж его тестем... Перед глазами у него снова возникла фигура Фажа в длинном сером пальто, удалявшаяся, растворяясь, во мраке ночной улицы. Потом Ален пил. Неподалеку. В каком-то незнакомом первом попавшемся кафе. Обычно он в такие никогда не заглядывал. Несколько завсегдатаев - с виду чиновники - играли в карты. Они с удивлением поглядывали на него. Ему было все равно. Вероятно, его узнали по фотографиям в газетах. - Двойное! - Двойное? Что именно? - Образования не хватает? Хозяин и бровью не повел. - Если вы хотите, чтобы я налил вам из первой попавшейся бутылки... - Виски. - Так бы сразу и сказали. "Перье" <Название минеральной воды типа нарзана>? - "Перье" я у вас не просил. Ален набивался на скандал. Ему надо было сорвать на ком-нибудь сердце. - Вода у вас, а не виски. - А вы когда-нибудь в жизни пили воду? Нет, здесь он явно ни на кого не способен произвести впечатление. - И все-таки это не виски, а вода из-под крана. Одной стопки ему показалось мало. Он выпил три или четыре. И когда двинулся к выходу, все смотрели ему вслед. Он оглянулся - нарочно, назло. Ну и кретины! Серийного выпуска по образцу Бланше, только на несколько ступенек ниже. Он показал им язык. Потом долго не мог отыскать свою машину. Красную, а то какую же. Желтая - это машина Мур-мур. Она в гараже. Жене она теперь не скоро понадобится. Он попробовал представить себе жену и свояченицу девочками, это показалось ему забавным и даже чуточку непристойным. В каком месте он пересек Сену? Он вспомнил, как ехал по мосту, луна выглянула между облаков, расплескав дрожащий блеск по воде. Он ехал разыскивать своих друзей-приятелей. Он знал наперечет все кафе и бары, где их можно найти. Кого именно-не все ли равно. У кого на свете больше приятелей, чем у него? Не надо было жениться. Одно из двух: либо ты женишься, либо ты... - Как никого? - Я их сегодня не видел, господин Ален. Двойное? - Ладно, крольчишка, наливай. Почему бы и не выпить? Больше ему ничего не остается. Никому он не нужен. Даже в редакции сегодня прекрасно обходились без него. Борис великолепно справлялся сам. Занятная личность этот Борис. Кругом, куда ни плюнь, сплошь занятные личности. - Прощай, Поль. - Спокойной ночи, господин Ален. Это, кажется, было в кафе "У Жермены", на улице Понтье. Оттуда... Он принял третью таблетку аспирина, почистил зубы, прополоскал рот, чтобы избавиться от противного вкуса. Умылся холодной водой, причесал волосы. До чего же мерзкая рожа! Просто противно. Потом он еще куда-то заезжал. Куда? Все как сквозь землю провалились. За целую ночь он не встретил никого из своей компании. Куда они подевались? Может, нарочно, чтобы случайно не встретиться с ним? Боятся, как бы их не увидели вместе? Он вернулся в спальню, подобрал с ковра узенькие дамские трусики и бюстгальтер, положил их на стул, приподнял одеяло. Лицо было незнакомое, совсем юное, во сне оно хранило выражение чистоты и невинности. Губы вытянуты вперед, как у надувшейся маленькой девочки. Кто она такая? Как очутилась здесь? Ален покачнулся и подумал, не лучше ли снова лечь и уснуть. Набрякшие веки отяжелели - мерзкое ощущение. Он вернулся в гостиную. Минна уже начала уборку. Она сняла с себя платье и переоделась в нейлоновый халатик, довольно прозрачный, во всяком случае, сквозь ткань густо чернели подмышки. - Как вас зовут? - Минна. Я уже вам говорила. Почему ее все время разбирает смех? Может, она ненормальная? - Хорошо, Минна. Сварите мне кофе, только покрепче. - Да, сегодня оно вам не помешает. Он не обиделся. Она пошла на кухню, а он, глядя на ее колышущиеся бедра, подумал, что как-нибудь непременно займется ею. У него еще ни разу в жизни не было любовного приключения со служанкой. Почему-то служанками у них всегда бывали женщины немолодые, ему припоминались поблекшие, неулыбчивые, горестные лица. Вероятно, у этих созданий в прошлом были одни несчастья, и за это они злились на весь мир. Желтая полоска на небе стала шире, а желтизна засветилась. Дождь давно перестал. За последние дни такой видимости по утрам не было - Ален даже различал вдали башни собора Парижской Богоматери. Кажется, ему кто-то должен позвонить, - всплыла обрывочная одинокая мысль. Да, ему должны звонить. И по важному делу. Он дал слово, что никуда не уйдет, пока не дождется звонка. Из кухни знакомо и уютно запахло кофе. Минна, конечно, не догадается, что он пьет кофе из большой синей чашки - сколько магазинов он обошел, прежде чем нашел чашку, куда влезало в три раза больше, чем в обычную кофейную. Он направился в кухню. По взгляду Минны он понял, что она сочла его появление лишь предлогом. На ее лице не отразилось ни смущения, ни испуга. Она ждала, стоя к нему спиной. Он открыл дверцу стенного шкафа. - Моя чашка - вот. По утрам я пью только из нее. - Хорошо, месье. Она снова чуть не прыснула. В чем дело? Что ей наплели про него? Ей наверняка что-то про него наговорили. Про него теперь говорят все - тысячи, десятки тысяч людей. - Сейчас подам. Когда она вошла, он гасил в пепельнице сигарету. Вкус у табака был отвратительный. - Нынче ночью вам небось и поспать-то не пришлось по-настоящему? Он кивнул, подтверждая ее предложение. - Она-то, наверно, еще не проснулась? - А откуда вы знаете, что у меня в спальне кто-то есть? Она прошла в угол и подняла с пола оранжевую атласную туфлю на высоченном каблуке-гвоздике. - Их же должно быть две? Разве не так? - Гипотеза весьма правдоподобная. Она фыркнула. - Вот умора! - Умора? Что умора? - Так, ничего. Все. Вы смешной. Он обжегся своим кофе. - Сколько вам лет? - Двадцать два. - Давно в Париже? - Пока только полгода. Он не осмелился спросить, чем она эти полгода занималась. Он недоумевал, зачем ей понадобилось идти в прислуги. - Мне правильно сказали, что вам нужна приходящая и только на утренние часы, да? Он пожал плечами. - Мне все равно. А вам? - Я ищу места, чтобы на весь день. - Пожалуйста. - А платить тоже будете вдвойне? Кофе немного поостыл, и он начал пить маленькими глотками. Сначала его чуть не вырвало, потом тошнота прошла. - А ваша дама не рассердится? - Вот уж чего не знаю, так не знаю. - Вы ее сейчас пойдете будить? - Наверно. Так, наверно, будет лучше. - Тогда я заварю еще кофе. Через минуту будет готов. Вы меня позовете. Он снова проводил взглядом ее вертлявый зад и вошел в спальню. Притворив за собой дверь, приблизился к постели и потянул за край простыни. Рыжеволосая открыла один глаз, зеленовато-голубой, медленно оглядевший его с ног до головы. На лице Алена глаз задержался. - Хэлло, Ален, - проговорила неизвестная глуховатым голосом, продолжая лежать все так же неподвижно. Она хоть что-то помнила. Значит, если и была пьяна, все же не так, как он. - Который час? - Не знаю. Это не важно. Теперь на него смотрели оба глаза. Она сбросила простыню, открыв небольшие упругие груди с розовыми, едва выступающими сосками. - Как ты себя чувствуешь? - Скверно! - Сам виноват. Она говорила с чуть заметным английским акцентом, и он поинтересовался: - Ты англичанка? - По матери. - Как тебя звать? - Забыл? Бесси... - А где мы встретились? Он опустился на край кровати. - Кофе у тебя, случайно, в доме не водится? Он с трудом поднялся, с трудом дошел до гостиной, потом до кухни. - Минна, вы оказались правы. Она просит кофе. - Сейчас принесу. И рогалики подать? Привратница сказала, чтобы я обязательно купила вам рогаликов. - Раз принесли, давайте. Он вернулся в спальню. Измятая постель была пуста. Бесси, совершенно нагая, вышла из ванной и снова улеглась, прикрыв простыней ноги до колен. - Чья это зубная щетка, слева от зеркала? - Если зеленая, то жены. - Твоей жены? Той самой, что... -- Да. Моей жены, той самой, что. В дверь постучали. Бесси не шелохнулась. Вошла Минна с подносом в руках. - Куда поставить? - Дайте сюда. Они посмотрели друг на друга с любопытством, но безо всякого чувства неловкости. - Она давно у тебя? - спросила Бесси, когда служанка вышла. - С сегодняшнего дня. Я увидел ее в первый раз полчаса назад, выйдя открыть дверь на ее звонок. Она жадно пила кофе. - Ты, кажется, о чем-то меня спрашивал? - Да. Где мы встретились? - В кафе "Погремушка". - На улице Нотр-Дам-де-Лоретт? Чудно. Я там никогда не бываю. - Ты кого-то искал. - Кого? - Ты не сказал. Только все твердил, что тебе очень важно разыскать его. - А кем ты у них там? Такси-гёрл? - Нет, я танцовщица. Вчера я была не одна. - Кто с тобой был? - Два твоих приятеля. Одного зовут Боб... - Демари? - По-моему, да. Он писатель. Ага, значит, Демари. Два года назад он получил премию Ренодо и теперь сотрудничал в журнале "Ты". - А второй кто? - Погоди. Фотограф какой-то. Несчастный такой, больной, что ли. Голова еще у него чуть набок. - Жюльен Бур? - Может, и так, не помню. - В измятом костюме? - Ага. Бур всегда ходил в измятом костюме, и лицо у него казалось перекошенным, возможно оттого, что он держал голову набок. Занятный тип этот Бур. Лучшие фото в журнале принадлежат ему. В своих снимках он умеет подать наготу так, что никому и в голову не придет говорить о непристойности. Пусть этим занимаются другие журналы - "Ты" стремится войти в доверие к людям. В его фотографиях должны узнавать себя самые обыкновенные девушки и женщины. Скажем, изображена на снимке спящая девушка, она лежит чуть небрежно, рубашка соскользнула с плеча, видна грудь. Но, заметьте, только одна, как своего рода ценность, одна из величайших ценностей, подаренных природой человечеству. Идеи поставлял своим сотрудникам Ален. - Тексты должны производить такое впечатление, будто это письма наших читательниц. Никаких изысков. На фото-если комната, то такая, в каких живет большинство читателей. Если женское лицо, то без излишней косметики: ни накладных ресниц, ни ярко накрашенных полуоткрытых губ, за которыми поблескивают ослепительные зубы. Идея журнала осенила его как-то днем, в квартирке на улице Лоншан, когда он глядел на одевавшуюся свояченицу. В то время он еще занимался журналистикой - поставлял заметки о театральной жизни, об артистах кабаре, высидел несколько песенок. Тогда же родилось и название. - А ты вот... ты... - произнес он вполголоса. - Что я? Не такая, как все? В том-то и дело, что она была совершенно такая, как все. - Мне пришла в голову одна мысль. Основать журнал. В следующий раз расскажу. Он сам возился с макетом будущего издания, сам написал все тексты. С Буром он еще не был знаком, и пришлось немало поучиться, прежде чем он добился от журнальных фотографов того, что ему было нужно. - Да нет, старик. Какая же это невинная девушка! - А ты попробуй уговори невинную девушку показать тебе голый зад! Знакомый владелец типографии предоставил ему кредит. Люзен, впоследствии ставший у него агентом по рекламе, разыскал свободную квартиру на пятом этаже дома на улице Мариньяно. - О чем ты задумался? - спросила Бесси, жуя рогалик. - А у меня вид, будто я о чем-то думаю? Скажи, что я там вытворял? - Все распространялся про какого-то парня - вот, мол, у кого голова. - А как его зовут, я не говорил? - Ты упомянул, что ужинал с ним. - С тестем, что ли? - Может быть, не знаю. Ты все хотел ему рассказать что-то очень важное. Твердил, что важно все, абсолютно все. А потом усадил меня рядом с собой и стал лапать. - А кавалеры твои не возражали? - Фотограф, видно, разозлился. Ты опрокинул свое виски, и он упрекнул тебя, что ты слишком много пьешь. А ты ему: "Заткнись, не то я тебя так по морде съезжу, своих не узнаешь". И обругал его чудно как-то, я такого ругательства никогда не слыхала. Постой. Да, вспомнила. Ты ему крикнул: "Присосок вонючий!" Я уж думала - подеретесь. Но прибежал официант, и фотограф сразу ушел. - А Демари? - Посидел еще минут пять и тоже распрощался. - Ну и что потом? - Ты велел подать большую бутылку шампанского. Заявил, что вообще- то шампанское - дерьмо, но в честь такого дня полагается пить шампанское. И почти всю бутылку выдул сам. А я бокала три-четыре. - Тоже надралась? - Немножко. В самый раз. - А машину кто вел? Я? - Нет, хозяин кабаре помешал тебе. Вы стояли на тротуаре и спорили- долго. Потом тебе надоело, и мы поехали на такси. - Она выпила кофе, и он взял у нее поднос. - А у нас с тобой что-нибудь было? - Не помнишь? - Нет. - Я почти спала. А ты был как бешеный. Орал на меня: "Шевелись, черт тебя подери! Шевелись, дрянь ты этакая!" До того рассвирепел, что влепил мне пару затрещин. И все орешь: "Шевелись, стерва!" И надо же, подействовало! Она рассмеялась, глядя на него блестящими глазами. - А ванну кто принимал? - Оба. - Что, вместе? - Ну да. Уперся: вдвоем и вдвоем. А после ванной пошел еще себе виски налил. Неужели ты уже выспался? - Голова кружится. Какой-то я весь разбитый. - Прими таблетку аспирина. - Уже принял три. - Звонили тебе по телефону? - Нет. Не знаю даже, кто мне должен звонить. - Ты раз десять вспоминал про этот звонок и каждый раз хмурился. Он машинально поглаживал ее по бедру. На этой кровати никогда не спала ни одна женщина, кроме Мур-мур. А Мур-мур спала на ней всего две ночи назад. Какой сегодня день? Наверно, он все-таки нехорошо поступил, что привел ее сюда. Ладно, это он обдумает после. Глаза у него слипались. Он снова лег в постель. Ему сразу стало легче. За стеной слышалось слабое гудение пылесоса. Его рука протянулась, нащупала бедро Бесси. Кожа у нее была такая же белая и нежная, как у Адриены. Но думать о жене и, свояченице теперь не хотелось. Раза два-три ему