Роман

                                                  Перевод Э. Шрайбер

                                                  под редакцией Ю. Корнеева


Файл с книжной полки Несененко Алексея OCR: Несененко Алексей июль 2003
Когда я проснулся, сквозь занавески из сурового полотна сочился привычный желтоватый свет. На втором этаже у нас нет ставен. Как, впрочем, и в остальных домах по нашей улице. Я слышал, как на ночном столике тикает будильник, а рядом со мною размеренно дышит жена - почти так же громко, как в кино больные во время операции. В ту пору она была беременна, на восьмом месяце. Как и тогда, когда она ждала Софи, из-за огромного живота ей приходилось спать на спине. Не глядя на будильник, я высунул ногу из-под одеяла, Жанна шевельнулась и сквозь сон спросила: - Который час? - Половина шестого. Всю жизнь я просыпался рано, особенно после санатория, где летом нам ставили градусник в шесть утра. Жена опять заснула глубоким сном, ее рука уже лежала там, где только что спал я. Я бесшумно оделся, делая привычные движения, ставшие уже утренним ритуалом, и поглядывая изредка на дочку, кроватка которой еще стояла тогда у нас в спальне. Мы выделили ей самую красивую комнату в доме, смежную с нашей, но она отказывалась спать там. Я вышел из спальни, держа туфли в руке, и надел их, только когда спустился с лестницы. И тут от шлюза Юф, находящегося километрах в двух, донеслись первые судовые гудки. По правилам шлюзы открываются для прохода барж с восходом солнца, и вот каждое утро начинается с такого концерта. В кухне я зажег газ и поставил кипятиться воду. День опять обещал быть солнечным и жарким. Все это время стояли ясные дни, и я сейчас еще могу показать, как час за часом перемещались пятна солнечного света в каждой комнате. Я открыл дверь во дворик, над которым мы сделали стеклянную крышу, чтобы жена могла там стирать в любую погоду, а дочка - играть. На желтых плитах двора стояла кукольная коляска, а чуть подальше валялась кукла. В мастерскую я входить не стал, поскольку держался "устава", как в ту пору я называл распорядок дня. Распорядок этот установился сам по себе, постепенно, и стал скорее привычкой, чем обязанностью. Пока грелась вода, я насыпал кукурузы в синий эмалированный таз с проржавевшим дном, отчего он больше ни на что другое не годился, и прошел через сад покормить кур. Мы держали шесть белых куриц и петуха. На овощах, на нашем единственном кусте сирени, чьи лиловые цветы уже начали увядать, сверкала роса, и я все время слышал не только гудки, но и стук судовых двигателей. Хочу сразу сказать, что я вовсе не был ни несчастным, ни печальным. Я считал, что в тридцать два года осуществил уже все планы, какие только мог строить, все надежды. У меня была жена, дом, четырехлетняя дочка, немножко нервная, но доктор Вилемс утверждал, что это пройдет. У меня было свое дело, и клиентура росла изо дня в день, особенно, разумеется, в последние месяцы. Из-за тогдашних событий каждому хотелось иметь радиоприемник. Я же не только продавал новые, но и ремонтировал старые, а так как мы жили в двух шагах от набережной, где останавливались на ночь баржи, среди моих клиентов были и речники. Позже я услышал, как у наших соседей слева, тихих старичков Матре, открылась дверь. Сам Матре чуть ли не сорок лет прослужил кассиром во Французском банке и тоже был ранней пташкой; день он начинал с того, что выходил подышать в сад. На нашей улице все садики одинаковые, в ширину дома, и отделены друг от друга заборами такой высоты, что видишь только темя соседа. С некоторых пор старик Матре взял привычку подкарауливать меня, так как мои приемники позволяли брать короткие волны. - Господин Ферон, сегодня утром ничего нового? В тот день, прежде чем он задал мне этот вопрос, я ушел в дом и налил вскипевшую воду в кофейник. Знакомые вещи стояли на своих местах, которые мы с Жанной назначили им или которые они со временем как бы заняли сами. Не будь жена беременна, я уже слышал бы ее шаги на втором этаже: в обычном состоянии она вставала сразу после меня. И, однако, прежде чем войти в мастерскую, я привычно готовил себе утренний кофе. Мы придерживались многих ритуалов, и, думаю, в других семьях дело обстоит так же. Первая беременность жены проходила тяжело, роды были трудные. Жанна объясняет нервозность Софи тем, что пришлось накладывать щипцы и девочке помяли головку. Снова забеременев, она панически, маниакально боялась, что роды будут неудачные, что она родит ненормального ребенка. Доктору Вилемсу, которому она во всем доверяла, не удавалось успокоить ее дольше чем на несколько часов, и вечером она никак не могла заснуть. И еще долго, после того как мы ложились в постель, я слышал, как она пытается найти удобное положение, а кончалось все тем, что она шепотом спрашивала меня: - Марсель, спишь? - Нет. - Я вот все думаю, может, у меня в организме не хватает железа. Я читала в одной статье... Она пыталась заснуть, но очень часто это ей удавалось лишь часа в два ночи, да и потом она нередко с криком вскакивала. - Марсель, у меня опять был кошмар. - Расскажи. - Нет. Лучше я не буду о нем вспоминать. Это ужасно. Прости, что я тебя разбудила, ты столько работаешь... В последнее время она вставала около семи и спускалась готовить завтрак. С чашкой кофе в руке я вошел в мастерскую и распахнул застекленную дверь, ведущую во двор и сад. Солнце пока еще лежало на полу правее двери, но я точно знал, когда оно доберется до моего рабочего стола. Этот не совсем обычный рабочий стол - большой, страшно тяжелый, раньше принадлежал монастырю, а купил я его на аукционе. На нем стояло несколько приемников, которые я взял в ремонт. Инструменты разложены на стенной полке, мне очень удобно их брать. По остальным стенам стеллажи из некрашеного дерева, которые я сделал сам, разделенные на ячейки; в них стоят на листках с фамилиями владельцев взятые в ремонт радиоприемники. В конце концов я, разумеется, все же включил приемник. У меня это превратилось в какую-то игру: как можно дольше оттягивать этот момент. Вопреки всякой логике, я говорил себе: "Если я чуть-чуть подожду, может быть, это случится сегодня..." В тот день я сразу же понял: наконец что-то произошло. Никогда еще эфир не был так заполнен. На всех волнах станция налезала на станцию: всюду голоса, свист, фразы на немецком, голландском, английском, французском; чувствовалось, что пространство словно пульсирует трагедией. - Сегодня ночью войска рейха начали массированное наступление на... Нет, пока еще не на Францию - во всяком случае, об этом не говорилось, - а на Голландию; они только что вторглись туда. Я поймал бельгийскую радиостанцию. Стал искать Париж, но он молчал. Солнечный свет дрожал на сером полу, а в глубине сада наши шесть кур суетились вокруг петуха, которого Софи звала Нестором. Почему я вдруг подумал, что станет с этими обитателями нашего крохотного птичника? Я, можно сказать, расстроился из-за их судьбы. Я снова повернул ручку, перейдя на короткие волны: впечатление было такое, будто все говорят одновременно. На какое-то мгновение я поймал военный марш, но тут же потерял, так что не знаю, какой армии это был марш. Некий англичанин передавал сообщение, повторяя каждую фразу, словно диктуя ее, но я ничего, разумеется, не понимал; затем я наткнулся на радиостанцию, которую никогда не слышал, - полевой передатчик. Видимо, он находился очень близко и принадлежал одной из частей, которые с октября, с начала "странной войны", стояли в окрестностях. Голоса обоих собеседников звучали так чисто, словно они разговаривали по телефону, и думаю, они располагались где-то поблизости от Живе. Впрочем, это не имеет никакого значения. - Где ваш полковник? У задавшего вопрос был сильный южный акцент. - Знаю только одно: здесь его нет. - Но он должен быть. - И что я, по-твоему, должен делать? - Надо его найти. Где-то же он ночует. - Во всяком случае, не в своей постели. - В чьей же? Раздался смех. - Когда в чьей. Треск помешал мне дослушать продолжение разговора, и в этот же момент я увидал над забором седые волосы и розовое лицо г-на Матре; у него там стоял в качестве подножки старый ящик. - Что нового, господин Ферон? - Немцы вторглись в Голландию. - Официальное сообщение? - Бельгийцы передали. - А Париж? - Передает музыку. Я услышал, как он заспешил к дому, крича: - Жермена! Жермена! Началось! Они наступают! Я тоже так подумал, но слова для меня и для г-на Матре имели разный смысл. Мне немножко неудобно это говорить, но я почувствовал облегчение. Я даже думаю, не ждал ли я с нетерпением этой минуты уже с октября, а то и с Мюнхена <Имеется в виду Мюнхенское соглашение 29 сентября 1938 г., когда Англия и Франция отказались поддержать Чехословакию, что привело к последующему захвату ее Гитлером.