показалось, что он уже засыпает, но потом он сознавал, что не спит, что лишь задремал на минуту. В мире много странного, много всякой мути, ну и пусть, но мир существует. Вот слышно даже далекое рычание автобусов и время от времени - визг тормозов. Он изогнулся, вывернулся, стягивая с себя пижаму, скомкал ее и бросил поверх простыней, в изножие кровати. Он почувствовал, как Бесси прижалась к нему всем своим жарким телом. Он не шевелился. Он боялся очнуться от внезапного ощущения блаженства, но пальцы ее с острыми ноготками повели его за собой, и он нырнул в нее. На этот раз он тотчас сообразил, что звонит телефон, и проснулся мгновенно. Протягивая руку к трубке, кинул взгляд на часы. Они показывали одиннадцать. - Алло! Ален Пуато слушает. - Говорит Рабю. Я звонил к вам в редакцию. Я еще в тюрьме Птит- Рокетт. Сейчас еду к себе. Неплохо, если бы вы через полчасика могли быть у меня. - Что-нибудь новое? - Смотря что считать новым. Вы мне нужны. - Хорошо, буду. Возможно, немного опоздаю. - Особенно не задерживайтесь. У меня после вас еще одна встреча. А в два часа я выступаю в суде. Ален спрыгнул с кровати, встал под душ. Он еще мылся, когда в ванную вошла Бесси. Накинув на плечи мохнатый купальный халат, он взялся за бритву. - Ты надолго? - Не могу сказать. Скорей всего на целый день. - А мне что делать? - Что хочешь. - Можно, я еще посплю. - Пожалуйста. - Мне вечером быть здесь? - Нет. Сегодня не надо. - А когда надо? - Там видно будет. Оставь свой телефон. Денег дать? - Я пошла с тобой не из-за денег. - Я не спрашиваю, из-за чего ты пошла. Мне все равно. Нужны тебе деньги? - Нет. - Хорошо. Налей мне виски. В гостиной стоит шкафчик, который служит баром. - Когда мы вернулись ночью, я обратила на него внимание. Можно выйти туда в таком виде? Он пожал плечами. Минут через пять он уже натягивал брюки. Разбавив виски водой, выпил стакан с маху, как пьют неприятное лекарство. Внезапно вспомнил, что сегодня у него нет машины. Придется потом заехать за ней на улицу Нотр-Дам-де-Лоретт. - Ты уж меня извини, крольчонок. Тут дело серьезное. - Догадываюсь. А кто это? - Адвокат. - Твоей жены? Он вышел в гостиную. - Значит, вы нанимаете меня на полный день? - Да, мы же договорились. Ваш ключ в кухне на столе. К восьми утра готовить кофе с рогаликами, будить-в восемь. Он мчался по лестнице, перепрыгивая через три-четыре ступеньки, на углу поймал такси. - Бульвар Сен-Жермен, сто шестнадцать. Кажется, так. Верно, дом 116, он ничего не перепутал. Вспомнив, что Рабю живет на четвертом этаже, Ален вошел в лифт. Звонок. Открыла очкастая секретарша. Должно быть, узнала его. - Сюда. Подождите, пожалуйста, минутку. Мэтр Рабю говорит по телефону. Справа - двухстворчатая дверь; налево - коридор, куда выходят рабочие комнаты. Стрекот пишущих машинок. В коридоре то и дело появляются стажеры - их у Рабю всегда много, - делают вид, что прогуливаются, а сами краешком глаза косят на него, Алена. Дверь открылась. - Заходите, старина. Я целый час беседовал с вашей женой. - Она наконец решилась заговорить? - Не совсем в том смысле, как мы этого ожидали. О непосредственных мотивах преступления она так ничего и не сказала. Как, впрочем, и о многом другом. Но она меня не прогнала, а это уже некоторый прогресс. Знаете ли вы, что ваша жена очень умная женщина? - Да, мне об этом уже не раз говорили. Он не добавил, что, на его вкус, ум отнюдь не принадлежит к числу наиболее ценных женских достоинств. - Такую твердость характера и воли нечасто встретишь. Сегодня она в тюрьме второй день. Ей дали крохотную одиночку. Сначала ее хотели поместить вместе с другой заключенной, но она отказалась. Возможно, теперь передумает. - Ее переодели в арестантское платье? - Подследственные носят свое. Работать ее пока что не заставляют. От свиданья с вами она отказалась наотрез. В этом пункте она непоколебима. И все это очень спокойно, без рисовки. Она тотчас дает вам почувствовать: раз она что-то решила, бесполезно ее переубеждать. "Передайте ему, - сказала она мне, - что я не хочу его видеть. Если мы и встретимся, то лишь на суде, но там это неизбежно, и, кроме того, мы будем далеко друг от друга". Так она мне сказала, слово в слово. Я пытался объяснить ей, в каком тяжелом состоянии вы находитесь, но она спокойно возразила: "Он никогда не нуждался во мне. Ему необходимы просто люди, не важно кто, лишь бы кто-то был под боком". Ален был настолько ошеломлен, что пропустил последующие фразы адвоката мимо ушей. "...Ему необходимы просто люди, не важно кто..." Это была правда. Он всегда испытывал потребность в том, чтобы вокруг толкались приятели, сотрудники. Стоило ему остаться одному, как им овладевала тревога, смутная, тягостная. Его томило ощущение грозящей неизвестно откуда опасности. Вот почему прошлой ночью, несмотря на опьянение, он привел к себе эту девку. Что будет с ним сегодня вечером? А завтра? Он вдруг увидел себя бесприютно слоняющимся по своей квартире, которая некогда служила мастерской художнику, один на один с ночным Парижем. - Днем к ней придет на свидание отец. На это она согласилась сразу же. "Мне жаль отца! - сказала она. - Для него-да, для него это действительно крушение всей жизни". Я сообщил ей, что ее мать больна, но это известие ее не огорчило, она даже не поинтересовалась, что с матерью. Я пытался завести с ней разговор о ее защите на суде. Нельзя же в самом деле допустить, чтобы ее приговорили к двадцати годам, а то и к пожизненному заключению. Мотивировка преступления должна вызвать у присяжных сочувствие к подсудимой. Я вижу лишь одну возможность - убийство на почве ревности. Но вы в этом случае отпадаете. - Почему? - Вы мне сами сказали: вот уже почти год, как вы со свояченицей не встречались. Слишком запоздалая ревность - в нее никто не поверит. Не думайте, что полиция сидит сложа руки. Не позже чем сегодня вечером детективы обнаружат, а скорей всего уже обнаружили, меблированную квартиру, которая служила местом встреч. И в ваших же интересах во что бы то ни стало выяснить, кто этот человек, вставший между сестрами. Он взглянул на Алена, который вдруг побледнел. - Это непременно нужно? - Мне кажется, я вам уже все объяснил. Не стану уверять, что тут нет для вас ничего неприятного, но либо мы все болваны, либо надо считать, что такой человек был. Постарайтесь припомнить, не замечали ли вы в поведении вашей жены в последние месяцы чего-нибудь необычного. Ален вдруг почувствовал, как кровь, секунду назад отхлынувшая от его лица, горячей волной заливает ему щеки, лоб, уши. Как он раньше об этом не подумал? Вопрос Рабю, покоробивший его своей грубостью, освежил в его памяти прошлое - возможно, помогло этому и то, что произошло в минувшую ночь между ним и Бесси. На протяжении всех лет их совместной жизни Мур-мур никогда не тяготилась супружескими обязанностями. Они даже придумали особую игру, которая была их секретом. Мур-мур читала, смотрела телевизор или писала статью. Внезапно полушепотом он обращался к ней: - Посмотри на меня, Мур-мур. Она оборачивалась к нему, все еще занятая своими мыслями, потом, рассмеявшись, произносила: - Ах, вот оно что! Ладно, хватит на сегодня. И какими это флюидами ты умудряешься на меня действовать? Однако последнее лето не раз случалось так, что она смущенно отговаривалась: - Прости, но только не сегодня. Не знаю, что со мной. Что-то я устала. - Я тебя не узнаю. - Может, это старость? Рабю наблюдал за ним. - Ну как? - Думаю, что вы правы. - Приятного, конечно, мало, но придется вывернуть все это перед судом. Вы же хотите, чтобы ее оправдали, так? - Да, безусловно. - Даже если она не вернется к вам? - Судя по заявлению, которое она вам сегодня сделала, она не намерена больше жить со мной. - Вы ее еще любите? - Полагаю, что да. - Полиция, несомненно, уже подумала о наличии неизвестного нам человека. Возможно, она выяснит, кто это. Но, по-моему, у вас все же преимущество перед детективами: не исключено, что речь идет о ком-то, кого вы хорошо знаете. Рабю почувствовал, что собеседнику стало не по себе. - Что с вами? - Не обращайте внимания. Вчера мне пришлось ужинать у зятя, а потом я напился до бесчувствия. Не важно. Я вас слушаю. - И затем она сказала нечто такое, что глубоко поразило меня. Я запретил ей повторять это кому бы то ни было. Я заговорил с ней о вашем сыне, Патрике. Советовал подумать о нем, о его будущем. И знаете, что она мне ответила, и притом как-то сухо, даже черство? "Материнские чувства всегда были мне чужды". Это действительно так? Ален задумался, восстанавливая в памяти прошлое. Когда родился Патрик, они были небогаты. Он появился на свет еще до того, как Алена осенила мысль о журнале. Поначалу Мур-мур все свое время отдавала ребенку, и ее материнское усердие граничило с педантизмом. Это была та же старательность и аккуратность, с какими она печатала на машинке свои статьи, переписывая заново целую страницу, если на ней оказывалась ошибка. Так они прожили в Париже около двух лет: он, она и малыш. Потом взяли няню, и Мур-мур опять с головой ушла в работу. А по вечерам приезжала, куда он ей назначал - в кафе, в рестораны, - и домой они возвращались поздно. Ей никогда не приходило в голову зайти перед сном взглянуть на спящего ребенка. Обычно Ален это делал один. Вскоре они купили и перестроили "Монахиню", где теперь проводили уик-энды. Но Мур-мур и приезжала-то туда главным образом потому, что это позволяло ей больше поработать. - Да, понятно, почему она так сказала, - пробормотал Ален. Рабю взглянул на стенные часы и поднялся. В кабинете зазвонил телефон, адвокат снял трубку. - Слушаю... Да, соедините. Он еще здесь. Из вашей редакции, - добавил Рабю, передавая трубку Алену. - Алло, Ален?.. Говорит Борис... Вот уже полчаса пытаюсь связаться с тобой. Звонил к тебе на квартиру. Какой-то симпатичный женский голос - не знаю только, чей-сообщил, что минуту назад тебя вызвали по телефону и ты умчался. Она сказала, что разговор был с адвокатом. Я позвонил Эльбигу, но его в конторе не оказалось. Все-таки я разыскал его, и он передал мне, что ты у Рабю. Есть новости. Час назад к нам сюда явился комиссар Румань с двумя полицейскими. Он предъявил постановление, подписанное следователем, и сидит теперь в твоем кабинете. Он перерыл у тебя все ящики, ни одной бумажки не пропустил. Потом попросил у меня список сотрудников и заявил, что ему необходимо побеседовать с каждым в отдельности, но что это не отнимет много времени. Первыми почему-то потребовал вызвать телефонисток. - Хорошо, сейчас приеду. Ален положил трубку и повернулся к Рабю. Адвокат нетерпеливо ожидал конца разговора. - У меня в кабинете комиссар Румань с двумя полицейскими. Они там произвели обыск. Сейчас он допрашивает сотрудников и первыми захотел выслушать телефонисток. - Что я вам говорил! - Вы полагаете, он подозревает кого-то из работников редакции? - Во всяком случае, идет по следу, и вам ему не помешать. Спасибо, что зашли. Постарайтесь разыскать нашего героя. Нашего героя! Рабю вложил в эти слова столько иронии, что Ален невольно улыбнулся. - Вам бы сейчас не повредило пропустить стаканчик. Бар у нас тут внизу, налево от входа, в табачной лавке. В Алене закипала злость против Рабю. Он готов был его возненавидеть, возненавидеть за все - за то, как адвокат вызвал его к себе, за то, как передал слова Мур-мур, за то, как под конец намекнул, что Алену не обойтись без выпивки. Понурив голову, Ален ожидал лифта. Минуту спустя он подошел к стойке маленького бара. - Двойное виски. - Простите? - Двойную порцию, если так понятней. За ним с любопытством наблюдали какие-то рабочие в спецовках. Встреча с Руманем не улыбалась Алену. Стоит комиссару на него взглянуть, и он тоже догадается, как Ален провел ночь. Нет, ему не стыдно. Он волен делать все, что вздумается, он всю жизнь вызывающе держался с людьми, шокировал их - нарочно, из спортивного интереса. И все-таки сегодня, когда люди смотрят ему в лицо, у него вдруг появляется чувство неловкости. Почему? Ведь он ничего худого не сделал. Он непричастен к тому, что произошло. Тысячи мужчин спят со своими свояченицами - это всем хорошо известно. Младшие сестры всегда не прочь попользоваться тем, что принадлежит старшим. Нет, Адриена никогда по-настоящему его не любила, но ему было на это наплевать. Возможно, и Мур-мур тоже не любила его. И вообще, что значит слово "любовь"? Он продает ее по миллиону экземпляров в неделю. Любовь и секс. Это ведь одно и то же. Он не любит одиночества. Не из потребности в обмене мыслями и даже не потому, что нуждается в чьей-то привязанности. - На улицу Нотр-Дам-де-Лоретт! - бросил он шоферу, захлопывая дверцу такси. Так почему же одиночество так ему неприятно? Потому что он испытывает потребность в чьем-то присутствии- все равно в чьем. Одинокие старики держат собаку, кошку, канарейку. Некоторые довольствуются даже обществом золотых рыбок. Он никогда не смотрел на Мур-мур как на золотую рыбку, но теперь, по-новому оценивая прошлое, Ален вынужден был признать, что нуждался главным образом лишь в ее присутствии. Ему просто нужно было, чтобы она всегда находилась рядом - в баре, в ресторане, в машине. Справа от него, в нескольких сантиметрах от его локтя. По утрам и под вечер он ждал ее звонка и нервничал, если звонок запаздывал. Но за семь лет совместной жизни был ли у них хоть один серьезный разговор? Правда, в пору, когда он основывал журнал, он часто рассказывал ей о будущем издании. Он был увлечен, уверен в успехе. Мур-мур смотрела на него с милой улыбкой. - Ну, как твое мнение? - Разве такого журнала еще не было? - Были, да не совсем такие. Мы бьем на интимное, личное. Теперь это очень важный момент, ты, по-моему, его недооцениваешь. Лозунг дня - личность, индивидуальность, как раз потому, что у нас все стандартизировано, в том числе и развлечения. - Может быть, ты и прав. - Хочешь работать у меня в редакции? - Нет. - Почему? - Жене патрона не годится быть в числе сотрудников. Потом у них возникла проблема виллы. Они набрели на этот дом как-то в субботний день, когда ездили на прогулку за город. А в воскресенье в мотеле, где они остановились, Ален уже строил планы. - Загородный дом нам просто необходим, согласна? - Пожалуй, но не слишком ли это далеко от Парижа? - Достаточно далеко, чтоб отпугнуть всяких зануд, но не слишком далеко, чтобы оттолкнуть друзей. - А ты собираешься приглашать много народу? Мур-мур не протестовала. Она ни в чем ему не препятствовала, охотно его слушалась и повсюду за ним ездила, но его восторгов не разделяла. - Остановитесь, водитель. За этой красной машиной. - Это ваша? - Да. - Они вам, кажется, налепили на стекло два штрафных талона. Совершенно верно. Два штрафа. Гм, он забыл ключ на приборном щитке. Включая зажигание, Ален кинул взгляд в сторону кабаре, где никогда, до прошлой ночи, не бывал. Рядом со входом висели фотографии обнаженных девиц. На самой большой в центре он узнал Бесси - судя по всему, она была здешней звездой. Через несколько минут он подъехал к зданию своей редакции на улице Мариньяно. Машину он оставил во дворе. Он не сразу решился подняться наверх. Был уже первый час. На первом этаже-ни души, все помещения заперты. Что это? Он докатился до того, что боится какого-то помощника комиссара уголовной полиции? Ален вошел в лифт. В коридорах было пусто. В большинстве отделов тоже. В своем кабинете, дверь которого была широко распахнута, он увидел ожидавшего его Бориса. - Ушли? - Минут десять назад. - Что-нибудь обнаружили? - Они мне ничего не сказали. Есть хочешь? Ален поморщился. - Ну, у тебя сегодня и вид! - Голова трещит с перепоя - вот и вид! Пошли. Попробую что-нибудь съесть, а ты тем временем расскажешь. Ален думал, что застанет в кабинете беспорядок, но ошибся. - Твоя секретарша все прибрала. - Очень он тут разорялся? - Кто? Комиссар? Был отменно вежлив. Кстати, на столе лежали пачки фотографий, от которых я отказался - слишком уж смелые. Так он смаковал их по крайней мере минут десять. Тоже, видно, порядочная свинья. Неподалеку от площади Сент-Огюстен они нашли ресторанчик, где их не знали, нечто вроде бистро с клетчатыми занавесками и скатертями и обилием медной утвари взамен украшений. Хозяин, он же шеф-повар, в высоком белом колпаке ходил от столика к столику, расхваливая свои блюда. Им удалось занять места в углу, хотя в бистро было много народу. Вокруг них ели и разговаривали люди незнакомые, чужие. Ален ничего о них не знает. У них своя жизнь, свой собственный мир, свои заботы и интересы, к которым они относятся с величайшей серьезностью, словно это имеет какое-то значение. Зачем ему все это? Почему, например, ему не пришло в голову позавтракать наедине с Борисом у себя дома? Да, он мог бы построить свою жизнь по-другому. Было время, когда они с Мур-мур пытались что-то изменить в своем образе жизни. Жена загорелась желанием хозяйничать, заниматься стряпней. Они с ней обедали, сидя друг против друга, перед широкой застекленной стеной, за которой тянулись парижские крыши. Время от времени Ален замечал, что губы Мур-мур шевелятся. Он знал, что она обращается к нему, но слова не доходили до его сознания, казались ему лишенными смысла. У него было ощущение, будто они с Мур- мур отрезаны от жизни, погружены в какой-то нереальный, мертвый мир. И охваченный паническим страхом, он поспешил вырваться на волю. В этом страхе было что-то от ночного кошмара, но только преследовал он Алена не во сне, а наяву. Алену необходимо было двигаться, слышать человеческие голоса, видеть живые человеческие лица, быть окруженным людьми. "Окруженным" - вот оно, точное слово. Да, быть всегда в центре, быть главным действующим лицом. Ален еще не решался себе признаться в этом. Всю жизнь у него была куча приятелей. Но не потому ли засиживался он с ними до поздней ночи, что ему страшно бывало оставаться наедине с собой? Приятели? Или нечто вроде придворной свиты, которую он создал, чтобы обрести чувство уверенности? На столике с колесиками им подвезли целый набор колбас и холодного мяса. Ален пытался есть, обильно запивая еду сухим вином. - О чем комиссар тебя спрашивал? - Почти о том же, что всех. Сначала поинтересовался, часто ли жена заходила за тобой в редакцию. Я ответил, что не заходила, а только звонила по" телефону и вы встречались либо внизу, либо в каком-нибудь ресторане. Потом он спросил, был ли я знаком с твоей свояченицей. Я сказал правду, то есть что никогда ее не видел. - Она ко мне зашла как-то раз три года назад. Ей хотелось посмотреть, где я провожу большую часть времени. - Ну, я тогда был в отпуске. Потом он спросил, есть ли у тебя записная книжка с номерами телефонов твоих знакомых. Есть она у тебя? - Нет. - Значит, я не соврал. А под конец вот что. Извини, но я должен повторить его вопрос. Знал ли я, что у твоей жены есть любовник? И не подозреваю ли я кого-нибудь конкретно? А ты не подозреваешь? Ален растерялся. - Это мог быть кто угодно, - ответил он. - Потом он стал вызывать телефонисток. Первой вошла Мод. Ты ведь ее знаешь. Комиссар разрешил мне присутствовать при допросе. Как видно, для того, чтобы я все тебе передал. С Мод разговор вышел примерно такой: - Сколько лет вы работаете у господина Пуато? - В будущем месяце исполнится четыре года. - Вы замужем? - Незамужняя. Бездетная. Сожителя не имею, живу со старой теткой, но она у меня просто золото. - Состояли ли вы с господином Пуато в интимных отношениях? - Вам угодно знать, случается ли мне время от времени переспать с Аденом? Да. - Где же происходят ваши встречи? - Здесь. - Когда? - Когда ему захочется. Он просит меня задержаться после работы. Я жду, пока уйдут сотрудники, и поднимаюсь к нему. - Вам это кажется естественным? - Во всяком случае, в этом нет ничего сверхъестественного. - И вас ни разу не заставали врасплох? - Ни разу. - А что было бы, если бы вошла его жена? - Думаю, она бы нам не помешала. - Вы знали Адриену Бланше? - По голосу. - Она часто звонила? - Два-три раза в неделю. Я соединяла ее с патроном. Разговоры были короткие. - Когда она звонила последний раз? - В прошлом году. Незадолго до рождественских праздников. - Вам было известно о связи Алена Пуато со свояченицей? - Да. Мне ведь приходилось звонить на улицу Лоншан. - По его поручению? - Конечно. Чтобы продлить договор на квартиру или велеть заморозить бутылку шампанского. Она, видно, любила шампанское. Он не любит. - И с декабря прошлого года вы туда не звонили? - Ни разу. - А она не пыталась звонить ему? - Нет. Рассказывая, Борис с аппетитом уплетал еду, тогда как Алена мутило от одного вида грязных тарелок. - Две другие телефонистки подтвердили слова Мод относительно свояченицы. Потом наступила очередь Колетт. Его секретарша. Единственная из всех, кто его немного ревновал. - Когда он спросил, состояла ли она с тобой в связи, Колетт взвилась. Неприкосновенность личной жизни-и пошла, и пошла. Но в конце концов призналась. Ничего не попишешь: женщине тридцать пять лет. Будь это в ее власти, она держала бы его в вате и нянчилась с ним целыми днями. - Допросили стенографисток, женский персонал бухгалтерии. Затем комиссар принялся за мужчин. - Женаты? Дети есть? Сообщите, пожалуйста, ваш адрес. Вам случалось обедать с патроном и его женой? - Я подал им знак говорить правду. Мужчин комиссар тоже спрашивал, были ли они знакомы с твоей свояченицей. Потом он выяснял, встречались ли они когда-нибудь с Мур-мур без тебя. С такими, как, например, Диакр или Манок, возни было немного. Еще бы! Диакр - белесая вошь, а Маноку шестьдесят восемь. - Последним вызвали Бура. Он только что пришел в редакцию и выглядел не лучше тебя. - Часть ночи я провел с ним и с Бобом Демари, - отозвался Ален. - Дербанули что надо! - Вот, пожалуй, и все. Кажется, комиссар не дурак и знает, чего добивается. Перед тем как подали антрекот, Ален закурил сигарету. Он чувствовал себя разбитым, опустошенным. Небо было серое. Мерзость. Как у него на душе. - Что у нас сегодня за день - пятница? - Да. - Значит, гроб уже установлен в их доме на Университетской улице. Сам не знаю, идти мне туда или нет. - Тебе видней. Не забывай только, что ведь это твоя жена... Борис не докончил. Он прав. Ведь это его, Алена, жена - убийца той, что лежит теперь в гробу на Университетской улице. Ален вернулся в редакцию: пришлось подвезти Бориса, иначе, вероятно, он поехал бы домой спать. - Секретарша мэтра Рабю просила позвонить, как только вы вернетесь. - Соедини меня. Через несколько секунд Колетт протянула ему трубку. - Господин Пуато, говорит секретарь мэтра Рабю. - Я вас слушаю. - Мэтр просит его извинить. Он забыл передать вам поручение вашей жены. Она составила список необходимых вещей и просила, чтобы вы доставили их ей как можно скорее. Прислать вам его? - Список длинный? - Не очень. - Диктуйте. Ален придвинул блокнот и записал колонкой перечень вещей. - Прежде всего серое платье из джерси-если оно не отдано в чистку, то висит в левом шкафу. Вы, видимо, знаете. Черная шерстяная юбка, новая, с тремя большими пуговицами. Четыре или пять белых блузок, самых простеньких. У них там раньше чем через неделю белье из прачечной не возвращается. Алену казалось, что он видит Мур-мур, слышит ее голос. Когда они останавливались в гостинице, бывало то же самое: списки белья, одежды, пунктуальность деталей. - Две белые нейлоновые комбинации, которые без кружев. Дюжину пар чулок, неношеных, она их недавно купила, лежат в красном шелковом мешочке. Сидеть в Птит-Рокетт по обвинению в убийстве, знать, что тебе грозит пожизненное заключение, и думать о новых чулках! - Я не быстро диктую? Домашние туфли, черные лакированные. Сандалии для ванной. Купальный халат. Пару туфель на венском каблуке. Ее любимые духи, вы их знаете, один флакон, не очень большой. Даже духи! Да, не теряется девочка! Держит хвост морковкой. Крепко, видно, стоит на земле, обеими ногами! - Два-три тюбика со снотворным и таблетки от изжоги. Простите, я забыла, она еще тут прибавила гребень и щетку. - Жена сама писала этот перечень? - Да. Она отдала его мэтру Рабю и просила при первой же возможности передать вам. Тут в конце еще что-то приписано, какое-то слово, никак не разберу. Бумага плохая, карандаш. "So...". Да, здесь, кажется два "r ". Ах, вот что, это по-английски: "Sorry!" Да, они нередко пересыпали свою речь англицизмами. "Sorry" - извини меня. Ален взглянул на Колетт - конечно, не спускает с него глаз, - поблагодарил секретаршу Рабю и повесил трубку. - Ну, Колетт, скажите, как допрос? Много вам тут крови попортили? Колетт изумленно уставилась на него. - Прости, заговариваюсь, - добавил он. - Стал обращаться к тебе на "вы". Неприятно, наверно, было признаваться, что нам случалось переспать, а? - Это никого не касается. - Так принято думать. Каждый воображает, что в его жизнь никто и носа не имеет права сунуть. А потом - бац! - случается какая-нибудь петрушка, и вся твоя жизнь со всем ее грязным бельем выставлена на всеобщее обозрение. На этот раз, - добавил он с иронией, - выставили на обозрение меня. - Ты очень страдаешь? - Нет. - А не притворяешься? - Поклясться могу-мне на это наплевать. Пусть бы даже они обе переспали со всем Парижем. Бедняжка Колетт. Сентиментальная дурочка! Ни дать ни взять усердная читательница журнала "Ты". Видно, одна из немногих в редакции принимает еженедельник всерьез. Колетт со своей стороны предпочла бы видеть Алена в отчаянии. Чтобы он положил голову ей на плечо, а она бы его утешала. - Бегу. Нужно отвезти ей вещи. Ален спустился во двор, сел в свою машину и еще раз проделал хорошо знакомый ему теперь путь. Посвежело. Прохожие уже не брели уныло по тротуарам, как это было вчера. Вид у них стал бодрее, некоторые задерживались у витрин. Он поднялся в лифте, открыл дверь ключом и увидел новую служанку. Он забыл про нее и в первую минуту недоуменно остановился. Так, значит, она решила поступить к нему на полный день. Работа была в разгаре. Все шкафы и ящики в коридоре открыты. - Что это вы делаете, крольчонок? Он все еще говорил ей "вы". И сам этому подивился. Долго так не продлится: - Хочешь, чтоб от тебя была польза в доме, - надо знать, где что лежит. А заодно решила и одежду почистить. Давно пора. - В таком случае вы сейчас мне поможете. Ален достал из кармана список и принес вместительный чемодан. - Серое платье из джерси. - Его надо бы отдать в чистку. - Жена забыла, чистили его или нет. Ладно, давайте его сюда. За платьем последовали комбинации, штанишки, чулки, обувь и все прочее. - Пустите, я уложу сама, а то суете как попало. Он посмотрел на нее с интересом. Ого, она, оказывается, не просто хорошенькая, молодая и аппетитная, а еще, как видно, и дело свое знает неплохо. - Это в тюрьму? - Да, - И духи тоже? - Видимо, да. Подследственные пользуются особыми правами. Не знаю только, распространяется