>; не испытывал ли каждое утро, включив приемник, разочарования, когда слышал, что армии все так же стоят друг против друга, не вступая в сражение. Было 10 мая. Пятница. Да, я почти уверен, пятница. Месяцем раньше, в начале апреля - не то 8, не то 9, у меня появилась надежда, когда я услыхал, что немцы напали на Данию и Норвегию. Не знаю, как это объяснить, и даже не уверен, что кто-то меня поймет. Мне скажут, что мне ничто не грозило, потому что из-за сильной близорукости меня все равно не призвали бы. У меня 16 диоптрий, а это означает, что без очков я ничего не вижу, как, скажем, темной ночью или, в лучшем случае, в густом тумане. Я очень боялся остаться без очков, например упасть на улице и разбить их, и всегда носил с собой запасные. Не говорю уже о своем здоровье, о четырех годах, с четырнадцати до восемнадцати, проведенных в санатории, об обследованиях, которые я должен был проходить буквально до недавнего времени. Все это не имеет никакого отношения к нетерпению, которое я пытаюсь объяснить. Поначалу у меня было мало шансов зажить нормальной жизнью, а еще меньше - достичь приличного положения и завести семью. Тем не менее я был счастливым человеком - и это следует помнить. Я любил жену. Любил дочку. Любил свой дом, привычное окружение и даже нашу улицу, тихую, солнечную, ведущую к Мезе. И все же это правда: в день объявления войны я почувствовал облегчение. Я сам удивился, услышав свой голос: - Это должно было случиться! Жена недоуменно посмотрела на меня. - Почему? - Потому. Я был уверен в этом. Внутренне я был убежден, что дело вовсе не во Франции и Германии, не в Польше, Англии, Гитлере, нацизме или коммунизме. Политикой я никогда не интересовался, да и ничего в ней не понимаю. Вряд ли я сумел бы назвать фамилии трех-четырех французских министров. Нет! Эта война, вдруг разразившаяся после года обманчивого спокойствия, касалась моих личных счетов с судьбой. Я уже пережил здесь же, в Фюме, одну войну, но тогда я был ребенком: в 1914 году мне было шесть. Помню, как утром, в проливной дождь, уходил из дому мой отец в военной форме, а у мамы весь день были красные глаза. В течение четырех лет я слышал пушки; особенно хорошо их было слышно, если поднимешься повыше. Помню немцев, их островерхие каски, накидки офицеров, объявления на стенах, помню карточки, скверный хлеб, отсутствие сахара, масла, картофеля. Помню, как однажды ноябрьским вечером мать вернулась домой совершенно нагая, с наголо остриженной головой, как она бросала ругательства и похабные слова парням, которые толпой шли за нею. Мне было десять лет. Мы жили в центре, на втором этаже. Отовсюду доносились веселые голоса, музыка, взлетали ракеты. Мать одевалась, не глядя на меня; у нее был безумный вид, и она все время повторяла слова, которых я никогда от нее не слышал, а потом, уже полностью одетая, в повязанном на голове платке, она словно вспомнила про меня. - Пока не вернется твой отец, о тебе позаботится мадам Жамэ. Мадам Жамэ была наша домовладелица, жила она на первом этаже. Я был так испуган, что даже не заплакал. Мать не поцеловала меня. На пороге она остановилась в нерешительности, но тут же, ни слова больше не сказав, ушла, а потом я услышал, как хлопнула входная дверь. Я не пытаюсь этим ничего объяснить. То есть я хочу сказать, что все это не имеет никакой связи с моими ощущениями в 1939 и 1940 годах. Я просто излагаю факты, как они мне вспоминаются. Через четыре года я заболел туберкулезом. А потом, одна за другой, у меня было еще несколько болезней. Короче, когда началась война, у меня возникло впечатление, что судьба сыграла со мной очередную шутку, но я не был застигнут врасплох, так как ждал, что это вот-вот должно случиться. Но на сей раз это был не микроб, не вирус, не врожденный порок уж не знаю какой части моих глаз - врачи никак не могли прийти к согласию насчет моего зрения. Это была война, заставившая сражаться друг с другом десятки миллионов людей. Понимаю, это нелепо. Но я всегда знал, что так будет, и был к этому готов. А после октября ожидание стало просто невыносимо. Я ничего не понимал. И все удивлялся, почему не происходит то, что должно произойти. Неужели в одно прекрасное утро нам, как после Мюнхена, объявят, что все улажено, жизнь возвращается в нормальную колею, а вся эта страшная паника была всего лишь ошибкой? Не означало ли бы такое развитие событий, что в моей судьбе произошел какой-то сбой? Становилось жарче, солнце проникло уже во двор и добралось до куклы. Дверь нашей спальни отворилась, и жена позвала меня: - Марсель! Я встал, вышел из мастерской и задрал голову. Как и при первой беременности, лицо у жены переменилось, расплылось. Оно показалось мне трогательным, но каким-то чужим. - Что произошло? - Ты слышала? - Да. Это правда? Они наступают? - Вторглись в Голландию. Из-за спины жены раздался голос дочки: - Мамочка, что? - Ложись. Еще рано. - А что папа сказал? - Ничего. Спи. Жена почти сейчас же спустилась; живот мешал ей, и она широко расставляла ноги. - Думаешь, их не остановят? - Не знаю. - А что сообщает правительство? - Пока молчит. - А что ты собираешься делать? - Еще не думал. Попробую поймать какие-нибудь известия. Известия передавала Бельгия - взволнованным, драматическим голосом. Этот голос объявил, что в час ночи немецкие самолеты совершили налет и бомбардировали многие пункты. Танки прорвались в Арденны, и бельгийское правительство обратилось к Франции с призывом прийти на помощь. Голландцы открыли плотины, затопили большую часть страны, и это вроде бы вынудило агрессора остановиться перед каналом Альберта. Жена все это время готовила завтрак, накрывала на стол, и я слышал, как звякает посуда. - Какие новости? - Танки перешли бельгийскую границу почти на всем ее протяжении. - И что же теперь? Мои воспоминания об отдельных периодах этого дня настолько точны, что я мог бы описать их буквально по минутам, зато из других мне помнятся только солнце, весенние ароматы да синева неба, такая же, как в день моего первого причастия. Улица проснулась. В домах, почти ничем не отличающихся от нашего, началась жизнь. Жена открыла дверь, вышла взять хлеб и молоко, и я слышал, как она разговаривает с нашей соседкой справа, г-жой Пьебеф, женой учителя. У них прелестная дочурка, румяная, кудрявая, с большими голубыми глазами и длинными кукольными ресницами; они всегда одевают ее как на праздник, а в прошлом году купили недорогой автомобиль и теперь по воскресеньям ездят на нем на прогулки. Не знаю, о чем они беседовали. По отголоскам, доносившимся до меня, я понял, что они не одни на улице: из всех домов вышли люди и переговаривались, стоя на пороге. Жанна вернулась бледная и угнетенная еще больше, чем обычно. - Они уезжают! - объявила она. - Куда? - На юг, все равно куда. Я видела в конце улицы вереницу машин с матрацами на крышах, в основном из Бельгии. Мы уже были свидетелями, как перед Мюнхеном бельгийцы проезжали через наш город, да и в октябре кое-кто опять бежал на юг Франции - богачи, которые могут переждать. - Ты собираешься оставаться здесь? - Пока еще не знаю. Я был искренен. Хоть я давно предвидел события, ждал их, никакого готового решения у меня не было. Я словно ожидал знака, словно хотел, чтобы за меня решил случай. Я сбросил с себя ответственность. Вот, пожалуй, самое верное слово, и я сейчас попытаюсь его объяснить. Еще вчера я управлял своей жизнью и жизнью близких тоже, зарабатывал деньги, делал все, чтобы она шла так, как должна идти. Теперь - конец. Я вдруг утратил корни. Перестал быть Марселем Фероном, торговцем радиоприемниками в недавно построенном неподалеку от Мезы квартале Фюме и превратился в одного из миллионов людей, которых высшие силы швыряют всюду, куда и как им заблагорассудится. Я больше не был связан ни со своим домом, ни со своими привычками. И буквально только что как бы совершил прыжок в пространство. С этих пор мои решения не зависели от меня. Я начал ощущать не собственную, а всеобщую вибрацию. Жил не в своем ритме, а в ритме радио, улицы, города, проснувшегося раньше, чем обычно. Позавтракали мы, как обыкновенно, в кухне, но молча, прислушиваясь, правда, не подавая виду из-за Софи, к тому, что делается на улице. Похоже было, что дочка не решается задавать нам вопросы, а мы, не говоря ни слова, поглядывали на нее. - Выпей молоко. - А там будет молоко? - Где там? - Куда мы поедем? Жена отвернулась, у нее по щекам текли слезы, а я равнодушно рассматривал знакомые стены, мебель, которую мы постепенно прикупали перед свадьбой пять лет назад. - Софи, теперь иди поиграй. Когда мы остались вдвоем, жена сказала: - Пожалуй, схожу к папе. - Зачем? - Узнаю, что они делают. У нее есть отец, мать, три замужние сестры, причем две живут в Фюме, а одна так даже вышла за владельца кондитерской с Замковой улицы. Это из-за ее отца я завел собственное дело: он хотел хорошо устроить своих дочерей и ни за что не разрешил бы Жанне выйти за рабочего. Кроме того, он заставил меня купить дом в рассрочку на двадцать лет. Выплачивать мне оставалось еще пятнадцать лет, но в его глазах я был домовладельцем, и для него это было гарантией на будущее. - Еще неизвестно, Марсель, что вас ждет. Конечно, вы вылечились, но я знаю сколько угодно людей, которые снова заболели. Начинал он свою жизнь шахтером, добывал сланец неподалеку от Дельмота, а стал горным мастером. У него тоже был собственный дом с садиком. - Можно приобрести дом на таких условиях, что жене, если муж умрет, не нужно будет ничего выплачивать. Смешно было думать обо всем этом в то утро, когда никто в целом мире не был уверен в завтрашнем дне. Жанна переоделась, надела шляпку. - Присмотришь за малышкой? И она отправилась к отцу. По улице проезжало все больше машин, почти все в южном направлении, а раза два я, кажется, слышал самолеты. Но они не бомбили. Возможно, это были французские или английские, не знаю - летели они слишком высоко и было не разглядеть. Я открыл магазин, а Софи играла во дворе. Это не настоящий магазин, дом построен так, что в нем нет специального помещения для торговли. Покупатели проходили по коридору, а витриной служило обыкновенное окно. Точно так же и в молочной, что находится чуть дальше: это обычное дело в предместьях, особенно у нас на севере. Из-за этого приходится держать дверь дома постоянно открытой, а на двери в магазин я установил колокольчик. Два речника пришли забрать свои радиоприемники. Я их еще не отремонтировал, но матросы все равно взяли их. Один должен был сейчас уплыть в Ретель, а второй, фламандец, решил во что бы то ни стало пробраться на родину. Я брился, приглядывая за дочкой в окно, из