ли это на духи. - Вы ее видели? - Она сама не хочет меня видеть. Кстати, а где эта девушка, что сегодня здесь ночевала. Он думал, что Бесси еще не ушла. - Она встала вскоре после вашего ухода, опять попросила кофе и пришла ко мне на кухню помогать его варить. - Голая? - Надела ваш халат, хоть он ей велик, по полу волочится. Мы тут с ней поболтали. Я ей приготовила ванну. - Она ничего не сказала? - Рассказывала про вашу встречу и как у вас было дело ночью. Все удивлялась, что я здесь сегодня первый день. А потом говорит: "Ты ему скоро понадобишься". - Для чего? - Для всего, - невозмутимо ответила Минна. - Налей мне не очень крепкого виски. - Так рано? Ален пожал плечами. - Ничего, привыкай. - Вы часто такой, как прошлой ночью? - Почти никогда. Пью много, но пьянею редко. Такое похмелье, как сегодня утром, - это у меня за всю жизнь, наверно, третий раз. Давай, поторапливайся. Ну вот, готово - он уже говорит ей "ты". Одним "кроликом" стало больше. Он испытывал потребность приобщать все новых и новых людей к своему окружению, но при этом ставить их немного - нет, пожалуй, намного - ниже той ступеньки, на которой стоял сам. Неужели это и вправду так? Прежде Ален над этим не задумывался. Он полагал: приятели - это кружок людей с одинаковыми вкусами, людей, на которых можно положиться. Но это оказалось фикцией, как и многое другое, во что он верил. Когда-нибудь он составит перечень своих фальшивых ценностей, не выдержавших проверки жизнью. Вроде того, как Мур-мур составляла список своих платьев, белья, обуви и всего остального. А сейчас он проверит, не отправился ли все-таки Бланше на улицу Ла Врийер несмотря на то, что в гостиной торжественно установлен гроб с телом жены. Хотя нет, маловероятно. Бланше, разумеется, стоит у дверей задрапированной крепом комнаты, неподалеку от постамента и трепещущего пламени высоких свечей. - Алло! Альбер?.. Могу я переговорить со свояком?.. Да, знаю, мне надо сказать ему несколько слов. Непрерывный поток людей, как и следовало ожидать. Должностные лица, депутаты, может быть, даже министры: Бланше занимали важное место в этой иерархии. Трудно предсказать, до каких вершин они еще поднимутся. Отчего Ален усмехнулся? Ведь он им не завидует. Он ни за что не согласился бы стать таким, как они. Он их терпеть не может. Более того: презирает за приспособленчество, за все компромиссы, на которые они идут во имя карьеры. Он определял Бланше одним словом- "дерьмо" и любил повторять: "От них смердит". - Говорит Ален. Прости, что побеспокоил. - Да, для меня это очень трудный, мучительный день и... - Именно поэтому я и решил тебе позвонить. Вокруг дома, наверно, толкутся фотографы и журналисты. - Полиция пытается держать их на расстоянии. - Мне, пожалуй, не стоит у тебя показываться? - Я тоже так считаю. - Что касается завтрашнего дня... - Нет, нет, на похоронах тебе присутствовать не следует. - Это я и собирался тебе сказать, поскольку я муж убийцы. А кроме того... Какой бес в него вселился? - Это все, что ты хотел мне сообщить? - прервал его Бланше. - Да, все. Поверь, я огорчен до глубины души. Повторяю: я здесь ни при чем. В этом теперь убедилась и полиция. - Что ты им еще рассказал? - Ничего. Просто были допрошены мои сотрудники. И полицейские побывали на улице Лоншан. - Ты думаешь, эти подробности доставляют мне большое удовольствие? - Мои соболезнования, Ролан. Передай тестю: я сожалею, что не могу повидаться с ним. Он хороший человек. Если я ему понадоблюсь, он знает, куда звонить. Бланше, не прощаясь, повесил трубку. - Это был муж? - Да, мой свояк. В глазах Минны блеснуло что-то, похожее на насмешку. - Чему ты улыбаешься? - Так. Вызвать такси и отвезти чемодан? Ален заколебался. - Нет, лучше уж я поеду сам. Как-никак, а все-таки он и Мур-мур были привязаны друг к другу. Вероятно, это была не любовь, не то, что люди называют любовью. Просто Мур-мур в течение многих лет жила подле него. Всегда была рядом. Как это она сказала Рабю? "Я не хочу его видеть. Если мы и встретимся, то лишь на суде, но там мы будем далеко друг от друга". А если ее оправдают? У Рабю слава: девять из десяти его подзащитных непременно бывают оправданы. Ален мысленно увидел, как входят друг за другом в зал судья, заседатели, прокурор, присяжные. Вид у них торжественный и значительный. Старшина присяжных с расстановкой читает: "По первому пункту обвинения... невиновна... По второму пункту обвинения... невиновна..." Шум в зале, быть может, крики протеста, свистки. Журналисты протискиваются сквозь толпу и бегут к телефонным кабинам. А она? Что тогда она? Он уже видел: вот она стоит в темном платье, а может быть, в костюме, между двумя конвойными. Что же она сделает? Рабю повернется к ней, пожмет руку. А она? Будет искать глазами Алена? И что сделает он, Ален? Будет стоять и смотреть на нее? Или, может быть, она улыбнется кому-то другому? "...Передайте, что я не хочу его видеть. Если мы и встретимся, то лишь..." Куда она пойдет? Сюда, где все ее вещи лежат на привычных местах, она не вернется. Пришлет за вещами или отправит ему список, как сегодня утром? - О чем вы задумались? - Ни о чем, крольчонок. Он похлопал ее ниже спины. - У тебя крепкие ляжки. - А вам что, нравятся дряблые? Он чуть не... Нет, не теперь. Надо ехать на улицу Рокетт. - До скорого. - Обедать будете дома? - Вряд ли. - Тогда до завтра. - Ну что ж. До завтра, крольчонок. Ален помрачнел. Значит, он снова вернется в пустую квартиру, будет сидеть один, глядя на огни Парижа, потом нальет себе последний стакан и отправится спать. Он посмотрел на девушку, покачал головой и повторил: - До завтра, крольчонок! Ален вручил чемодан равнодушной надзирательнице, сел в машину и поехал по каким-то малознакомым улицам. Минуя ограду кладбища Пер- Лашез, где на ветвях тут и там еще висели поблекшие листья, он подумал, не здесь ли завтра похоронят Адриену. На каком-нибудь кладбище у Бланше наверняка есть фамильный склеп. Этакий внушительный монумент из разноцветного мрамора. Ален звал ее не Адриеной, а Бэби. Ведь и она была всего-навсего еще одним занятным зверьком в его зоологической коллекции. Через несколько минут Мур-мур откроет чемодан и с серьезным лицом, нахмурив брови, станет раскладывать платья и белье. Устраивается на новом месте. У нее теперь своя, отдельная от него жизнь. Он безуспешно пытался представить себе ее камеру. Собственно, он ничего не знал о порядках в тюрьме Птит-Рокетт и досадовал на свою неосведомленность. Дали ли ей свидание с отцом? Интересно, как они говорили? Через решетку, как показывают в кино? Он очутился на площади Бастилии и направил машину к мосту Генриха IV, чтоб затем проехать вдоль Сены. Пятница. Еще неделю назад, как почти всегда в этот день, он с Мур- мур катили в своем "ягуаре" по Западной автостраде. Маленькие машины хороши для Парижа. Для дальних поездок у них был "ягуар" с откидным верхом. А она вспоминает об этих поездках? Не пришла ли она в отчаяние от мрачной обстановки, которая теперь ее окружает? От постоянного, неистребимого запаха хлорной извести? Выбросить все это из головы! Она решила не видеть его. Он и глазом не моргнул, когда Рабю передал ему ее слова, но у него по спине пробежал холодок. Слишком многое стояло за этими словами! В сущности, Мур-мур, подобно некоторым вдовам, вероятно, испытывает теперь чувство освобождения. Она вновь обрела себя, свою личность. Она не будет больше жить на привязи при другом человеке, звонить ему по два раза в день и потом ехать на свидание с ним. Она перестанет быть бессловесной. Отныне будет говорить не он, и не его станут слушать, а ее. Уже сейчас она для адвокатов, судей, надзирательниц, начальницы тюрьмы лицо самостоятельное и представляет интерес сама по себе. Когда сворачиваешь с автострады, дорога ныряет в лес. Там, за рощей, посреди лугов стоит их "Монахиня". В прошлом году на рождество они купили для Патрика козу. Мальчик большую часть времени проводит с садовником, добряком Фердинандом. С ним ему куда интереснее, чем с няней, мадемуазель Жак. Это ее фамилия - Жак. Патрик зовет ее Мусик. Вначале это коробило Мур- мур. Она была всего-навсего "мамой", а самым главным лицом для Патрика была Мусик. - Папа, а почему мы не живем тут все вместе? А правда, почему? Нет, лучше не думать. Станешь вдумываться, только хуже будет. Просто надо завтра съездить на виллу. - А мама? Где мама? Что он ответит? И все-таки съездить нужно. Все равно в субботу редакция закрыта. Ввести машину во двор было нельзя: с грузовика сгружали бочки с мазутом. Ален кое-как пристроил ее на улице. Проходя мимо касс, бросил взгляд на очередь. Кроме всевозможных конкурсов, редакция организовала клуб для подписчиков журнала, и теперь его членам выдавали значки. Смехота! Впрочем, такая ли уж смехота? Начав с двух-трех комнат на верхнем этаже, он сумел приобрести все здание, а через год полностью его перестроит. Тираж журнала с каждым месяцем растет. - Привет, Ален. Старые сотрудники, те, кто окружал его с первых шагов и входил в его компанию, когда он был еще начинающим журналистом, звали его по- прежнему Ален. Для остальных он стал патроном. - Привет, кролик. Он любил подниматься с этажа на этаж, пробираться узкими коридорами, взбегать вверх и спускаться вниз по лестницам, проходить через различные отделы редакции, наблюдая сотрудников за работой. Он не корчил недовольную мину, если заставал в какой-нибудь комнате пять-шесть человек, рассказывающих анекдоты и хохочущих до слез. Он присоединялся к ним. Но сегодня-нет. Ален продолжал подниматься по лестнице, пытаясь выбросить из головы сумятицу осаждавших его мыслей, обрывочных и смутных, как иные сны. Они были так нечетки и бессвязны, что он едва ли сумел бы выразить их словами. И тем не менее они грозили раздавить его. Земля уходила у него из-под ног. Он как бы присутствовал при своем собственном вскрытии. В кабинете он застал Малецкого. - Нет, мадемуазель, - отвечал тот по телефону, - нам ничего не известно. Очень сожалею, но ничем не могу быть вам полезен. - Все по поводу?.. - Да. Теперь пошла провинция. Эта вот звонила из Ла-Рошсюр-Йон. У меня к тебе поручение. Звонил комиссар Румань. Просил тебя заглянуть к нему, как только сможешь. - Еду. Честно говоря, этот вызов не огорчил Алена. Он не знал, куда себя деть. Ему казалось, что его присутствие всех стесняет. Но прежде чем ехать, он зашел в бар напротив выпить стакан виски. Он не собирался выходить за обычные рамки - он еще утром сказал об этом Минне. И сегодня пил не больше обычного. Он всегда так пил - может быть, потому, что алкоголь его подстегивал. Вечная погоня за повышенным жизненным тонусом. Приятели его тоже пили. За исключением тех, кто после женитьбы отошел от компании и все реже встречался со старыми собутыльниками. Над ними, беднягами, одержали верх жены. Женщины. Всегда и во всем они незаметно одерживают верх. Мур-мур тоже. Разве не она в конечном счете одержала верх? Или Минна. Она переступила порог его квартиры в семь утра. А в одиннадцать, самое позднее в половине двенадцатого уже добилась того, что он нанял ее на полный рабочий день. Как знать: не застанет ли он ее вечером у себя дома? Пройдет немного времени, и не исключено, что она вообще переедет к нему на улицу Шазель. - Двойное? Зачем спрашивать? Он не стыдится пить, не устыдится даже, если станет так называемым алкоголиком. Нынче это не порок, а болезнь. А раз болезнь - тут уж ничего не поделаешь. - Что, сегодня работы поменьше? Люди обладают даром задавать дурацкие вопросы. Впрочем, бармен, знающий его многие годы, преисполнен лучших намерений. - А провались она пропадом, эта работа! - Простите. Мне показалось... Еще стаканчик? - Хватит. Расплачиваться не надо. В конце месяца ему приносили счет, как и большинству сотрудников, которые время от времени забегали сюда промочить горло. Когда-то они приносили бутылки с виски в редакцию. Но вскоре заметили, что пить в баре - это одно, а у себя в отделе - другое, тем более что, пристрастившись, начинаешь пить машинально, прямо из горлышка. Зачем он понадобился Руманю? Отчего его вызывает помощник комиссара, а не следователь? Он может завтра спрятаться где-нибудь за углом дома, когда ее будут хоронить. Он все увидит. У нее была странная манера смотреть на него. В глубине ее глаз всегда тлел насмешливый огонек. Почему? Этого она не объясняла. - Что тебя так забавляет, Бэби? - Ты. - Что ты находишь во мне смешного? - Ничего. - У меня дурацкая физиономия? - Ничего подобного. Ты, пожалуй, даже красив. Пожалуй! - Может быть, я как-то не так говорю? - Оставь. Ты у меня пусинька! Однако быть "пусинысой" ему удовольствия не доставляло, хотя сам он весьма охотно именовал других кроликами, глупышками, бэби. Интересно, только ли она не принимала его всерьез? Да, конечно. Остальные принимали его вполне всерьез. Владельцы типографий, рекламных бюро, банков - никто из них не смотрел на него как на юнца или на клоуна. - Вам назначено? - спросил полицейский, останавливая Алена у входа во Дворец правосудия. - Меня ждет комиссар Румань. - По лестнице налево. - Знаю. По пути он никого не встретил. На площадке дежурный дал ему заполнить карточку. После слов "причина вызова" Ален размашисто вывел вопросительный знак. На этот раз его не заставили ждать, и, когда он вошел в кабинет Руманя, находившийся там инспектор сразу удалился. Комиссар дружелюбно протянул ему руку и указал на