которого мне были видны все садики на нашей улице, по-весеннему зеленые, цветущие. Люди переговаривались через заборы, окна были открыты, и я услышал разговор у Матре на втором этаже. - Как ты собираешься унести все это? - Но это все необходимые вещи. - Может, и необходимые, но я не представляю, как ты дотащишь эти чемоданы до вокзала. - Возьму такси. - Попробуй сперва найди. Боюсь, что и поезда уже не ходят. И тут мне вдруг стало страшно. Я вспомнил автомобили, едущие на юг, и мне представились толпы, тянущиеся по всем улицам к нашему вокзальчику. Уезжать надо обязательно, и мне показалось, что это вопрос уже не часов, а минут; я ругал себя, что позволил жене пойти к отцу. Да и что он может ей посоветовать? Что он, больше меня знает? В сущности, Жанна до сих пор принадлежала своей семье. Да, она вышла за меня, жила со мной, родила мне ребенка. Она носила мою фамилию, но все равно продолжала оставаться Ван Стетен и по любому вопросу бегала советоваться с родителями или с одной из сестер. - Я должна спросить Берту... Это ее младшая сестра, вышедшая замуж за владельца кондитерской, то есть сделавшая самую выгодную партию; наверно, поэтому Жанна относилась к ней как к оракулу. Я был убежден, что уезжать нужно прямо сейчас, сию же минуту, как был убежден, не знаю почему, что нельзя оставаться в Фюме. Машины у меня не было, и для доставки товара я пользовался ручной тележкой. Не дожидаясь прихода жены, я поднялся на чердак - взять оттуда чемоданы и черный сундучок, в котором хранилось всякое старье. - Папа, мы поедем на поезде? Дочка бесшумно поднялась следом за мной и смотрела, что я делаю. - Наверно. - Ты еще не знаешь? Я уже нервничал. Я злился на Жанну за то, что она ушла, и боялся, как бы в любой миг не произошло что-нибудь страшное; нет, еще не вступление немецких танков в город, а, скажем, бомбардировка, которая разлучит нас с женой. Время от времени я заходил в комнату Софи, которой в общем-то мы не пользовались, так как дочка отказывалась там спать, и выглядывал на улицу. Возле соседнего дома Мишель, дочка учителя, кудрявая, свеженькая, в нарядном белом платьице, словно семья собиралась к воскресной мессе, держала клетку с канарейкой, дожидаясь, когда родители привяжут на крышу машины матрац. Я тут же вспомнил про наших кур и петуха Нестора, как его зовет Софи. Мы-то с женой называли его дочкин петух. Три года назад я отделил сеткой заднюю часть нашего садика и поставил там курятник в виде домика. Жанна считала, что ребенку необходимы свежие яйца. Но шло-то это все от ее отца, который всю жизнь держал кур, кроликов и голубей. У него были даже почтовые голуби, и по воскресеньям в дни соревнований он часами сиднем сидел в саду, карауля, когда они вернутся в голубятню. А наш петух раза два-три в неделю перелетал через забор, и мне приходилось обходить дом за домом, разыскивая его. Соседи жаловались, что он разрывает грядки, а некоторых будит своим кукареканьем. - Папочка, можно я возьму с собой куклу? - Можно. - И коляску? - Нет. Для коляски нет места в поезде. - А где же кукла будет спать? Пришлось сердито напомнить ей, что этой ночью кукла спала во дворе на голой земле. Тут как раз пришла жена. - Что ты делаешь? - Собираю вещи. - Решил уезжать? - Думаю, это будет самое разумное. А что твои родители? - Остаются. Папа заявил, что не тронется из дому, что бы ни произошло. Потом я зашла к Берте. Они отправляются через несколько минут. Им нужно торопиться: говорят, всюду пробки, особенно около Мезьера. А в Бельгии немецкие самолеты на бреющем полете расстреливают поезда и автомобили. Похоже, отец не настроил ее, и она не противилась моему решению, но и не проявляла особой готовности уезжать. Может, она тоже предпочла бы не расставаться с домом? - Говорят, крестьяне уезжают, погрузив на повозки все, что можно увезти, и угоняют с собой скотину. Я видела издали вокзал. На площади черно от народа. - Что ты берешь с собой? - Не знаю. Разумеется, вещи Софи. И какую-нибудь еду, главным образом для нее. Если бы ты мог достать сгущенного молока... Я отправился в бакалейную лавку на соседнюю улицу; вопреки моим ожиданиям, там никого не было. Правда, после октября большинство уже сделало запасы. Хозяин в белом фартуке был совершенно спокоен, словно ничего не случилось, и мне стало немножко неудобно за свое волнение. - У вас еще осталось сгущенное молоко? Он указал на полный ящик. - Сколько вам? - Можно дюжину банок? Я думал, он откажется продать мне сразу так много. Еще я купил несколько плиток шоколада, ветчины и целую колбасу. Норм больше не существовало, не существовало никаких точек отсчета. Никто уже не был способен сказать, что дорого, а что дешево. В одиннадцать мы все еще не были готовы, да и Жанна задерживала нас: у нее то и дело начиналась тошнота. Меня же раздирали сомнения. Мне было жаль ее. Я все думал, вправе ли я тащить ее в неизвестность. Но она не противилась - собиралась, ходила, задевая животом за мебель, за дверные наличники. - А что же с курами? - вдруг воскликнула она. Возможно, втайне она надеялась, что мы останемся из-за кур, но я заранее все обдумал. Господин Реверсе возьмет их к себе в курятник. - А они не уезжают? - Сейчас сбегаю спрошу. Реверсе жили на набережной. У них двое сыновей - сейчас они в армии, и дочка - монашенка. - Мы уповаем на милость провидения. Если оно печется о нас, то сбережет и здесь, и где угодно. Жена Реверсе сидела в тени и перебирала четки. Я сказал, что хотел бы оставить им своих куриц и петуха. - А как я их заберу? - Я дам вам ключ. - Это очень большая ответственность. Надо было, конечно, прямо сейчас перенести к ним птиц, но я подумал про поезд, про толпу, осаждающую вокзал, про самолеты. Время ли тут таскаться с курами? Я принялся уговаривать: - Вполне возможно, мы не найдем того, что оставляем, вообще ничего. Нет, я ни капли не сожалел. Более того, испытывал некую мрачную радость, словно сам разрушил то, что упорно создавал своими руками. Главное - уехать, выбраться из Фюме. И неважно, что впереди нас поджидали другие опасности. Да, естественно, это бегство, но что касается меня, отнюдь не бегство от немцев, от пуль, бомб, смерти. Я много потом раздумывал над этим, и клянусь: именно такое и было у меня чувство. Я ощущал, что для других отъезд не имел столь большого значения. Для меня же - я уже говорил - то был час встречи с судьбой, с самой судьбой, и я уже давно, да что там, всегда ждал его. Выходя из дома, Жанна всхлипывала. Я же ухватился за тележку и даже не обернулся. Я, как и сказал под конец Реверсе, уговаривая его взять моих кур, оставил дом открытым, чтобы клиенты могли зайти и, если захотят, забрать свои приемники. Ну а если кому-то захочется обворовать дом, так дверь можно и взломать. Теперь все это было позади. Я толкал тележку, а Жанна и Софи, прижимавшая к груди куклу, шли по тротуару. Я с трудом лавировал в толпе и один раз даже решил, что потерял жену и дочку, но потом снова нашел их. С воем сирены промчалась военная санитарная машина, а чуть дальше я заметил бельгийский автомобиль с пробоинами от пуль. Все эти толпы с чемоданами, с тюками, как и мы, направлялись к вокзалу. Какая-то пожилая женщина попросила разрешения поставить свои вещи ко мне на тележку и стала вместе со мной толкать ее. - Вы думаете, будет еще поезд? Мне говорили, что линия перерезана. - Где? - Около Динана. Мой зять работает на железной дороге, он видел, как проходил эшелон с ранеными. У многих в глазах сквозила тревога, но, главным образом, от нетерпения. Все хотели уехать. И нужно было успеть. Ведь каждый был уверен, что часть этих толп останется, будет принесена в жертву. Интересно, а что грозит решившим не уезжать? Я видел за окнами лица людей, смотрящих на беглецов, и мне показалось, что в их глазах сквозит какое-то ледяное спокойствие. Я прекрасно знал здание багажной станции, где часто получал присланные мне товары. Туда я и направился, знаком велев жене следовать за мной; только поэтому нам удалось сесть в поезд. На путях стояло два состава. Один - воинский, и солдаты в расстегнутых мундирах насмешливо поглядывали на эвакуирующихся. Во второй состав пока еще не пускали. Нет, не всех. Жандармы сдерживали толпу. Тележку я бросил. Сновали молодые женщины с нарукавными повязками, которые занимались стариками и детьми. Одна из них заметила, что жена моя беременна и держит за руку дочку. - Вам сюда. - Но мой муж... - Для мужчин отведены места в товарных вагонах, посадка будет позже. Никто не спорил, не протестовал. Все подчинялись общему движению. Жанна то и дело растерянно оборачивалась, пытаясь отыскать меня среди множества людей. Я крикнул: - Мадемуазель! Мадемуазель! Девушка с повязкой вернулась ко мне. - Передайте ей это. Тут еда для ребенка. Кстати, это была вся еда, которую мы взяли с собой. Я видел, как они поднимаются в вагон первого класса, и Софи со ступеньки помахала мне рукой, вернее, не мне, а в мою сторону - разглядеть меня в этом скоплении людей она не могла. Меня жали и стискивали. Я все время хватался за карман, проверяя, как там запасные очки, вечная моя забота. - Да не толкайтесь вы, - кричал человечек с усиками. А жандарм все время повторял: - Не напирайте! Поезд отправится не раньше чем через час. Женщины с повязками все продолжали устраивать стариков, беременных женщин, маленьких детей и инвалидов в пассажирские вагоны, и многие так же, как я, гадали, хватит ли в конце концов места в поезде для мужчин. Я с иронией представлял себе такую картину: мои жена и дочь уедут, а мне придется остаться. Наконец жандармам надоело сдерживать напор толпы. Они внезапно сняли оцепление, и люди хлынули к пяти или шести товарным вагонам в хвосте состава. В последнюю минуту я отдал Жанне заодно с продуктами чемодан, где были дочкины вещи и кое-какие вещи жены. У меня остался довольно тяжелый чемодан, а в другой руке я с грехом пополам тащил черный кофр, который на каждом шагу бил меня по ногам. Я не чувствовал боли. Я ни о чем уже не думал. Людской поток тащил меня, задние толкали, а я только старался держаться поближе к раздвижной двери, и мне удалось пристроить чемодан у стенки; задыхаясь, я уселся и поставил между колен чемодан. Сначала спутники, мужчины и женщины, были видны мне только ниже пояса, и лишь позже я разглядел лица. Сперва мне показалось, что я никого не знаю, и это меня удивило, потому что Фюме - городок маленький, тысяч на пять жителей. Правда, со всех окрестностей наехали земледельцы. Многолюдный квартал, который я плохо знал, опустел. Каждый поспешно располагался, готовый защищать свое местечко, и из глубины вагона какой-то голос прокричал: - Полно! Эй, вы, не пускайте сюда больше! Слышались первые нервные смешки, свидетельствовавшие, что люди несколько приходят в себя. Взгляды немного смягчились. Все начинали осваиваться с бегством, устраивали вокруг себя чемоданы и узлы. Двери по обе стороны вагона были открыты, и люди без интереса смотрели на толпу на перроне, толкавшуюся в ожидании следующего поезда, на буфет и стойку, осаждаемые пассажирами, на бутылки пива и вина, переходившие из рук в руки. - Скажи-ка, ты... Да, ты, рыжий... Не принесешь мне бутылку? Я собрался было сходить посмотреть, как устроились жена и дочка, а заодно успокоить их, рассказав, что для меня тоже нашлось место, но побоялся, что, вернувшись, найду это место занятым. Мы ждали не час, как объявил жандарм, а два с половиной. Несколько раз поезд дергался, буфера сталкивались, и мы затаивали дыхание в надежде, что наконец-то трогаемся. Один раз поезд дернуло оттого, что к составу прицепили еще вагон. Те, кто остался у открытых дверей, сообщали тем, кому ничего не было видно, что происходит: - Цепляют еще не меньше восьми вагонов. Теперь до середины кривой всё вагоны, вагоны... Между теми, кто разместился и был более или менее уверен, что уедет, установилась своего рода солидарность. Какой-то мужчина вышел на перрон и принялся считать вагоны. - Двадцать восемь! - объявил он. Нам не было дела до тех, которые оказались брошены на платформах и на вокзальной площади. Новый натиск толпы уже не имел к нам отношения, и в глубине души мы бы предпочли, чтобы поезд поскорей тронулся, пока в вагоны не прорвались еще люди. Мы видели старуху в инвалидном кресле, медицинская сестра везла ее к вагону первого класса. На старухе была сиреневая шляпка с белой вуалеткой, руки затянуты в белые нитяные перчатки. Потом в том же направлении протащили носилки, и я забеспокоился, не прикажут ли сейчас выходить тем, кто уже сел в вагоны, потому что пронесся слух об эвакуации больницы. Мне хотелось пить. Двое моих соседей выскочили из вагона с другой стороны, добежали до перрона и вернулись с бутылками пива. Я не посмел последовать их примеру. Понемногу я привыкал к окружавшим меня лицам- все это были большей частью пожилые мужчины, потому что других призвали в армию, да женщины из простонародья, многие из деревни, мальчишка лет пятнадцати с длинной худой шеей, с торчащим кадыком, девочка лет девяти. Двух человек я все же узнал. Во-первых, Фернана Леруа, с которым мы вместе ходили в школу; потом он поступил рассыльным в книжный магазин фирмы Ашетт, по соседству с кондитерской моей свояченицы. Он кивнул мне с другого конца вагона, куда его затолкали, и я тоже ему кивнул, хотя уже много лет не имел случая с ним поговорить. Что до второго, это было одно из колоритнейших лиц в Фюме, старик пьяница, которого все звали Жюлем, - он раздавал проспекты у выхода из кино. Не сразу, но узнал я и еще одну особу; она, правда, была ко мне ближе, но ее то и дело загораживал какой-то человек, вдвое шире в плечах, чем она. Это была толстушка лет тридцати, она уже жевала бутерброд, звали ее Жюли, она держала кафе возле пристани. На ней была синяя саржевая юбка, слишком узкая, морщившая на бедрах, и белая блузка с пятнами пота под мышками, сквозь которую просвечивал лифчик. Как сейчас помню, от нее пахло пудрой, духами, и на куске хлеба отпечаталась ее губная помада. Военный эшелон отбыл на север. Через несколько минут мы услышали, как на тот же путь прибыл новый состав, и кто-то заметил: - Вот он уже и возвращается! Но это был другой поезд, бельгийский, набитый еще сильнее, чем наш, причем только цивильными. Люди висели даже на подножках. Некоторые устремились в наши вагоны. Набежали жандармы, выкрикивая команды. В дело вмешался громкоговоритель, возвестивший, что все должны оставаться на своих местах. Тем не менее нескольким безбилетникам все же удалось пролезть с другой стороны вагона - среди них была молодая темноволосая женщина в черном платье, запыленная, без багажа, даже без сумочки. Она робко проскользнула в наш вагон, лицо у нее было удрученное, бледное, и никто ей ничего не сказал. Мужчины только перемигнулись, а она тем временем притулилась, сжавшись в комок, в углу. Нам уже не было видно машин, и я уверен, что это никого не волновало. Те, кто был у дверей, видели только клочок неба, по- прежнему голубого, и гадали, не появится ли с минуты на минуту немецкая эскадрилья и не начнет ли бомбить вокзал. С прибытием бельгийского поезда пронесся слух, что вокзалы по ту сторону границы подверглись бомбардировке; многие называли вокзал в Намюре. Мне хотелось бы суметь передать эту атмосферу, особенно изумление в нашем вагоне. В еще неподвижном поезде мы уже понемногу превращались в особый замкнутый мирок, оставшийся, однако, в некоторой неопределенности. Отделенные от остальных, мы, казалось, только и ждали сигнала, свистка, клубов пара, стука колес на рельсах, чтобы окончательно замкнуться внутри своей компании. Наконец, когда мы в это уже почти не верили, поезд тронулся. Что бы делали мои попутчики, если бы им объявили, что дорога перерезана, что поезда больше не ходят? Вернулись бы домой вместе со своими пожитками? Что до меня, я, мне кажется, не смирился бы с этим, скорее, пошел бы пешком по шпалам. Поворачивать назад было уже поздно. Взрыв уже произошел. Мысль о возвращении на свою улицу, к своему дому, к мастерской, к саду, к своим прежним привычкам, к приемникам, ждущим на полках, пока я их починю, казалась мне невыносимой. Толпа на перронах медленно поплыла назад, и мне показалось, будто ее никогда не было, и даже город, в котором, не считая четырех лет санатория, я прожил всю жизнь, словно утратил реальность. Я не думал о Жанне и дочери, которые сидели в вагоне первого класса, но были от меня дальше, чем за сотни километров. Я не спрашивал себя, что они делают, как перенесли ожидание, не тошнит ли опять Жанну. Я больше беспокоился о запасных очках и, стоило кому-нибудь из моих соседей шевельнуться, загораживал карман рукой. Как только поезд выехал из города, слева начался государственный лес Маниз, где мы так часто гуляли по травке воскресными вечерами. Мне казалось, что это совсем другой лес - может быть, потому, что я видел его из вагона. Густо рос дрок; состав тащился так медленно, что я различал пчел, которые с жужжанием перелетали с цветка на цветок. Внезапно мы стали, и все переглянулись с одинаковым страхом в глазах. Вдоль пути бежал железнодорожник. Потом он что-то прокричал - я не расслышал слов, и поезд опять тронулся. Я был не голоден. Я забыл, что мне хочется пить. Я смотрел на зелень, проносившуюся мимо, всего в нескольких метрах, а то и не больше метра от меня, на лесные цветы, белые, синие, желтые, - я не знал, как они называются, да и видел-то их, как мне казалось, впервые. На меня накатывал волнами, особенно на поворотах, запах духов Жюли, смешанный с резким, но не противным, запахом ее пота. С ее кафе дело обстояло так же, как с моим магазином. Это было не совсем настоящее кафе. Когда занавески бывали задернуты, за ними было не разглядеть, что происходит внутри. Стойка была совсем невелика, не покрыта металлом, без полок внутри. На простой кухонной этажерке - полдюжины бутылок. Проходя мимо, я часто заглядывал в окна, и ясно представляю себе на стене, рядом с остановившимися часами - кукушкой и законом о пьянстве в общественных местах, рекламный календарь с изображением юной блондинки со стаканом пенистого пива в руке. Меня поражало, что форма стакана - как у бокала для шампанского. Все это чепуха, я знаю. И говорю об этом только потому, что это пришло мне в голову в тот миг. В вагоне царили другие запахи, не говоря уж о том, как пахло от самого вагона: в нем еще совсем недавно перевозили животных и стоял теперь аромат скотного двора. Некоторые мои попутчики принялись за колбасу и паштет. Одна крестьянка взяла с собой огромную сырную голову и отхватывала от нее ножом ломоть за ломтем. Люди ограничивались пока тем, что обменивались любопытными, хотя и осторожными, взглядами, и только те, кто был из одной деревни или из одного квартала, поддерживали разговор вслух, чаще всего перечисляя места, через которые мы ехали. - Гляди-ка! Ферма Деде! Хотел бы я знать, остался Деде или нет. Коровы-то его точно в поле. Мы ехали мимо полустанков, маленьких безлюдных станций с цементными цветочными вокзалами под фонарями и туристскими плакатами на стенах. - Видал, Корсика! Взять бы да и махнуть на эту Корсику! После Ревен состав набрал скорость, и перед самым Монтерме мы заметили печь для обжига извести, бросавшуюся в глаза среди домиков для рабочих. Въезжая на станцию, паровоз, словно большой экспресс, оглушительно загудел. Минуя строения, перроны, кишевшие солдатами, он остановился среди пустынных железнодорожных путей и