кресло. - Я не ждал вас так рано. Не был уверен, что вы зайдете в редакцию. К тому же мне известно, что по пятницам вы обычно уезжаете за город. - С тех пор много воды утекло, - сыронизировал Ален. - Расстроены? - Нет. Даже не расстроен. Лицо человека, в недалеком прошлом связанного с землей. Дед или прадед, вероятно, был крестьянин. Ширококостый, крепко сбитый комиссар смотрел собеседнику прямо в глаза. - Вам, очевидно, нечего мне сообщить, господин Пуато? - Не знаю, что вас интересует. Но могу вам сказать, что всю ночь пропьянствовал, что утром, когда проснулся, меня шатало с похмелья, а в постели у меня спала какая-то девка. - Мне это известно. - Установили наблюдение? - А зачем? - комиссар посуровел. - Ведь не вы же стреляли в свояченицу, правда? Не сердитесь, что я сегодня утром устроил обыск у вас в кабинете. - По сравнению с остальным это чепуха. - Мне было необходимо допросить ваших сотрудников. - В свою очередь могу вам сообщить, что мне это известно. - Их показания подтвердили то, что вы говорили вчера о своих отношениях со свояченицей. - А именно? - Что вы действительно порвали с нею в прошлом году накануне рождества. В этом же заверил нас и владелец дома на улице Лоншан. - У меня не было причин врать. - Они могли у вас быть. Комиссар помолчал и, закурив, подвинул пачку посетителю. Ален машинально взял сигарету. Он догадался, что пауза умышленная, но сделал вид, что этого не понял. Он тоже закурил, рассеянно поглядывая по сторонам. - Я хотел бы, чтобы вы так же откровенно ответили на вопрос, который я сейчас вам задам. Вы поймете, насколько это важно. Как бы вы себя повели, узнав, кто был любовником вашей жены? - Вы хотите сказать: любовником моей жены и ее сестры? - Совершенно верно. У Алена сжались кулаки. Лицо стало жестким. Теперь пауза наступила по его вине. - Не знаю, - наконец проговорил он, - это будет зависеть... - От того, кто этот человек? - Возможно. - А если он из ваших сотрудников? Мгновенно перед взором Алена возник, как бы в разрезе с первого до последнего этажа, дом на улице Мариньяно. Одно за другим пронеслись перед ним лица мужчин, молодых, пожилых и даже старых. Но Ален их тут же мысленно зачеркивал. Франсуа Люзен - заведующий рекламным отделом? Этот красавчик считает себя неотразимым. Нет! Во всяком случае, не для Мур-мур. Малецкий? Отпадает. Секретарь редакции Ганьон. Этот коротышка с животиком и подпрыгивающей походкой? Нет. - Не ломайте голову, я вам сейчас его назову. - Вы уже выяснили? - Я располагаю возможностями, которых у вас нет, господин Пуато. Но это ставит меня в несколько щекотливое положение. Вот почему я и попросил вас зайти ко мне. Заметьте, я не вызвал вас официальным путем. Наш разговор конфиденциален. Ну как вы теперь, в форме? - Где там! - буркнул Ален. - Я говорю не о последствиях вчерашней попойки, а о нервах. - Ах, это. Считайте, что я спокоен. Спокоен, как выпотрошенная рыба. - Я хотел бы, чтобы вы меня выслушали серьезно. Я хорошо знаю мэтра Рабю и могу предположить, что он выдвинет версию убийства на почве ревности и построит защиту именно на ней. Но для этого ему необходимо лицо, из-за которого могла вспыхнуть ревность. - Разумеется. - Вы тут не подходите, поскольку ваша связь со свояченицей прекратилась почти год назад. А когда дело дойдет до суда, будет уже больше года. Ален кивнул. Он и в самом деле был спокоен, спокоен до боли. - Ваша жена отказывается давать показания, но это не лишает ее права на судебное разбирательство, а так как речь идет об убийстве из ревности... - Зачем ходить вокруг да около, комиссар? Прошу вас, давайте напрямик. - Простите, господин Пуато, но я должен быть уверен, что мои слова не толкнут вас на необдуманный поступок. - Вы боитесь, чтобы я его не пристрелил? - Да, вы бываете несдержаны. Ален усмехнулся. - А чего ради мне его убивать? Из-за жены? Я уже начал привыкать к мысли, что потерял ее навсегда. Я многое передумал за эти дни. Раньше я знал: Мур-мур рядом, и этого было достаточно. Но ее больше нет... - Он сделал неопределенный жест. - Что касается Бэби, я имею в виду Адриену... - Ясно. Ну, а как быть с самолюбием? Вы ведь самолюбивы и горды, и, признаю, у вас есть все основания гордиться собой. - Особенно гордиться нечем. - Вы не довольны собой? - Нет. - Значит, вам будет безразлично, на кого променяли вас ваша жена и свояченица? - Абсолютно. - Другого пистолета у вас нет? - Был только этот браунинг. - Обещайте, что не попытаетесь достать оружие. - Обещаю. - Я вам верю. Так вот, вас ждет неожиданность. Мои люди допросили привратниц в домах, где живут некоторые ваши сотрудники. Разумеется, те, на кого у меня пало подозрение. Обычно лучшие результаты дает звонок в последнюю дверь. На этот раз случаю было угодно, чтобы разгадка ждала нас за первой же дверью. Я имею в виду улицу Монмартр. Ален никак не мог вспомнить, кто из его сотрудников живет на улице Монмартр. - Жюльен Бур. Фотограф! Ален вдруг увидел перед собой его перекошенное, болезненное лицо. Сегодня ночью они сидели за одним столиком в кабаке на улице Нотр-Дам-де-Лоретт. - Не ожидали? Ален попытался улыбнуться. - Странный выбор. Фотограф! Вот уж никогда бы не подумал. Жюльен Бур не заботился о своей внешности, был неряшлив. Ален побился бы об заклад, что он никогда не чистит зубы. И взгляд у него уклончивый, словно он боится смотреть людям в глаза. В сущности, Ален почти ничего не знал о его прошлом. Во всяком случае, до журнала "Ты" Бур не сотрудничал ни в крупных газетах, ни в сколько-нибудь известных еженедельниках. Кто это его порекомендовал? Ален лихорадочно рылся в памяти. С тех пор прошло несколько лет. Да, кажется, человек, не связанный с журналом, и произошло это в каком-то баре. - Алекс! Имя непроизвольно сорвалось у него с губ, и он пояснил комиссару: - Я пытался вспомнить, где мы с ним познакомились. Нас свел некий Александр Манок. Он кинорежиссер или что-то в этом роде. Вечно собирается поставить какую-то грандиозную картину, но до сих пор выпустил всего-навсего две короткометражки. Зато он знаком с целой кучей красивых шлюх, и когда у нас не хватает моделей, случается, мы звоним ему. Ален опомниться не мог! Бур! Это плюгавое ничтожество, Бур, на которого не польстилась бы последняя стенографистка. Говорили, что от него дурно пахнет, хотя сам Ален этого не замечал. Бур редко бывал в их компании, да и то на роли статиста. Все окаменели бы от изумления, если бы он когда-нибудь вмешался в разговор. Он приносил свои фотографии, взбирался на верхний этаж и вместе с Леоном Аньяром верстал номер. В работе он был тщателен до педантизма. - И обе! - пробормотал все еще оглушенный Ален. - С той разницей, что на этот раз все вышло наоборот. - Что вы имеете в виду? - Ваша жена первая зачастила на улицу Монмартр. - Она приходила к нему на квартиру? - Да. Вы, наверно, знаете этот громадный, обшарпанный дом, битком набитый всякими конторами и ателье. Там, кстати, есть ателье фотогравера. - Знаю. В начале своей журналистской карьеры Алену приходилось бывать в этом доме: там помещалась редакция бульварного еженедельника, в котором он сотрудничал. Чуть ли не на всех дверях висели эмалированные таблички: "Изготовление каучуковых печатей", "Фотокопия", "Дипломированный переводчик Юбер Муане", "Агентство Е. П.К.". Что это за "Агентство Е. П. К.", он так никогда и не узнал: на третьем номере еженедельник тихо скончался. - Бур занимает квартиру на самом верху: три комнаты с окнами во двор - одна большая и две маленькие. Большая заменяет ему мастерскую, там он обычно фотографирует. Живет один. Инспектор показал привратнице фотографию вашей жены, и та ее узнала. - Такая элегантная приветливая молодая дама! - воскликнула она. - Когда она пришла сюда впервые? - Года два назад. Ален вскочил. Нет, это не укладывается в голове! Два года Мур-мур была любовницей Жюльена Бура, а он, муж, ничего не замечал! Она жила рядом с ним. Между ними не прерывались интимные отношения. Они спали в одной постели, касаясь друг друга обнаженными телами. Правда, последнее время Мур-мур довольно холодно отвечала на его ласки. - Почти два года! Он рассмеялся. Рассмеялся грубо, зло. - А сестрица? Когда же этот слизняк соблазнил сестру? - Месяца три-четыре назад. - Ходили попеременно, каждая в свой день? Комиссар невозмутимо наблюдал за ним. - Под конец его чаще навещала Адриена. - Утерла сестре нос. Сукина дочь! Дождалась своей очереди. Ален крупными шагами ходил взад и вперед по кабинету, как у себя в редакции или в гостиной на улице Шазель. - Мой свояк в курсе? - Сейчас не время с ним говорить: завтра утром похороны. - Да, конечно. - Впрочем, сообщать ему это - не мое дело. Если мэтр Рабю сочтет необходимым, он это возьмет на себя. - Вы ему рассказали? - Да. - И он вам посоветовал вызвать меня? - Я все равно бы вас пригласил. Повсюду рыщут репортеры. Они побывали на улице Лоншан раньше нас. Один из бульварных еженедельников, вроде того, о котором вы только что упомянули, уже раззвонил сегодня о подробностях вашего дела. - Бур из тех, кому и по морде-то не дают: руки пачкать противно, - проворчал Ален. - Я знаю о нем еще кое-что. Его фамилия показалась мне знакомой. Я пошел к моему коллеге из отдела охраны нравственности и выяснил, что несколько лет назад тот действительно занимался фотографом Жюльеном Буром. - Бур был под судом? - Нет. Из-за отсутствия улик дело было прекращено. Вы упомянули имя Алекса Манока. Отдел светской жизни долго держал его под негласным надзором. Его подозревали в изготовлении порнографических открыток и установили за ним слежку. Он часто встречался с Жюльеном Буром, но всегда в кафе или в барах. Было несомненно, что Бур делает для него снимки, но во время обыска на улице Монмартр пленок не нашли. Не знаю, возможно, они и сейчас продолжают этим заниматься. Впрочем, это не по моей части и ничего не прибавляет к нашему делу. Мой коллега убежден, что они изготовляли не только открытки, но и фильмы. - Вы думаете, он и мою жену снимал? - Вряд ли, господин Пуато. Сначала я хотел пойти к нему и посмотреть хранящиеся у него негативы и снимки. Но сейчас это только вызовет лишний шум. Нам трудно оставаться незамеченными, в особенности когда вся пресса поднята на ноги. - Жюльен Бур! - твердил Ален, уставившись в пол. - Посиди вы на этой работе двадцать лет, как я, вы бы не удивлялись. Женщины иногда нуждаются в ком-то более слабом, чем они, или хотя бы в ком-то, кого они считают более слабым, в мужчине, вызывающем жалость. - Эта теория мне известна, - нервно перебил его Ален. - Поверьте, она подтверждена практикой. Ален помрачнел: в таких вещах он смыслил значительно больше комиссара. Теперь он знал достаточно. Ему не терпелось уйти. - Вы обещаете... - Не убивать Бура? Я даже пощечины ему не дам. И вероятно, не выставлю его за дверь - он наш лучший фотограф. Как видите, вам нечего опасаться. Спасибо, что просветили меня. Рабю добьется ее оправдания. Они будут счастливы и народят кучу детей. Он направился к двери, остановился на полпути, вернулся и протянул руку комиссару. - Простите. Забыл. До скорой встречи. У вас наверняка будут для меня новости. Он вознаградил себя тем, что, проходя мимо старика дежурного с серебряной цепью на шее, бросил ему: - Спокойной ночи, кролик! Он не поехал в редакцию. Не желал видеть "их". А может быть, хотел доказать себе, что ни в них, ни в ком-либо другом не нуждается. Он вел свой красный автомобильчик, не выбирая дороги, и сам не заметил, как очутился в Булонском лесу, где так же бесцельно принялся кружить по парку. Он старался убить время, только и всего. Глядел на деревья, на желтые сухие листья, на двух всадников, которые ехали шагом, беседуя между собой. Слишком уж много неприятного узнал он за эти три-четыре дня. Сразу и не переваришь. Виски больше не хотелось. Но отступать от своих привычек Ален не желал и остановился у незнакомого бара неподалеку от заставы Дофины. Он смотрел на людей, пивших вокруг него, и спрашивал себя, неужели им так же трудно, как ему. Ну, нет, едва ли! С ним случилось нечто из ряда вон выходящее. Хотя вряд ли. В общем-то, люди ведь похожи друг на друга. У некоторых, как и у него, глаза устремлены в пустоту. Что они видят там? Чего ищут? - Кажется, мы где-то встречались, - проговорил вполголоса какой-то толстяк с багровым лицом изрядно выпившего человека. - Вы ошиблись, - сухо ответил Ален. На сегодня линия поведения была намечена твердо, и он не намерен от нее отступать. Ален поужинал в одиночестве в незнакомом ресторане на авеню Терн. Здесь было много постоянных клиентов, на столиках лежали салфетки, просунутые в деревянные кольца. Ален не был голоден, по все же съел тарелку супа и жареную сосиску с картофелем. Хозяин исподтишка наблюдал за ним. Повезло, что на фотографии, помещенной в газете, он мало на себя похож. Люди задерживали на нем взгляд, всматривались, морща брови, но потом пожимали плечами, считая, что ошиблись. Он купил билет в кино на Елисейских полях; билетерша провела его в зал и усадила на место. Он не знал названия фильма, но актеры оказались знакомые, американские. Впрочем, он не следил за действием. Намеченный план выполнялся им пунктуально: он убивал время, час за часом. Вечером вернулся домой, поднялся на лифте, открыл ключом дверь. Пустота и тьма. Минна не посмела остаться. Конечно, она подумывала об этом, но слишком форсировать события побоялась. Он зажег свет. На