будок стрелочников. Совсем рядом с нашим вагоном была колонка, из которой по капле сочилась вода, и я снова почувствовал жажду. Какой-то крестьянин, выскочив из поезда и пристально глядя на паровоз, мочился на соседнем пути у всех на глазах. Это было смешно. Люди испытывали потребность в смехе, и многие нарочно отпускали шуточки. Старый Жюль спал, зажав в руке початую литровую бутыль и прижимая к животу торбу с другими бутылями. - Слышь ты, паровоз отцепляют! - объявил человек, выходивший помочиться. Из вагона выпрыгнули еще несколько человек. Мне казалось, что я должен во что бы то ни стало держаться за свое место, что это чрезвычайно важно для меня. Через четверть часа другой паровоз оттащил нас в обратную сторону, но вместо того, чтобы пересечь Монтерме, мы оказались на запасном пути, тянувшемся вдоль реки Семуа по направлению к Бельгии. Я ездил туда с Жанной, еще когда она не была моей женой. Теперь я уж и не знаю, не этот ли день, августовское воскресенье, решил нашу судьбу. Для меня женитьба имела совсем не тот смысл, что для нормального человека. Да и было ли что-нибудь по-настоящему нормальное в моей жизни с того вечера, когда я увидел, как моя мать вернулась домой нагая и с остриженными волосами? Меня потрясло не само это событие. До сих пор я не понимаю и не пытаюсь понять. С тех пор как мне было четыре года, на войну взваливали ответственность за столько всяких вещей, что еще одна лишняя тайна не волновала меня. Наша хозяйка, г-жа Жамэ, была вдова и недурно зарабатывала шитьем. Она возилась со мной дней десять, пока не вернулся отец, которого я не сразу узнал. Он еще носил военную форму, не такую, в какой уходил; от его усов пахло кислым вином; глаза блестели, как будто у него был насморк. В сущности, я почти не знал отца, и единственным его изображением в нашем доме была карточка на буфете, на которой он снялся вместе с мамой в день свадьбы. Я всегда ломал себе голову, почему у обоих на снимке такие угрюмые лица. Может быть, Софи тоже считает, что на нашей свадебной фотографии лица у нас какие-то не такие? Я знал, что он был служащим у г-на Севера, торговца зерном и химическими удобрениями, чьи конторы и склады, занимавшие изрядную часть набережной, были связаны частной железной дорогой с товарной станцией. Мать показывала мне г-на Севера на улице. Тогда это был человек ниже среднего роста, толстый, очень бледный, лет шестидесяти, и ходил он медленно, осторожно, словно боялся малейшего толчка. - У него больное сердце. В любую минуту он может упасть и умереть прямо на улице. Когда у него был последний приступ, его еле-еле спасли, а потом пришлось вызывать из Парижа крупного специалиста. Мальчишкой я, бывало, провожал его глазами, гадая, не случится ли с ним приступ прямо при мне. Я не понимал, почему под угрозой такого несчастья г-н Совер спокойно расхаживает, как все люди, и не унывает. - Твой отец - его правая рука. Он начинал у господина Совера рассыльным в шестнадцать лет, а теперь он доверенное лицо. Что же ему доверяют? Позже я узнал, что отец действительно имел большое влияние и должность его была именно так значительна, как утверждала мать. Он поступил на старое место, и мало-помалу мы привыкли к тому, что живем вдвоем в нашей квартирке, никогда не упоминая о матери, хотя свадебная фотография по-прежнему стояла на буфете. Мне понадобилось некоторое время, чтобы понять, почему настроение моего отца так меняется со дня на день, а иногда даже от часа к часу. То он оказывался нежным, ласковым, брал меня на колени, что меня немного смущало, и со слезами на глазах говорил мне, что на свете у него нет никого, кроме меня, но ему этого довольно, и остальное не имеет для него значения, главное-сын... А через несколько часов он как будто удивлялся, видя меня в доме, командовал мной, словно я слуга, помыкал мною и кричал, что я ничуть не лучше, чем моя мать. В конце концов я услышал от кого-то, что он пьет или, говоря точнее, что он начал пить с горя, когда, вернувшись домой, не нашел матери и узнал, что с ней случилось. Я долго этому верил. Потом задумался. Вспомнил тот день, когда он вернулся, его блестящие глаза, развинченные движения, запах, бутылки, за которыми он тут же отправился к бакалейщику. Я подслушал обрывки разговоров о войне, которые он вел с друзьями, и у меня забрезжила догадка, что выпивать он начал на фронте. Я его не осуждаю. И никогда не осуждал, даже когда он, спотыкаясь, приводил домой женщину, подобранную на улице, и, изрыгая ругательства, запирал меня в моей комнате на ключ. Мне не нравилось, что г-жа Жамэ ласкает меня и жалеет. Я ее сторонился. После школы у меня вошло в привычку бегать за покупками, стряпать, мыть посуду. Однажды вечером отца привели двое прохожих - он без чувств валялся на тротуаре. Я хотел бежать за врачом, но они убедили меня, что этого не требуется, что отцу нужно просто проспаться. С их помощью я его раздел. Г-н Совер держал его только из жалости, это я тоже знал. Много раз его доверенный говорил хозяину грубости, а назавтра плакал и просил прощения. Это все не важно. Я хотел, собственно говоря, подчеркнуть, что вел не такую жизнь, как мои сверстники, а когда мне исполнилось четырнадцать, меня пришлось послать в санаторий в Савойе, за Сен- Жерве. Я уезжал один - мне впервые предстояло ехать в поезде - и был убежден, что живым не вернусь. Это меня не печалило, я начинал понимать безмятежность г-на Севера. Во всяком случае, таким, как другие, мне никогда не бывать. Еще в школе я казался настолько хилым, что меня не принимали в игры. И вот теперь я вдобавок заболел такой болезнью, какая считается чем-то вроде порока, которого нужно чуть ли не стыдиться. Какая женщина согласится выйти за меня замуж? Там, в горах, я жил четыре года, как в поезде; я хочу сказать, что меня в общем-то не трогало ни прошлое, ни будущее, ни то, что происходило в долине, ни тем более жизнь в далеких городах. Когда мне объявили, что я здоров, и отправили обратно в Фюме, мне было восемнадцать. Отца я нашел почти таким же, каким оставил, только черты лица его еще больше расплылись, а взгляд стал печальней и боязливей. Когда мы встретились, он внимательно следил за выражением моего лица, и я понял, что ему стыдно и в глубине души он вовсе не рад моему возвращению. Мне требовалась сидячая работа. Я поступил учеником в большой магазин роялей, пластинок и радиоприемников, принадлежавший г-ну Поншо. В горах я привык прочитывать за день книгу или две, эту привычку я сохранил и дома. Каждый месяц, а потом каждые три месяца я ездил в Мезьер показываться специалисту, не слишком-то веря его добродушным заверениям. Я вернулся в Фюме в 1926 году. Отец умер в 1934-м от эмболии, а г-н Совер был еще хоть куда. Незадолго до того я познакомился с Жанной, она работала продавщицей в галантерейном магазине Шобле, через два дома от моей работы. Мне было двадцать шесть, ей - двадцать два. Мы вместе погуляли по улице в сумерках. Сходили вдвоем в кино, и я держал ее за руку, а потом, в воскресенье, под вечер, мне было позволено свозить ее за город. Мне казалось, что в это невозможно поверить. Она была для меня не просто женщина, но символ нормальной, правильной жизни. И я готов поклясться, что именно во время этой прогулки по долине Семуа, на которую мне пришлось просить разрешения у ее отца, зародилась во мне уверенность, что это возможно, что она согласится выйти за меня замуж, создать вместе со мной семью. Меня переполняла благодарность. Я готов был упасть перед ней на колени. Я потому так долго рассказываю обо всем этом, что хочу объяснить, какое значение в моих глазах имела Жанна. И вот теперь в вагоне для скота я не думал о ней, которая была на восьмом месяце беременности и, вероятно, мучительно переносила это путешествие. Я ломал голову, почему нас загнали на запасный путь, который никуда не ведет, а может быть, ведет туда, где еще опаснее, чем у нас дома. Когда мы остановились в чистом поле, возле переезда, пересекавшего проселочную дорогу, я услышал, как кто-то сказал: - Дороги разгружают для войск. На фронте нужны подкрепления. Поезд не двигался. Больше ничего не было слышно - только внезапное птичье чириканье да плеск ручья. На насыпь спрыгнул человек, потом другой. - Эй, шеф, это надолго? - На час, на два. Может, и заночевать придется. - А не может быть такого, что поезд двинется без предупреждения? - Если паровоз вернется в Монтерме, оттуда нам пришлют другой. Сперва я убедился, что паровоз действительно отцепили, и тут же увидел, как он удаляется по расстилающимся вокруг лесам и полям. Я спрыгнул на землю и первым делом бросился к ручью напиться прямо из горсти, как в детстве. У воды был тот же вкус, что когда-то, - вкус травы и моего разогретого тела. Из вагонов выходили люди. Сперва неуверенно, потом смелей я пошел вдоль состава, пытаясь заглядывать в вагоны. - Папа! Дочка звала меня, размахивая рукой. - Где мама? - Здесь! Две женщины средних лет загораживали ее от меня и, судя по всему, ни за что не желали подвинуться: возбуждение моей дочки явно их возмущало. - Папа, открой! Я не могу. Мама хочет тебе что-то сказать. Вагон был старого образца. Мне удалось открыть дверь, и на двухъярусных полках я увидел восемь человек, неподвижных и хмурых, как в приемной у дантиста. Жена и дочь были там единственные, кому еще не стукнуло шестидесяти, а одному старику в противоположном углу было уже наверняка не меньше девяноста. - У тебя все в порядке, Марсель? - А у тебя? - Все хорошо. Я беспокоилась, поел ли ты. Слава богу, что поезд остановился. Продукты ведь у нас. Зажатая монументальными бедрами соседок, она едва могла шевельнуться и с трудом протянула мне батон и целую колбасу. - А вы? - Мы не выносим