подносе стояла бутылка, стакан и сифон с содовой. Он опустился в кресло, налил виски и почувствовал, что его отделяет от людей более глухая стена, чем когда-либо в жизни. Впрочем, нечто подобное он уже испытал, когда завалил экзамены на бакалавра. Он припомнил, как стоял на балконе их квартиры на площади Клиши и смотрел вниз, где закипала ночная жизнь Парижа. Знали ли эти движущиеся по панели черные фигурки, что их ждет впереди? Алена вдруг потянуло тогда назад, в комнату, ему захотелось сесть к письменному столу и попытаться выразить свои чувства в стихах. Но победило природное чувство юмора. Он остался стоять на балконе, силясь отыскать выход из положения, но ничего не мог придумать. Сколько раз в детстве и позднее, в отроческие годы ему задавали вопрос: - Кем ты хочешь стать? Как будто это от него зависело! С самых ранних лет его не оставляло предчувствие, что будущее зависит от случая, неожиданной встречи, мимоходом услышанной фразы. Одно он знал теперь твердо: ездить на нем не будут. Он не вступит, как отец, на узкую колею, чтобы плестись по ней всю жизнь, так ничего и не обретя в конце пути. Прошлое вставало в его памяти. Вот родители сидят в столовой. Судя по тому, что голоса их понизились до шепота, разговор идет о нем: не хотят огорчать его, напоминать о его провале. - Подготовишься и будешь держать экзамены в октябре. Перед домом столкнулись две машины, сбежался народ. Сверху похоже на развороченный муравейник. Муравьи размахивают руками. Нелепые, жалкие. Выход оставался один. Конечно, это было не бог весть что, но на худой конец можно примириться. Он пойдет служить в армию. Кругом ни звука. Ален вздрогнул, когда в углу гостиной скрипнула деревянная панель. Ему не следует ни с кем видеться, пока он не примет решения. Ведь и тогда, на балконе, он вернулся в комнату лишь после того, как все решил. - Ты еще не ложишься? - спросил, выйдя к нему на балкон, отец. - Нет. - Тебе не холодно? - Нет. - Спокойной ночи, сын. - Спокойной ночи. Мать тоже пришла пожелать ему доброй ночи. Она не уговаривала его лечь. Как и отец, она немного побаивалась за сына: они знали, что у него повышенная чувствительность, и боялись неосторожным словом толкнуть его на отчаянный шаг. Но никакого отчаянного шага он не совершил. Отслужил свой срок-не лучше и не хуже других. Солдат как солдат. Служба в армии, если следовать христианской терминологии, стала для него своеобразным "искусом". Подготовкой к жизни. Он научился выпивать. Сначала только раз в неделю, потому что денег у него не было. Ален насмешливо посмотрел на бутылку. Она словно дразнила, подначивала его. Стоит лишь безотчетно, привычным движением протянуть руку. Он встал. Крыши домов, силуэт собора Парижской Богоматери на фоне не совсем еще потемневшего неба, купол Пантеона. Смехота! Он вошел в спальню, бросил взгляд на пустую постель и начал раздеваться. Спать не хотелось, не хотелось ничего. Почему он здесь, а не где-нибудь в другом месте? Все дело случая. И Мур-мур тоже - дело случая. И Адриена, которую он окрестил Бэби. Откуда у него эта мания - давать людям прозвища? - Дерьмо! - произнес он вслух. Ален повторил это ругательство еще раз, когда чистил зубы перед зеркалом в ванной. Бур, наверно, сидит сейчас, дрожит за свою шкуру, ждет его прихода. Может, даже пистолет купил для защиты своей драгоценной жизни? Или уже смылся из Парижа? Ален презрительно улыбнулся, надел пижаму, пошел потушить в гостиной свет, но к бутылке не притронулся. - Спокойной ночи, старик... Раз нет никого рядом, приходится самому себе желать доброй ночи. Он заснул не сразу-лежал неподвижно в темноте и гнал от себя неотвязные мысли. Все же, как видно, сон вскоре сморил его. Разбудило Алена внезапное жужжание пылесоса в гостиной. Простыни на постели были сбиты: вероятно, он метался во сне. Ален не помнил, что ему снилось, осталось лишь смутное сознание, что его преследовали кошмары. Он поднялся с постели, прошел в ванную, почистил зубы, причесался. Затем открыл дверь в гостиную. Минна выключила пылесос. - Так рано? Я вас разбудила? - Нет. - Сейчас сварю кофе. Ален проводил ее взглядом. Сегодня пальцы его не дрожали, как накануне. Голова не болела. Все в порядке, если не считать ощущения пустоты, впрочем вполне терпимого. Странное чувство, словно все окружающее не имеет к нему больше отношения и теперь он свободен от всякой ответственности! Однако что значит ответственность? Разве человек может нести ответственность за другого человека, кем бы тот, другой, ни был - мужчиной, женщиной, даже ребенком? - Смехота! Это слово не входило в его обычный лексикон. Оно привязалось к нему недавно. Ничего, слово неплохое. Он повторил его два-три раза, глядя на утреннее, еще неяркое солнце. Минна принесла кофе и рогалики. - Вы поздно вернулись? - Нет, крольчонок. Взглянув на дверь спальни, Минна спросила: - Там никого нет? - Сегодня мы с тобой наедине. Он разглядывал ее холодно, оценивающими глазами. И вероятно, ей трудно было угадать по его лицу, о чем он думает. Ему казалось, что теперь он непроницаем для взоров обыденности, неподвластен общепринятой мерке. - Хотите просмотреть газету? - Нет. Она стояла, отбросив назад плечи, чтобы лучше выделялась грудь. Под прозрачным нейлоновым халатиком на ней были только бюстгальтер и трусики. Ален размышлял, взвешивая "за" и "против". Вначале Минна поощрительно улыбалась, потом на ее розовом личике появилось выражение легкой досады. К рогаликам он не притронулся, но кофе выпил. Закурил сигарету, протянул ей пачку, потом спичку. Она снова улыбнулась ему. Он поднялся и, стоя, оглядел ее с головы до ног. С ног до головы. И когда его взгляд встретился с ее взглядом, в его глазах был немой вопрос. Минна поняла его мгновенно, как понимает бармен, что пора наполнить стаканы. Она засмеялась. Иного ответа ему не требовалось. - Мне самой раздеться? - Как хочешь. Она положила сигарету в пепельницу, сняла через голову халатик. - Почему вы на меня так смотрите? - Как я на тебя смотрю? - Будто вам грустно. - Грустно? Нет. Минна расстегнула лифчик. Теперь она стояла нагая. И ее вдруг охватило чувство неловкости перед ним. Она смешалась, не зная, как себя вести. - Пойдем, - проговорил наконец Ален, притушив недокуренную сигарету. Они вошли в спальню. - Спокойной ночи, старик... Раз нет никого рядом, приходится самому себе желать доброй ночи. Он заснул не сразу - лежал неподвижно в темноте и гнал от себя неотвязные мысли. Все же, как видно, сон вскоре сморил его. Разбудило Алена внезапное жужжание пылесоса в гостиной. Простыни на постели были сбиты: вероятно, он метался во сне. Ален не помнил, что ему снилось, осталось лишь смутное сознание, что его преследовали кошмары. Он поднялся с постели, прошел в ванную, почистил зубы, причесался. Затем открыл дверь в гостиную. Минна выключила пылесос. - Так рано? Я вас разбудила? - Нет. - Сейчас сварю кофе. Ален проводил ее взглядом. Сегодня пальцы его не дрожали, как накануне. Голова не болела. Все в порядке, если не считать ощущения пустоты, впрочем вполне терпимого. Странное чувство, словно все окружающее не имеет к нему больше отношения и теперь он свободен от всякой ответственности! Однако что значит ответственность? Разве человек может нести ответственность за другого человека, кем бы тот, другой, ни был - мужчиной, женщиной, даже ребенком? - Смехота! Это слово не входило в его обычный лексикон. Оно привязалось к нему недавно. Ничего, слово неплохое. Он повторил его два-три раза, глядя на утреннее, еще неяркое солнце. Минна принесла кофе и рогалики. - Вы поздно вернулись? - Нет, крольчонок. Взглянув на дверь спальни, Минна спросила: - Там никого нет? - Сегодня мы с тобой наедине. Он разглядывал ее холодно, оценивающими глазами. И вероятно, ей трудно было угадать по его лицу, о чем он думает. Ему казалось, что теперь он непроницаем для взоров обыденности, неподвластен общепринятой мерке. - Хотите просмотреть газету? - Нет. Она стояла, отбросив назад плечи, чтобы лучше выделялась грудь. Под прозрачным нейлоновым халатиком на ней были только бюстгальтер и трусики. Ален размышлял, взвешивая "за" и "против". Вначале Минна поощрительно улыбалась, потом на ее розовом личике появилось выражение легкой досады. К рогаликам он не притронулся, но кофе выпил. Закурил сигарету, протянул ей пачку, потом спичку. Она снова улыбнулась ему. Он поднялся и, стоя, оглядел ее с головы до ног. С ног до головы. И когда его взгляд встретился с ее взглядом, в его глазах был немой вопрос. Минна поняла его мгновенно, как понимает бармен, что пора наполнить стаканы. Она засмеялась. Иного ответа ему не требовалось. - Мне самой раздеться? - Как хочешь. Она положила сигарету в пепельницу, сняла через голову халатик. - Почему вы на меня так смотрите? - Как я на тебя смотрю? - Будто вам грустно. - Грустно? Нет. Минна расстегнула лифчик. Теперь она стояла нагая. И ее вдруг охватило чувство неловкости перед ним. Она смешалась, не зная, как себя вести. - Пойдем, - проговорил наконец Ален, притушив недокуренную сигарету. Они вошли в спальню. - Ляг, - произнес он просто и ласково, словно укладывая ее спать. Он смотрел на нее без вожделения, казалось, он только хочет запечатлеть в памяти ее тело. - А вы?.. Ты... не ляжешь? Он снял пижаму, лег рядом с ней и провел рукой по ее нежной коже. Она удивленно смотрела на него. Она ожидала другого. Он совсем не походил на того человека, которого она видела накануне. - Давно живешь с мужчинами? - С четырнадцати лет. - Первый был молодой? - Нет, это был мой дядя. - Она улыбнулась. - Смешно, правда? Но Ален не засмеялся. - А последний раз давно? - Три недели назад. Он привлек ее к себе и поцеловал долгим нежным поцелуем. Поцелуем, который не предназначался только ей, как не предназначался ни Мур-мур, ни Адриене, ни иной определенной женщине. - Тебе грустно? - повторила она. - Нет, я же тебе сказал. - У тебя печальные глаза. Можно подумать... - Что можно подумать? Теперь он улыбнулся ей. - Не знаю. Поцелуй еще, так меня никогда не целовали. У нее была очень белая кожа. Он не встречал у женщин такой белой кожи. И очень нежная. Он гладил ее, но мысли его были далеко. Он овладел ею бережно, с любовной медлительностью, удивившей его самого. Он тоже себя не узнавал. Он ласкал ее всю нежными прикосновениями губ и рук, и ей не верилось, что так обращаются с нею. Они долго лежали, сплетенные воедино, и когда Ален заглядывал ей в глаза, он видел в них все тот же вопрос, на который был не в силах ответить. Вставая с постели, он отвернулся. - Ты плачешь? - Нет. - Ты, наверно, не очень-то часто плачешь, а? Прости, что я с тобой на "ты". Вот надену халатик и снова буду говорить "вы". Ты не обиделся? - Нет. - Можно мне выйти в ванную? - Конечно. Она хотела прикрыть за собой дверь, но он вошел следом за ней. Слегка озадаченная, она позволила ему разглядывать себя. Это тоже была своего рода близость, но уже иная. Знакомая. И каждое движение Минны было знакомо. Точь-в-точь как другие женщины. - Знаешь, первый раз в жизни... Она не решилась договорить, все еще робея перед ним. Он казался ей теперь таким близким - и в то же время далеким. - Что в первый раз? - Со мной так... уважительно. Ален открыл душ и стоял неподвижно под струями воды, обтекавшими его тело. - Можно я приму душ? - Пожалуйста. Он надел халат, налил себе стакан виски и, отпивая маленькими глотками, смотрел в окно на панораму Парижа. Он слышал, как полощется под душем Минна. Для него это уже было прошлое. Он больше не думал о ней. Она стала частицей невозвратимого, но не была способна это понять. А кто способен понять? Он сам, например, понимает? Понимает все до конца? - Чудно! - заметила Минна, одеваясь в большой комнате. - Мужчины после любви словно в воду опущенные. А мне - легко, весело, хочется петь, прыгать, колесом пройтись. - А ты умеешь? - Ага! У меня здорово получалось, когда девчонкой была. - Она сделала стойку на голове и ловко прошлась по комнате колесом. - А ты разве не умел? - Умел. Воспоминания детства ничего не изменят. Скорее, наоборот. - Застегни, пожалуйста, - попросила Минна, протягивая ему концы бюстгальтера. Та же просьба, что у Мур-мур и у других. Интересно, как женщины умудряются застегивать бюстгальтер, когда бывают одни? - Спасибо. Он налил еще немного виски, выпил одним духом, закурил сигарету и вышел в коридор. Раскрыл стенной шкаф, выбрал серые шерстяные брюки, твидовый пиджак, туфли на каучуке. Под пиджак вместо рубашки надел свитер. - Тебе идет спортивное. Он не отозвался. В нем ничто больше не отзывалось на окружающее. - А пальто не наденешь? Сегодня прохладно, хотя и солнце. Он снял с вешалки замшевую куртку, посмотрел вокруг. В последнюю минуту глаза его остановились на Минне. Она поднялась на цыпочки, чтобы дотянуться до его губ. - Попрощаемся. Он поколебался. - Хорошо. Ален поцеловал ее так, как поцеловал бы сестру. - Вернетесь к вечеру? - Возможно. Ален медленно спускался со ступеньки на ступеньку. Дважды он останавливался. В квартире на третьем этаже звенели детские голоса. Внизу он чуть было не толкнул двустворчатую дверь, ведущую в привратницкую, но передумал: поручений для привратницы у него не было, а письма его не интересовали. Он сел в машину и доехал до своего гаража на улице Курсель. - Здравствуйте, господин Ален! Возьмете "ягуар"? - Ты заправил бак, малыш? - Все в порядке. И смазка, и тормоза. Опустить