чеснока, ты же знаешь. - Она с чесноком? Утром в бакалее я об этом не подумал. - Как ты устроился? - Неплохо. - Ты не мог бы мне принести немного воды? Перед отъездом мне дали бутылку, но здесь так жарко, что мы уже все выпили. Она протянула мне бутылку, я побежал к ручью и наполнил ее. Там уже стояла на коленях и мыла лицо та женщина в черном платье, что забралась с неположенной стороны, когда пришел бельгийский поезд. - Где вы раздобыли бутылку? - спросила она. У нее был иностранный акцент, но не бельгийский и не немецкий. - Жене кто-то дал. Больше вопросов она не задавала и стала вытираться носовым платком, а я пошел к вагону первого класса. По дороге я споткнулся о пустую бутылку из-под пива и вернулся подобрать ее, как великую драгоценность. Это ввело мою жену в заблуждение. - Ты пьешь пиво? - Нет. Это для воды. Любопытно: мы разговаривали, как посторонние. Нет, не совсем так, скорее, как дальние родственники, которые долго не виделись и не знают, о чем говорить. Может быть, нам мешало присутствие этих старух? - Можно мне выйти, папа? - Выходи, если хочешь. Жена забеспокоилась. - А если поезд тронется? - Мы без паровоза. - Значит, мы останемся здесь? В этот миг мы услышали первый взрыв, глухой, далекий, но все равно все мы вздрогнули, а одна из старух зажмурилась и перекрестилась, как при раскате грома. - Что это? - Не знаю. - Самолетов не видно? Я посмотрел на небо, такое же синее, как утром. По нему медленно плыли два золотистых облачка. - Не позволяй ей уходить далеко, Марсель. - Я с нее глаз не спускаю. Держа Софи за руку, я шел вместе с ней вдоль путей, ища глазами вторую бутылку, и мне повезло - я нашел-таки, причем вторая была больше, чем первая. - Зачем она тебе? Я солгал только наполовину: - Наберу запас воды. Я как раз подобрал третью бутылку, на этот раз из-под вина. Я собирался отдать хотя бы одну из бутылок женщине в черном. Я заметил ее издалека, она стояла перед нашим вагоном в пыльном атласном платье, и фигура ее с непокорными волосами казалась совершенно чуждой всему, что ее окружало. Она разминала ноги, нимало не интересуясь происходящим, и я заметил, что каблуки у нее высокие, очень острые. - Маме не было плохо? - Нет. Там у нас одна женщина все время разговаривает и уверяет, что поезд обязательно будут бомбить. Это правда? - Она сама не знает, что говорит. - Ты думаешь, не будут бомбить? - Убежден, что не будут. - А где мы будем спать? - В поезде. - Там нет постелей. Я пошел к ручью и вымыл три свои бутылки, тщательно прополоскав, чтобы отбить вкус пива и вина, потом наполнил их свежей водой. По-прежнему вместе с Софи я вернулся к своему вагону и протянул одну из бутылок молодой женщине. Она удивленно посмотрела на меня, перевела взгляд на дочку, поблагодарила кивком головы и поднялась в вагон, чтобы спрятать бутылку в надежное место. Кроме домика дежурного по переезду нам был виден только один дом: это была совсем маленькая ферма довольно далеко от нас, на склоне холма; во дворе женщина в фартуке кормила домашнюю птицу, как будто никакой войны не было. - Твое место вот это? На полу? - Я сижу на чемодане. Жюли вовсю кокетничала с краснолицым мужчиной с жесткими, седыми волосами, он смотрел на нее двусмысленным взглядом, и время от времени оба они издавали такой смешок, какой слышится подчас из беседки какого-нибудь ресторанчика. У мужчины была в руках бутылка красного вина, и он угощал свою соседку из горлышка. При каждом взрыве смеха ее большие груди под блузкой, покрытой фиолетовыми пятнами, так и ходили ходуном. - Пойдем к маме. - Уже? Намечалось новое размежевание. По одну сторону оказались обитатели пассажирских вагонов, по другую - наши, те, кто ехал в вагонах для скота или товарных. Жанна и дочка принадлежали к первому миру, я - ко второму, и бессознательно мне захотелось поскорей отстранить от себя Софи. - Ты не ешь? Я поел на травке перед открытой дверью. Мы мало что могли сказать друг другу перед этими двумя рядами застывших лиц, переводивших взгляды с меня на жену и на дочь. - Как ты думаешь, мы скоро поедем? - Дорога должна пропустить составы с войсками. Как только путь освободится, очередь за нами. Смотри-ка, паровоз пришел! Мы его слышали, мы видели, как он один, без вагонов, в клубах белого дыма, торопится к нам, повторяя изгибы долины. - Скорей беги в свой вагон. Я так боюсь, чтобы твое место не заняли! Чувствуя облегчение оттого, что меня отпускают восвояси, я поцеловал Софи; целовать прилюдно Жанну я не смел. Язвительный голос бросил мне вслед: - Могли бы и дверь за собой закрыть! Летом почти каждое воскресенье мы ездили сначала с Жанной, а потом с ней и с дочкой за город, на пикник. Но сейчас я узнавал запах и вкус не той травы, на которой происходили эти наши воскресные пикники, а запах и вкус детских воспоминаний. Сколько лет уже я по воскресеньям садился на полянку, играл с Софи, собирал цветы и плел ей венки, но все это ушло на задний план. Почему же сегодня мир снова обрел исконный вкус? Вот и жужжание ос напомнило мне прежние времена, когда я, затаив дыхание, наблюдал за пчелой, кружившей вокруг моего бутерброда. Когда я вернулся в вагон, лица попутчиков показались мне уже более знакомыми. Мы немного освоились друг с другом, могли, например, переглянуться с кем-нибудь, подмигнув в сторону Жюли, вокруг которой увивался ее барышник. Я называю его барышником наугад. Имена и профессии уже не имели значения. Он был похож на барышника, вот я так его и окрестил. Парочка обнималась, и толстая лапа мужика обхватила грудь Жюли в тот самый миг, когда состав после нескольких толчков пришел в движение. Женщина в черном по-прежнему вжималась в перегородку в глубине вагона, метрах в двух от меня; ей было не на что присесть. Правда, она могла бы, как многие другие, сесть прямо на пол. В одном углу четверо пассажиров даже играли в карты, словно вокруг стола в трактире. Вскоре мы снова увидели Монтерме, а чуть позже я успел разглядеть шлюз Леверзи, где на сверкающей воде качалось с десяток моторных лодок. Речникам не нужен был поезд, но их задерживали шлюзы, и я представлял себе их нетерпение. Небо окрашивалось в розовый цвет. Очень низко пролетели три самолета с успокоительными трехцветными опознавательными знаками. Они были так близко от нас, что мы различили лицо одного из пилотов. Я готов поклясться, что он приветственно помахал нам рукой. Уже сгустились сумерки, когда мы прибыли в Мезьер, и наш поезд, не подходя к вокзалу, остановился на безлюдных путях. Военный - я не разглядел, в каком чине, - прошел вдоль состава, крича: - Внимание! Никому не выходить! Выходить из вагонов строго запрещается! Впрочем, перрона все равно не было. Чуть позже мимо нас, совсем рядом, прошли на полной скорости платформы с орудиями. Едва они скрылись, раздался вой сирены, и тот же голос снова прокричал: - Всем оставаться на местах! Выходить из вагонов опасно. Всем... Теперь был слышен гул нескольких самолетов. Город был темен, на вокзале все огни потушены, пассажиры наверняка устремились в подземные переходы. Мне кажется, что я не испугался. Я сидел на месте, пристально вглядываясь в лица напротив и слушая рев моторов, который сперва становился все громче, а после как будто начал стихать. Воцарилась полная тишина, и наш поезд оставался на месте, словно забытый посреди запутанного узла рельсов, на которых и там и сям виднелись пустые вагоны. Я разглядел среди них вагон для перевозки напитков, на нем крупными желтыми буквами было написано имя виноторговца из Монпелье. Все невольно замерли в напряжении, молча ожидая отбоя тревоги, который последовал только полчаса спустя. Рука барышника все это время держалась на почтительном расстоянии от груди Жюли. Теперь она еще настойчивее устремилась на прежнее место, и мужчина влепил своей соседке крепкий поцелуй. - Постыдились бы, здесь девочка маленькая! - проворчала какая-то крестьянка. И он откликнулся, весь перепачканный в губной помаде: - Рано или поздно она все равно все узнает, эта твоя девочка! Ты же в свое время узнала? К такой грубости, к такой вульгарности я не привык. Это напомнило мне поток ругательств, который обрушивала моя мать на парней, что с хохотом шли за ней следом. Я поискал глазами темноволосую девушку. Она смотрела в сторону, словно ничего не слыша, и не заметила, что я на нее гляжу. Я никогда не напивался, хотя бы потому, что не пью ни вина, ни пива. Но мне кажется, что, когда стемнело, я испытывал приблизительно те же ощущения, что человек, который хлебнул лишку. Глаза у меня щипало, веки горели, может быть, из-за солнца, которое пекло днем в той долине, где был ручей; я чувствовал, что щеки у меня раскраснелись, руки и ноги затекли, а голова совершенно пуста. Я привскочил оттого, что кто-то, чиркнув спичкой, посмотрел на часы и сообщил: - Половина одиннадцатого... Время шло быстро и вместе с тем медленно. В сущности, времени больше не было. Одни спали, другие тихо разговаривали. А я присел на черный чемодан, прислонился головой к перегородке, и позже, в полусне, в по- прежнему неподвижном поезде, окруженном тьмой и тишиной, почувствовал совсем рядом какие-то ритмичные движения. Я не сразу понял, что это Жюли и ее ухажер занимаются любовью. Я не пришел в ужас, хотя мне всегда было свойственно целомудрие, быть может, из-за моей болезни. Я вслушивался в их ритмичную возню, как в музыку, и признаюсь, что мало-помалу все мое тело охватило какое-то неясное тепло. Засыпая, я слышал, как Жюли бормотала кому-то, может быть, другому соседу: - Нет! Не сейчас. Еще гораздо позже, посреди ночи, мы почувствовали один за другим несколько толчков, как будто наш поезд маневрировал. Послышались голоса, вдоль пути взад и вперед ходили какие-то люди. Кто-то