верх? - Да. Ален сел за руль и повел машину в сторону Сен-Клу. Миновав тоннель, помчался по Западной автостраде. Теперь никто не сидел рядом с ним, никто не просил его ехать потише. Мур-мур пытается сейчас наладить свою жизнь в Птит-Рокетт. Смехота! Он сбавил скорость и поехал до того медленно, что многие машины обгоняли его, а водители недоуменно оборачивались. "Ягуар", спортивный автомобиль экстра-класса, ползет по шоссе, как улитка! Такое нечасто увидишь. Спешить было некуда. Часы показывали четверть двенадцатого. Он смотрел на деревья так, словно видел их впервые в жизни. У них были рыжие, золотистые и даже темно-зеленые кроны. Иногда в стороне он замечал неасфальтированную, всю в выбоинах дорогу. Как давно не ездил он по таким! Луга. Одинокая ферма со стадом черно-белых коров. Вдали стелется легкая дымка-должно быть, над извилистым руслом Сены. Было прохладно, но он не чувствовал холода. Его обогнала колонна тяжелых грузовиков. Такие машины ему случалось водить в Африке. В общем, он немало дел переделал на своем веку. Он чуть не прозевал знакомого съезда с автострады, но спохватился, свернул направо, проехал под автострадой и вывел машину на дорогу к вилле. Обычно про поворот напоминала ему Мур-мур. На дороге было пустынно, машины почти не попадались. Когда перед ним возникла кирпичная крыша и квадратная башня его загородной виллы, Ален вспомнил, что ни разу после Парижа не закурил. Над невысокой оградой маячила старая измятая шляпа Фердинанда. Патрик наверняка вертелся где-нибудь возле. Ален въехал в ворота, которые днем всегда стояли открытыми, поставил машину во дворе перед скромным каменным крыльцом-террасой. Дверь ему открыла мадемуазель Жак. На ней было строгое синее платье, что-то вроде формы, которую она, должно быть, изобрела сама. Высокая женщина, спокойная, с правильными чертами лица. Трудно сказать, хороша она собой или нет. Весьма возможно, что фигура у нее красивая, Но на это почему-то никто не обращает внимания. - Я не знала, приедете ли вы. Патрик в огороде. - Я так и подумал, увидев над оградой шляпу Фердинанда. Патрик ничего не знает? - Нет, я всех предупредила. Впрочем, кроме почтальона и поставщиков, к нам почти никто не заходит. Он смотрел на окна с частыми квадратными переплетами, на белые стены. Сколько души было вложено в этот дом, сколько хлопот! Почти воплощенная мечта детства. Как хорошо родиться в таком доме, а еще лучше приезжать на каникулы к бабушке. В просторной кухне пол выложен красными плитками. Паркет в комнатах натерт до блеска. Сверкают белизной - под известку - стены отделанной в крестьянском стиле гостиной, оконные занавеси в цветочках. - У вас усталый вид. - Нет, сегодня я уже немного пришел в себя. - Представляю, как вам было трудно. - Да, нелегко. - И никого рядом? Он утвердительно кивнул. - А как ваш свояк? - Держался довольно стойко, гораздо лучше, чем я ожидал. Ален направился к огороду, окруженному шпалерами винограда. Повсюду виднелись огромные, налитые янтарной желтизной груши. Ветви яблонь гнулись под тяжестью плодов. За яблоками Фердинанд ухаживал особенно заботливо. Едва они начинали созревать, он на каждое яблочко надевал мешочек, чтобы уберечь плод от гусениц. Ровные дорожки. Прямые, как по нитке протянутые, тщательно прополотые грядки. Садовник и Патрик рвали бобы. Заметив отца, мальчик бросился к нему. Ален подхватил его на руки, и Патрик крепко обнял его за шею. - Как рано приехал! А где мама? Он искал глазами мать. - Мама задержалась в Париже. - Она приедет завтра? - Вряд ли. У нее много работы. Патрик не слишком огорчился. Фердинанд снял замызганную шляпу, обнажив бледную лысину, которая заблестела на солнце, словно полированная кость. Это было неожиданно при его обветренном, загорелом до темноты лице. Неожиданно и немного жутко. - С благополучным прибытием, господин Ален. - А мама не приехала, Фердинанд, у нее много работы. Ты не забыл, что обещал мне сделать лук? Огород был как картинка из книжки. Дом тоже словно сошел с красочных страниц видового альбома. - Патрик! Идем, пора завтракать. - Колокол еще не звонил. У них был даже колокол, рядом с кухней, и Лулу, жена Фердинанда, звонила в него перед каждой трапезой. - Здравствуйте, Лулу! От нее пахло кроликами, луком, душистыми травами. - Добрый день, господин Ален! Она только пристально посмотрела на него, не осмеливаясь ни о чем спрашивать при ребенке. - Мама не приедет, - объявил Патрик. На кого он похож? Глаза как у матери, темные, то живые, то задумчивые. Переменчивые. Нижняя часть лица - его, Алена. У Лулу был большой, выступающий под клетчатым фартуком живот, толстые ноги; на макушке жидкий узелок туго скрученных седых волос. - Завтрак поспеет через несколько минут. Будете есть филе селедки? Патрик просил, я и приготовила. Ален, должно быть, не расслышал. Он прошел мимо столовой в гостиную. Здесь в одном из углов в старинном шкафу треугольной формы стояли бутылки и бокалы. Ален налил себе виски, и Патрик с любопытством смотрел, как он пьет. - Вкусно? - Нет. - Вкуснее лимонада? - Нет. - Так зачем же ты пьешь? - Все взрослые пьют. У взрослых не всегда поймешь, почему они поступают так, а не иначе. Тревожный взгляд, брошенный на него мадемуазель Жак, предупредил Алена, что следует выбирать выражения. - А гости завтра приедут? - Нет, сынок, не приедут. - Никто-никто? - Никто. - Тогда мы весь день будем играть с тобой вдвоем! - Меня тоже не будет. - Ты уезжаешь? Когда? - Скоро. - Зачем? А в самом деле, зачем? Но как объяснить пятилетнему человеку, что два-три часа в атмосфере этого дома невыносимы для его отца? Слишком о многом напоминает ему здешняя обстановка. Гувернантка тоже была удивлена. Спускавшаяся по лестнице горничная спросила: - Внести чемодан, месье? - Я ничего не взял с собой, Ольга. Зазвонил колокол. Об оконное стекло, звеня, билась оса. Он и забыл, что на свете есть осы. Обедать сели втроем: Ален, Патрик и мадемуазель Жак. Овальный стол был украшен синей фаянсовой вазой с большим букетом цветов. - Ты не взял филе, папа. - Сейчас я возьму, я задумался. - Что с тобой? Устал? - Да, было много работы. Он не солгал, работы было много. Грязной работы. Той, какую обычно человек проделывает лишь раз в жизни - нисхождения в глубины своего "я". Он соскреб с себя оболочку, соскреб все, до самого нутра, до сердцевины, так что выступила кровь. Теперь это уже позади. Раны не кровоточат. Но можно ли от него требовать, чтобы он стал прежним? Минна не догадалась, что сегодня утром ей выпало на долю соприкоснуться с чем-то таким, что ей наверняка никогда больше не доведется испытать. Но и здесь, дома, никто об этом не догадывается: ни Патрик, ни гувернантка, ни Лулу. Ален ел, улыбался сыну. - Мусик, можно налить мне в воду капельку вина? - Завтра. Ты же знаешь - вино только по воскресеньям. - Но завтра не будет папы. Мадемуазель Жак вопросительно посмотрела на Алена и налила Патрику в стакан несколько капель вина. Завтрак тянулся бесконечно. Окно было раскрыто. Слышалось пение птиц. Иногда в комнату залетали мухи, кружили над столом и стремительно уносились в открытое окно, навстречу солнцу. - Подать кофе в салон? Салон. Холл. Будто никогда и не было слова "гостиная". Ален прошел туда, сел в кресло, обитое коричневой кожей. Увидел, что капот "ягуара" жарится на солнце, но не было душевных сил подняться и отвести машину в тень. - Пойду посмотрю, позавтракал ли Фердинанд. Он обещал сделать мне лук. Мадемуазель Жак не знала, уйти ей или остаться. - У вас будут какие-нибудь распоряжения, господин Ален? Он долго думал. - Нет, пожалуй, никаких. - Если позволите, я пойду посмотрю, что делает Патрик. Ален допил кофе, поднялся по лестнице и обошел все комнаты второго этажа. Потолки были низкие, обстановка почти вся в деревенском стиле. Грубая крестьянская мебель. Но в целом все выглядело весело и просто. Нарочито просто. Поддельная, фальшивая простота. Чтобы гости, приглашенные на уик-энд, ахали и удивлялись. Таким же поддельным, фальшивым был интимно-вкрадчивый тон журнала "Ты". И таким же фальшивым был... Ни к чему! Слишком поздно! А может быть, слишком рано? Он открыл дверь в спальню. Волнения он не почувствовал. Ален спустился вниз и застал Патрика в обществе садовника, который мастерил ему лук. Неподалеку стояла мадемуазель Жак. К чему медлить? Ален подошел к ним, нагнулся к Патрику и поцеловал его. - А на будущей неделе ты приедешь с мамой? - Наверно. Лук сейчас интересовал Патрика больше, чем отец. Ален молча пожал руку мадемуазель Жак. - Вы уже уезжаете, господин Ален? - Дела, Фердинанд. - Вам ничего не нужно? Может, захватите в Париж малость фруктов? - Нет, спасибо. Ален пошел попрощаться с Лулу. - Кто бы мог подумать, господин Ален! - соболезнующе затараторила она, утирая глаза краем передника. - Такая женщина... Какая? Он отошел от Лулу, так и не узнав этого. Ален включил стартер, и машина вихрем вылетела за ворота усадьбы "Монахиня". А теперь он будет пить. Теперь можно и должно. Все, что было сегодня, вплоть до мельчайших подробностей, и даже близость с Минной - все было решено и обдумано заранее. Как странно, что роль эта выпала на долю молоденькой фламандки, которую он впервые увидел только вчера и только потому, что случай привел ее к нему в дом. Возможно, роль не бог весть какая значительная. Во всяком случае, менее значительная, чем это воображает Минна. Времени в запасе оставалось еще немного. Он пробыл на вилле меньше, чем рассчитывал. Он чувствовал, что задыхается там. Его отъезд - а он хотел уехать спокойно и никого не удивляя - походил на бегство. Ален гнал машину на полной скорости, но не в направлении Парижа. Он достиг Эвре, через который ему уже не раз случалось проезжать. Он искал бар, но по сторонам мелькали фасады ярко-желтых или сиреневых бистро, где виски, конечно, не подают. Несколько минут он блуждал в лабиринте похожих друг на друга улиц, пока не заметил дорожный знак и надпись: "Шартр". Шартр так Шартр. Он не проехал и пятнадцати минут, как заметил туристский мотель. Вывеска изображала стоящую на газоне старую коляску. Раз мотель - значит, непременно есть и бар. Действительно, бар в мотеле был. Бармен слушал по радио репортаж со скачек. - Двойное... Он чуть было не передумал, но бармен понял его на лету и схватил бутылку "Джонни Уокер". Не он один употребляет этот термин. Двойной скоч, двойное виски, двойное... От одних этих слов его мутило. - Неплохая погодка для прогулки на машине. Ален рассеянно буркнул "да". Плевать ему на погоду. К его программе она отношения не имеет. Он едет не на парад. - Еще раз двойное. - Кажется, вы у нас бывали. Конечно, бывал, старина. Все и повсюду его уже знают. Даже там, где он никогда не бывал. Просто-напросто потому, что его фотография напечатана на первой полосе газет. - Счастливо оставаться. - До скорого. Наверно, "ягуар" вызывал зависть. Ален снова дал полную скорость, хотя дорога была не приспособлена для такой езды. На двух поворотах он чуть не перевернулся. Вот и Шартр. Прекрасно. Он знал знаменитые витражи Шартрского собора, но особенно запомнил ресторан с уютным баром на углу одной улицы. Разыскать его не стоило труда. - Двойной скоч. Кажется, пошло веселей. Алкоголь делал свое дело. Ален вновь пришел в обычное приподнятое состояние. По всегдашней манере ошарашивать людей, он решил подшутить над барменом, но шутка обернулась против него самого. - Помнится, вы тут работали уже два года назад? А? - Нет, месье, я поступил сюда в прошлом месяце. - Где же вы жили раньше? - В Лугано. Ален никогда не бывал в Лугано. Промах! Ну и начхать! Не имеет он, что ли, права промахнуться? Ален ехал вперед, смотрел на встречные машины, на водителей, с серьезным видом крутивших баранку. А он всю жизнь поступал как раз наоборот, делал все с самым несерьезным видом, и люди верили, что он и вправду таков. Глядя на его развязность, никто не заподозрил бы в нем робкого мальчика, изображающего из себя отважного индейца. А между тем он был подвержен таким же страхам, что его ближние. Иногда даже бывал трусливей их. Например, не решался смотреть людям прямо в глаза. И чтобы побороть робость, небрежно бросал им: - Привет, заиньки! Или: - Ах ты глупышка! Это помогало. А они покорно терпели. Но в действительности освобождало ли это его от страхов, давало ли подлинную уверенность в себе? Нет, он мало выпил. Сейчас, проезжая Сен-Югу, он снова сделает остановку. Там большое кабаре, где по субботним вечерам играет оркестр и можно потанцевать. Как-то он провел там субботу с одной из своих машинисток. Воспользовался отъездом Мур-мур в Амстердам: она отправилась туда брать интервью у американского ученого, если память ему не изменяет. А с машинисточкой они устроились на берегу Сены и занялись любовью прямо на траве. Не они первые изобрели этот способ. Ален не боялся женщин, до этого не доходило. Но он преклонялся перед ними. Так было с детства, с первых прочитанных книг. В душе он ставил женщин на пьедестал, смотрел на них снизу вверх. И чтобы победить в себе это, задирал им юбки и подминал их под себя. Пьедесталы летели к черту. Ален снова очутился на Западной автостраде, доехал до Сен-Клу, не пропуская по дороге ни одного кабака. Пейзаж изменился. Вид домов тоже. Но бары были повсюду. - Двойное виски. Все же виски действовало медленней, чем это было третьего дня. Он сохранял хладнокровие, помнил советы комиссара Руманя. Он дал комиссару