сказал: - Это единственное средство. Другой ответил: - Я повинуюсь только приказам военного коменданта. Они удалились, продолжая спорить, и поезд тронулся, но через несколько минут снова стал. Я не следил больше за этими непостижимыми для меня передвижениями. Из Фюме мы уехали, и теперь мне все было безразлично, лишь бы не возвращаться назад. И снова паровозные свистки, снова удары буферов, снова остановки и выбросы пара. Я не знаю, что происходило в эту ночь в Мезьере и в других местах; знаю только, что в Голландии и в Бельгии шли сражения, что десятки тысяч людей спешили по дорогам, что везде самолеты прочерчивали небо и время от времени наудачу стреляли зенитки. Порою ветер доносил до нас издалека гул грузовиков, которые бесконечной вереницей тянулись по шоссе, проходившему вблизи от железной дороги. В нашем вагоне было совершенно темно и стоял храп, придававший обстановке нечто домашнее. Иногда кто-нибудь из спящих, скорчившийся в неудобной позе или во власти дурного сна, издавал непроизвольный стон. Когда я окончательно открыл глаза, мы ехали; половина моих попутчиков не спала. Брезжил молочно-белый свет, освещавший незнакомые поля, довольно высокие холмы, поросшие лесом, и просторные луга с рассеянными по ним фермами. Жюли спала, полуоткрыв рот, расстегнув блузку. Молодая женщина в черном платье сидела, прислонившись к перегородке, на щеку ей упала прядка волос. Я спрашивал себя, неужели она просидела так всю ночь и не спала. Взгляд ее встретился с моим. Она улыбнулась мне, наверно, в благодарность за бутылку воды. - Где мы? - спросил, проснувшись, один из моих соседей. - Не знаю, - ответил тот, кто расположился возле двери, свесив ноги. - Только что проехали станцию Ла-франшвиль. Проехали еще одну станцию, безлюдную, в цветах. На сине-белом щите я прочел: Бульзикур. Поезд описывал кривую по почти плоской равнине; человек, который сидел свесив ноги, вынул трубку изо рта и комично вскрикнул: - Чтоб их черти драли! - Что? - Эти сволочи отцепили вагоны от поезда! - Что ты плетешь? Все бросились к дверям, а человек, цепляясь за них обеими руками, протестовал: - Не толкайтесь, вы, черти! Вы же спихнете меня. Видите, впереди осталось только пять вагонов? А куда же делись остальные? И где мне теперь искать жену с малышами? Черти вонючие, чтоб их разорвало! - Так я и знал - паровоз не утащит столько вагонов. Начальство в конце концов убедилось в этом и было вынуждено разделить состав пополам. - Но, прежде всего, они должны были нас об этом предупредить, разве нет? Что же будут делать наши жены? - Может быть, подождут нас в Ретеле. Или в Реймсе. - Главное, чтобы нам, как и солдатам, их вернули, когда эта треклятая война кончится - если она вообще когда-нибудь кончится! В этих жалобных и гневных восклицаниях я машинально пытался отделить искреннее от наигранного. Быть может, эти люди играли в своего рода игру - ведь у них были зрители? Сам я не был ни взволнован, ни по-настоящему встревожен. Но общее настроение все же немного передалось и мне; я неподвижно сидел на своем месте. В какой-то миг мне показалось, что кто-то настойчиво ищет моего взгляда. Я не ошибся. Лицо женщины в черном было обращено в мою сторону - более бледное в утреннем свете, более помятое, чем накануне. В ее взгляде светилась симпатия и, по-моему, какой-то вопрос. Мне показалось, что она спрашивает: "Как вы перенесли этот удар? Он вас очень подкосил?" Это меня смутило. Я не осмелился изображать перед нею безразличие: она могла неправильно его истолковать. Поэтому я напустил на себя слегка печальный вид. Она видела меня на путях вместе с дочкой и могла заключить, что моя жена едет тоже. Для нее я только что потерял их обеих, на время, правда, но потерял. "Крепитесь!" - говорили мне поверх голов ее карие глаза. Я ответил улыбкой больного, которого стараются ободрить, но которому это мало помогает. Я почти уверен, что, сиди мы рядом, она украдкой пожала бы мне руку. Поступая таким образом, я вовсе не хотел ее обмануть, но не мог же я, когда между нами сидело столько народу, объяснить ей, что я чувствую. Вот потом, если случайности путешествия позволят нам сесть поближе и если она даст мне такую возможность, я ей все честно расскажу, тем более стыдиться мне нечего. То, что с нами произошло, меня отнюдь не удивило, так же как накануне не удивило известие о вторжении в Голландию и Арденны. Напротив! Моя мысль о том, что все дело тут в судьбе, получила еще одно подтверждение. Это ясно. Меня разлучили с семьей - это самые настоящие козни судьбы. Небо быстро прояснилось и стало такое же ясное и чистое, как день назад, когда я кормил кур у себя в саду и не подозревал, что это в последний раз. Я умилился, вспомнив о своих курах, представив, как Нестор с его темно-красным гребнем отчаянно бьется в руках у старика Реверсе. Сцена стояла у меня перед глазами: низенькие побеленные стены, хлопанье крыльев, летящие белые перья, удары клювом, и, возможно, г-н Матре, который, если ему не удалось уехать, влез на ящик, смотрит поверх стены и, по обыкновению, дает советы. Все это не мешало мне в то же время думать о женщине, выразившей мне свою симпатию, тогда как я лишь дал ей бутылку, подобранную на путях. Пока она приводила в порядок волосы смоченными слюной пальцами, я размышлял, к какой категории людей ее можно отнести, но ответа не находил. В сущности, мне это было безразлично, и в конце концов я решил дать ей свою расческу, лежавшую у меня в кармане; сосед, которого я при этом потревожил, недовольно покосился в мою сторону. Он ошибся. Я поступил так вовсе не затем. Поезд шел довольно медленно; мы были далеко от населенных пунктов, когда вдруг послышалось тихое гудение - простое, легкое колебание воздуха по непонятной причине. - Летят! - заорал мужчина с трубкой, все еще сидевший свесив ноги. Для человека, не страдающего головокружениями, это было лучшее место. Позже я узнал, что это был монтажник металлических конструкций. Нагнувшись, я тоже увидел самолеты, так как сидел неподалеку от дверей вагона. Мужчина начал считать: - Девять, десять, одиннадцать, двенадцать... Их двенадцать! Не иначе, целая эскадрилья... Если бы время было другое и они не гудели, я поклялся бы, что это аисты. Самолеты шли высоко в небе, я насчитал одиннадцать. Из-за яркого освещения они казались белыми, очень яркими и образовывали правильный клин.. - Что это он там вытворяет? Прижавшись друг к другу, мы уставились вверх, и я почувствовал у себя на плече руку женщины - правда, она вполне могла опереться на меня непроизвольно. Последний самолет в одной из сторон клина вдруг отделился от остальных и так резко пошел на снижение, что сначала нам показалось, что он падает. Самолет, спускаясь по спирали, увеличивался невероятно быстро, а остальные, вместо того чтобы продолжать свой путь к горизонту, закружились на одном месте. Дальше все произошло так быстро, что мы даже не успели испугаться. Пикирующий самолет вышел из нашего поля зрения, но мы слышали его грозный рев. В первый заход он пролетел над всем поездом, от начала и до конца, так низко, что мы инстинктивно пригнулись. Развернувшись, самолет повторил маневр с тою только разницей, что мы услышали над головами стук пулемета и треск расщепляемого дерева. Из вагонов послышались крики. Поезд прошел еще немного, потом, словно раненый зверь, дернулся несколько раз и стал. Некоторое время царила мертвая тишина: страх, какого я никогда в жизни не испытывал, охватил всех; я, как и мои спутники, затаил дыхание. И тем не менее я продолжал наблюдать за небом; самолет стрелою взмыл вверх, и я хорошо видел две свастики на крыльях, голову пилота, бросившего на нас последний взгляд; остальные машины продолжали кружить в вышине, ожидая, пока этот займет свое место. - Сволочь! Не знаю, из чьей груди вырвалось это слово. Оно как бы принесло всем облегчение, и мы задвигались. Девочка заплакала. Какая-то женщина, проталкиваясь вперед, повторяла с отрешенным видом: - Дайте мне пройти! Дайте пройти! - Вы ранены? - Мой муж... - Да где же он? Все принялись оглядываться, ожидая увидеть распростертое на полу тело. - В другом вагоне... В него попали, я слышала его голос! Она соскользнула на щебенку насыпи и с безумными глазами бросилась бежать, выкрикивая: - Франсуа! Франсуа! Все мы выглядели довольно жалко и смотреть друг на друга избегали. Мне казалось, что все происходит в замедленном темпе, но это, конечно, было не так. Помню я также нечто вроде зон тишины вокруг отдельных звуков, которые становились от этого еще рельефнее. Люди начали спрыгивать на землю - один, за ним другой, третий, и первым их побуждением было помочиться, причем они не потрудились отойти подальше, а один даже не отвернулся. Чуть дальше кто-то, не переставая, стонал, и стон походил на крик какой-то ночной птицы. Жюли встала; блузка ее выбилась из помятой юбки. Словно пьяная, женщина проговорила: - Вот так-то, мой поросеночек! Она повторила фразу несколько раз и, возможно, продолжала произносить ее и тогда, когда я вылез и помог женщине в черном спрыгнуть на травку. Почему-то именно в этот миг я спросил ее: - Как вас зовут? Вопрос не показался ей ни дурацким, ни неуместным, и она ответила: - Анна. У меня она имени не спросила, но я все же сказал: - А я Марсель. Марсель Ферон. Мне тоже хотелось помочиться. Но при ней я стеснялся, хотя терпел с большим трудом. Ниже путей был луг, поросший высокой травой, на нем виднелся забор из колючей проволоки, а метрах в ста белые строения фермы, где никого не было видно. У кучи навоза взволнованно кудахтали куры, словно тоже чего-то испугались. Из других вагонов вылезали люди, такие же ошеломленные и неловкие, как мы. Перед одним из вагонов группа