слово. Симпатяга этот комиссар, свой в доску. И он многое понял, даже слишком. Да, быть бы таким человеком, как комиссар Румань... Положительным, крепко стоящим на ногах человеком, который не нуждается... Слишком поздно! Он по уши в дерьме. - Сколько с меня? Ну и занудливое же это дело! Однако решение, принятое вчера вечером, было непоколебимо. Он рассчитал всю программу до мелочей и ничего в ней не изменит. Чепуха! Он вдруг понял, что досадовать сейчас на что бы то ни было нелепо. Образы пережитого отступили куда-то вдаль. Лица знакомых людей стерлись и расплылись. Он с трудом вспоминал их черты. Елисейские поля! Взгляд Алена проник в глубь улицы Мариньяно, задержался на фасаде здания, на котором каждый вечер вспыхивало огнем огромное "Ты". Он припарковал машину на Биржевой площади. Зашел в бистро. Здесь часто бывали журналисты: в квартале расположены редакции многих газет. Иногда и он забегал сюда закусить. - Красного, сынок. Молоденький официант в синем фартуке, видимо, еще не помнил постоянных клиентов в лицо. Алена он явно забыл, хотя тот заходил сюда совсем недавно. - Еще стаканчик. Терпкое красное вино. Это в программу не входило. Нет, надо быть точным. - Сколько с меня? Он ничего против них не имел, ни против одной, ни против другой. Мур-мур шла за ним, пока могла. Может быть, она верила в него, думала, что необходима ему? Не все ли равно! Просто ей надоело быть Мур-мур, вечно плыть в его фарватере. Ей тоже захотелось играть первую роль. Первую роль! Смехота. В старое здание на улице Монмартр Ален вошел как к себе домой. На лестнице с выщербленными ступеньками валялись окурки. С той поры, когда он бывал здесь, стены ни разу не перекрашивались. На дверях висели все те же эмалевые таблички. Исчезла только одна - на двери, за которой помещалась редакция еженедельника, где он сотрудничал. Собственно, не исчезла: вместо старой появилась новая: Ада Искусственные цветы А может, это всего только камуфляж и на самом деле там не цветы, а дом свиданий? Возможно, эта Ада изготовляет заодно и траурные венки? Отлично моющиеся, не боящиеся дождя венки из пластмассы. Еще два этажа. Алену стало жарко. Наконец он вошел в коридор. На третьей двери слева была прибита не эмалевая табличка, а визитная карточка, обернутая в целлофан: Жюльен Бур Фотограф-художник Фотограф-художник! Только и всего. В замке торчал ключ. Ален открыл дверь и оказался в довольно просторном салоне. Повсюду стояли юпитеры. Над дверью в соседнюю комнату горела красная лампочка. Мужской голос крикнул: - Не открывай. Сейчас выйду. Это был голос Бура. Кого он ждал? Может быть, комиссар предупредил его о приходе Алена? В углу установленный на четырех деревянных обрубках помещался пружинный матрас, покрытый марокканским ковром. Он служил хозяину одновременно диваном и кроватью. Ален толкнул вторую дверь. Она вела в крохотную туалетную комнату с сидячей ванной. От времени под кранами образовались ржавые борозды. Он прикрыл дверь, обернулся и оказался лицом к лицу с Буром. Фотограф был в жилете, без галстука. Он застыл на месте и побледнел, как мертвец. - Не волнуйся, глупыш! Бур оглянулся на дверь, словно намеревался бежать. - Садись. Не бойся. Я тебе ничего не сделаю. Почему вчера вечером ему казалось, что этот визит так уж необходим? Видеть жалкого, до смерти перепуганного Бура не доставило ему ни малейшего удовольствия. Так же равнодушно смотрел он и на диван, на котором поочередно валялись его жена и свояченица. Он попытался представить себе рядом с ними голого Бура. Но и тут ничто не шевельнулось у него в душе. - Клянусь вам, патрон... - О господи! Да плевать мне на все это. Просто захотелось посмотреть, где ты живешь и на тебя заодно. И вот смотрю и думаю: пожалуй, ты прав, что не следишь за собой. Наверно, есть женщины, которым это нравится. Ален закурил сигарету, подошел к окну и посмотрел на двор, загроможденный ручными тачками. Вероятно, это был один из немногих парижских дворов, где вместо машин стояли ручные тачки. - Ты кого-нибудь ждешь? - Должна прийти натурщица. Ален вглядывался в Бура. Непривычно так внимательно рассматривать человека, от которого тебе ничего не требуется, о котором ты даже не собираешься составить мнение. Так рассматривают животное. Видишь, как оно дышит, как косит на тебя настороженными глазками. Отмечаешь, что губы у него тревожно дергаются, а над верхней от страха проступил пот. - Сфотографируй меня, а? Это тоже не входило в программу. Случайно промелькнувшая мысль. - Зачем? Вы не шутите? - Какие могут быть шутки. - Сделать портрет? - Можно и портрет. Бур встал, нетвердыми шагами подошел к одному из юпитеров и включил его. Повернулся и двинулся к стоявшему в углу аппарату на штативе. По тому, как он втянул голову в плечи, было видно, что он ждет выстрела или удара ножом в спину. Ален сидел, не шевелясь. - Анфас? - Все равно. Бур навел аппарат. Пальцы его дрожали. - А Мур-мур ты снимал? - Нет, честное слово, нет. Клянусь! - Что за привычка клясться по любому поводу! Сказал "нет" - и баста. И тебе ни разу не захотелось снять ее голой? У тебя на диване? - Что вы! - А Адриену? - Адриена сама меня попросила. - И ты ее снимал? - Да. - Пленка сохранилась? - Нет. Она ее уничтожила. Она только хотела посмотреть, как это выглядит. . - А в какой позе ты ее, снял? - В разных. Ален услышал, как щелкнул затвор. - Второй раз не надо? - Нет. - Выйдет хорошо. - У тебя есть виски? - Осталось только немного вина. Ален еще раз пристально посмотрел на Бура, глаза в глаза. - Прощай. Что ему было здесь нужно? Чего он ждал от этой встречи? Помощник комиссара зря опасался. Все обошлось самым лучшим образом. В Алене ничто не возмутилось при виде соперника. По совести говоря, во всей этой истории Бур ни при чем, ему выпала случайная роль. Где же машина? Ален искал ее на улице, потом вспомнил, что оставил "ягуара" на Биржевой площади. Теперь торопиться больше некуда. Времени- пропасть. Надо только найти побольше приятных баров. Желательно таких, где его не знают. Говорить с людьми не хотелось. Надоедало лишь отыскивать всякий раз стоянку для машины. Не отыскав стоянки, нельзя попасть в бар. Ну и занудство! Ален ехал по улице Фобур-Монмартр. Нет, на площадь Клиши он не завернет. С этим покончено, как и с "Монахиней". Он последователен. Он очутился на площади Мадлен. Какой-то бар с девицами, поджидающими клиентов. Девицы его не интересовали. - Двойное виски. Красотки подмигивали ему, а он смотрел на них, как недавно смотрел на Бура, словно это не люди, а рыбы или кролики, в общем, всего- навсего живые твари, которые двигаются и дышат. Правда, когда смотришь, как они дышат, становится чуть-чуть не по себе. - Еще стаканчик, старина. Не легко отыскивать бары, где его не знают. Он попытал счастья на бульваре Осман. Какой-то новый бар. На бармене красная куртка. - Двойное. - "Джонни Уокер"? Как медленно действует алкоголь! И вкуса у виски никакого. - Я похож на пьяного? - Нет, месье. Верно. Ален убедился в этом, посмотрев на себя в зеркало, но ему хотелось услышать подтверждение. Глубина зала тонула в полумраке. Какая-то парочка сидела на мягком диванчике, держась за руки. Видно, все-таки есть на свете любовь. Есть! Ален пожал плечами и чуть не забыл заплатить. Впрочем, ему напомнили бы. - Привет, Боб. - Меня зовут Джонни, месье. - Привет, глупыш. Он невольно продолжал разыгрывать индейца. Допустим... Нет! Слишком поздно менять решение. У него было довольно времени для размышлений. Но допустим. Просто так, из интереса. В понедельник он приходит в редакцию. Прекрасно. Все, и первый - Борис, делают вид, будто ничего не случилось. Вот только он, Ален, не сможет больше делать вид. И это главное! Ни перед другими, ни наедине с собой. Все дело случая, пусть так. Когда Мур-мур пожалела Жюльена Бура и потом влюбилась в него, она не могла предвидеть, что это приведет ее к убийству родной сестры. Теперь и она знает. Знает. Как комиссар Румань. Потому и передала через Рабю, что не хочет его видеть. "...Лишь на суде..." Она уже обдумала все детали и мелочи. Это женщины умеют: обдумывать детали и мелочи. На это-то и уходит вся их потрясающая толковость. А он оказался идиотом. Вполне достойным идиотских статей журнала "Ты". - Двойное, бармен. - Мартини, месье? - Нет, виски. Это было где-то за Бурбонским дворцом, неподалеку от дома его свояка. Интересно, осмелился ли Бланше после всего, что произошло, заглянуть себе в душу при свете дня? Ну нет, не так-то он глуп! Знает, наверно, что это дело опасное. Начать все сначала? Только вот с какого конца, спрашивается. И что, собственно, начинать? Если бы он не завалил экзамены на бакалавра... Э, не надо искать для себя оправданий! Завалил бы что-нибудь другое. - Еще стаканчик. Бармен посмотрел на него и помедлил, прежде чем налить. Значит, заметно, что он пьянеет. Теперь пойдет быстро. - Не бойтесь, я привык. - Все так говорят, месье. С чего это сегодня бармены так важничают? Ален допил стакан и с подчеркнутым достоинством пошел к двери. Он пытался скрыть неуверенность походки. В машине с трудом зажег спичку и закурил сигарету. - Ты ему нужен, Ален. Слова матери. Казалось, он слышит их, видит ее тусклый взгляд. Взгляд женщины, никогда не знавшей радостей. Впрочем, не знал этих радостей и его отец. Что он, Ален, может дать Патрику? Не больше, чем Мур-мур. Они ничего не значат для сына, ни он, ни она. Патрик гораздо лучше чувствует себя с мадемуазель Жак, с Мусиком, как он ее называет, со стариками Фердинандом и Лулу. Он никогда не поймет, что "Монахиня"- это "липа", неудавшаяся мечта. Патрик унаследует много денег. Миллионы читателей и читательниц - в особенности читательниц- принесли Алену богатство. Несправедливо! Его отец всю жизнь, изо дня в день работал от темна до темна, чтобы свести концы с концами, а он, Ален, за стаканом виски в ночном кабаре, пошучивая с приятелями, напал на золотую жилу. Где это он едет? Голова перестала соображать. Бульвару не было конца. Он хотел выехать к Булонскому лесу, а вовсе не на Большие бульвары. Он вел машину наугад, куда глаза глядят. Полицейский свисток заставил его остановиться. Его охватил страх, как бы из-за этого дурацкого свистка все не рухнуло. - Проезд закрыт. Вы что, не видели? Только бы полицейский не заметил, что он пьян. - Прошу прощения. Будьте добры, как проехать в Булонский лес? - Булонский лес позади вас. Сверните направо, потом еще раз направо к мосту Александра Третьего. Фу! Он заслужил последний глоток виски. Не сейчас, конечно. При въезде в лес. Места были знакомые. Он вошел в кафе. Во рту был вкус перегара. - Виски? - Одинарное. Лучше... Ален указал на полке квадратную бутылку "Джонни Уокер". - Большой стакан. Он больше не стыдился. Конец. Он держался молодцом до последней минуты. Может быть, он что-то забыл? Поздно думать. Мысли путались. Мысли? Он взглянул на соседа. Увидел, как тот дышит. Вот именно: к чему мысли. Надо просто дышать. - Налейте-ка еще. И здесь официант посмотрел на него и заколебался. - Я вас очень прошу. Очень. Ален выпил стакан залпом и бросил стофранковую бумажку на мокрую стойку. Сдачи не требовалось. Тут где-то неподалеку есть дерево. Огромный платан. Как раз на повороте. Только бы его найти. У него были в парке приметные места. Если бы Мур-мур... При чем тут Мур-мур? С другой женщиной было бы то же самое. Он бы и ту, другую, называл Мур-мур или еще каким-нибудь уменьшительным именем. Мало ли уменьшительных имен. Заинька, глупышка и так далее. Все дело в том, что, в сущности, им всегда владел страх перед жизнью. И Мур-мур теперь это знает. Они все теперь это знают. Вот оно, его дерево. До него метров сто. Ален до упора вдавил педаль газа. "Ягуар" рванулся вперед. Все понеслось. Алену казалось, что он всасывает встречные машины. Всю жизнь им владел страх. Только не сейчас. Нет. Он не почувствовал удара, не услышал оглушительного скрежета металла, ни яростного визга тормозов чужих машин, ни топота бегущих ног, ни криков, ни возгласов, ни нарастающего воя "скорой помощи". Для него все было кончено. 1967 г. ================================================================ С37 СОДЕРЖАНИЕ Мегрэ и убийца. Роман. Перевод И. Русецкого под редакцией Ю. Корнеева ........... 3 Тюрьма. Роман. Перевод Н. Брандис и Э. Шрайбер под редакцией Ю. Корнеева .......... 137 Составители: доктор филологических наук, профессор В. Е. Балахонов, кандидат филологических наук, доцент Э. Л. Шрайбер Художник Дмитрий Аникеев ЖОРЖ СИМЕНОН Сочинения в двадцати томах ТОМ ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ Редактор В. КОПЦОВА. Художник Д. АНИКЕЕВ. Технический редактор М. ПЛЕ-ШАКОВА. Корректор Т. КАЛИНИНА Сдано в набор 21.11,90. Подписано в печать 01.02.91. Формат TOxlOOV^. Бумага офсетная. Гарнитура "Тайме". Печать офсетная. Усл. печ, л. 12,64. Усл. кр.-отт. 12,96. Уч.-изд. л. 14,6. Тираж 250 000 экз. Заказ J6 2278. Цена 10 р. 125319, Москва, ул. Черняховского, д. 3. ТПО "Истоки". Набрано на Можайском полиграфкомбинате В/О "Совэкспорткнига" Государственного комитета СССР по печати. 143200, Можайск, ул. Мира. 93. Ордена Трудового Красного Знамени Тверской полиграфический комбинат Государственного комитета СССР по печати. 170024, г. Тверь, пр. Ленина, 5. (c) ТПО "Истоки", 1991. (c). Оформление. Д. Аникеев, 1991. (c) Составление. В. Е. Балахонов, Э. Л. Шрайбер, 1991.

Популярность: 11, Last-modified: Thu, 17 Jul 2003 16:14:32 GMT