людей казалась более плотной, более тесной. Некоторые из нас обернулись в ту сторону. - Там ранило женщину, - сообщил кто-то. - Врача среди вас нету? Почему этот вопрос показался мне смешным? Врачи, путешествующие в вагонах для скота? Или один из нас мог сойти за доктора? В самом начале состава кочегар с черным лицом и руками отчаянно жестикулировал; чуть позже мы узнали, что машинист убит - пуля угодила прямо в лицо. - Возвращаются! Возвращаются! Крик прервался. Все последовали примеру тех, кто бросился ничком в траву у подножия насыпи. Я сделал то же самое, Анна следом - она ходила теперь за мной, словно бездомная собачонка. Самолеты снова описали в небе круг, чуть западнее, и на этот раз нам удалось хорошенько рассмотреть их маневр. Мы видели, как самолет вошел в штопор, выровнялся, когда уже казалось, что он врежется в землю, пошел на бреющем полете, набрал высоту, лег на крыло и повторил снова тот же путь, но уже с нажатой гашеткой пулемета. Он находился километрах в трех от нас. Мы не видели цели, скрытой от нас пихтовым лесом, - это была деревушка, а может, дорога. А самолет уже опять набрал высоту и присоединился к остальным, ждавшим его в небе, и они улетели на север. Вместе с другими я пошел посмотреть на мертвого машиниста: нижняя часть его тела лежала в кабине, у еще открытой топки, а голова и плечи свисали наружу. Лица у него больше не было, оно превратилось в черно- красную массу, из которой на серую щебенку насыпи крупными каплями стекала кровь. Для меня это была первая смерть на войне. И вообще это была практически первая смерть, которую я видел, если не считать отца, но его к тому времени, когда я вернулся домой, уже обрядили. Меня мутило, и я старался не подавать вида, потому что Анна была рядом, - минутой раньше она взяла меня за руку, взяла совершенно естественно, словно юная девушка, гуляющая по улице с возлюбленным. По-моему, на нее смерть не произвела такого сильного впечатления. Да и на меня она тоже подействовала не так сильно, как я мог ожидать. В туберкулезном санатории, где смерти происходили часто, нас старались избавить от лицезрения покойников. Когда было надо, санитары забирали больного прямо из постели, иногда посреди ночи. Мы знали, что это означает. Для умирающих там было специальное помещение и другое, в подвале, где хранились трупы, пока их не забирали родственники или пока их не хоронили на маленьком сельском кладбище. Те смерти были другими. Там не было солнца, травы, цветов, кудахчущих кур и мух, летавших вокруг нас. - Здесь его оставлять нельзя. Люди переглянулись. Двое мужчин в возрасте помогли кочегару. Я не знаю, куда они положили машиниста. Идя вдоль поезда, я видел дырки в стенах вагонов, длинные царапины, в которых, словно в зарубках на дереве, сделанных топором, виднелась древесина. Женщину ранило в плечо, оно было почти совсем размозжено. Она стонала, словно роженица. Ее окружали одни женщины, главным образом пожилые; смущенные мужчины молча отходили прочь. - Страшное зрелище. - Что они собираются делать? Оставаться здесь, пока самолеты не вернутся и не перебьют всех нас? Я видел старика, сидящего на земле и прижимающего окровавленный платок к лицу. Пуля попала в бутылку, которую он держал в руке, и осколками ему исцарапало щеки. Он не жаловался, лишь в глазах виднелось изумление. - Надо, чтобы кто-нибудь ему помог. - Кто? - В поезде есть акушерка. Я заметил ее раньше - низенькую угрюмую старушку с высохшим телом и шиньоном на макушке. Она ехала не в нашем вагоне. Люди машинально собирались около своих вагонов; перед нашим мужчина с трубкой все еще протестовал, правда без особой убежденности. Он был одним из немногих, кто не пошел взглянуть на мертвого машиниста. - Чего они дожидаются, черт побери? Неужели среди нас нет никого, кто мог бы заставить эту проклятую машину тронуться с места? Я помню какого-то человека: он влез на насыпь с курицей в руках, сел и начал ее ощипывать. Понять я ничего не пытался. Все происходило не так, как в повседневной жизни, и поэтому было естественным. - Кочегар ищет кого-нибудь покрепче, чтобы подбрасывать уголь в топку, а он попытается заменить машиниста. Думает, что сможет. Ладно, как-нибудь доедем. Вызвался, против всех ожиданий, барышник, причем не делая никакого шума. Казалось, это его забавляет, словно зрителя, которого пригласил на сцену фокусник. Он снял пиджак, галстук, часы, отдал их Жюли и направился к паровозу. Полуощипанную курицу подвесили к потолочной балке. Трое наших попутчиков - потные, запыхавшиеся - подошли с охапками соломы. - Дайте пройти, ребята. Парень лет пятнадцати принес с покинутой фермы алюминиевую кастрюлю и сковороду. Не происходило ли то же самое у меня дома? До меня снова донеслись обрывки забавной перепалки, и мы невольно рассмеялись. - Если, конечно, он не пустит поезд под откос. - А рельсы на что, дубина? - А разве даже в мирное время поезда не сходят с рельсов? Ну, кто из нас дубина? Вокруг паровоза еще крутилась кучка людей, но через некоторое время мы с удивлением услышали свисток, словно ехали в обычном поезде. Состав очень медленно тронулся и мало-помалу стал набирать скорость. Минут через десять мы проехали дорогу, пересекавшую пути; она была запружена двуколками и скотом, несколько автомобилей тщетно пытались пробраться сквозь эту толчею. Несколько крестьян, еще более серьезных и угрюмых, чем мы, помахали нам рукой; мне показалось, что они смотрят на нас с завистью. Чуть позже мы увидели шедшую параллельно путям дорогу, по которой в обоих направлениях с ревом неслись военные грузовики и мотоциклы. Я думаю, хотя до сих пор не уверен, что это была департаментская дорога, связывающая Омань с Ретелем. Во всяком случае, мы приближались к Ретелю - об этом говорили и дорожные указатели, и более многочисленные дома того типа, какие строят в пригородах. - Вы едете из Бельгии? Это было единственное, с чем мне пришло в голову обратиться к Анне, сидевшей рядом на кофре. - Из Намюра. Нас решили освободить среди ночи. Чтобы получить вещи, надо было дожидаться утра, ключа от помещения, где они хранились, ни у кого не было. Я предпочла удрать на вокзал и вскочить в первый попавшийся поезд. Я оставался невозмутимым. И все же она каким-то образом заметила мое удивление, потому что добавила: - Я сидела в женской тюрьме. Я не спросил - за что. Мне это показалось чуть ли не естественным. Во всяком случае, это не было более необычным, чем то, что я оказался здесь, в вагоне для скота, что моя жена и дочь едут другим поездом бог знает куда, что наш машинист убит, что старика ранило осколками бутылки, в которую попала пуля. Теперь все было естественным. - А вы из Фюме, да? - Да. - Это была ваша дочь? - Да. А моя жена беременна - семь с половиной месяцев. - В Ретеле вы встретитесь. - Быть может. Другие, кто служил в армии и разбирался в этих делах лучше меня, постелили на ночь на пол соломы. Получилось что-то вроде большой общей постели. Кое-кто уже улегся. Несколько человек играли в карты, передавая по кругу бутылку водки. Приехав в Ретель, мы вдруг впервые поняли, что отличаемся от других людей, что мы - беженцы. Я говорю "мы", хотя мои спутники со мною этим не делились. И тем не менее мне кажется, что мы довольно быстро стали на все реагировать почти одинаково. На всех лицах, к примеру, читалась одна и та же усталость, резко отличная от той, какая бывает после ночной работы или бессонницы. До безразличия мы, быть может, еще не дошли, однако каждый из нас уже отказывался думать сам. Да и о чем думать? Мы ничего не знали. Все происходило помимо нашей воли, и размышлять или спорить было бессмысленно. Я, например, на протяжении уже не знаю скольких перегонов неотвязно думал о вокзалах. Маленькие вокзальчики, полустанки, как я уже говорил, пустовали, никто не выходил встретить поезд со свистком и красным флажком. На больших, напротив, толпился народ, и на перронах приходилось даже поддерживать порядок. В конце концов, как мне показалось, я нашел правильный ответ: пассажирские поезда были упразднены. Примерно то же, несомненно, происходило и на дорогах: они были пустынны, так как, по соображениям военного времени, движение по ним закрыли. Какой-то незнакомый мне человек из Фюме утверждал в то утро, когда я сидел рядом с Анной, что существовал план эвакуации города и что он видел в мэрии соответствующее объявление. - Предусмотрены специальные поезда для доставки беженцев в деревни, где все готово для их приема. Возможно. Объявления я не видел. В мэрию я заходил редко, а добравшись до вокзала, жена, Софи и я вскочили в первый подошедший поезд. Правоту моего соседа подтверждает вот что: в Ретеле нас ожидали медсестры, скауты-все было готово к приему. Они запаслись даже носилками, словно знали, что мы должны приехать, но позже мне стало известно, что наш поезд был не первым, который обстреляли по дороге. - А где наши жены? Ребятишки? - раскричался мужчина с трубкой еще до остановки поезда. - Откуда вы прибыли? - осведомилась средних лет дама в белом, очевидно принадлежавшая к хорошему обществу. - Из Фюме. На вокзале я насчитал четыре поезда. Народ толпился в залах ожидания и за барьерами, стоявшими на перроне, словно для встречи официальных лиц. Всюду было полным-полно военных, офицеров. - Где раненые? - А где моя жена, черт побери? - Возможно, она в поезде, который отправили на Реймс. - Когда? Чем мягче делалась его собеседница, тем агрессивнее, раздраженнее и решительнее становился мужчина, начиная сознавать свои права. - Примерно час назад. - Подождать нас они не могли? На глаза у него навернулись слезы: как бы там ни было, он беспокоился и, быть может, хотел чувствовать себя несчастным. Это, впрочем, не помешало ему чуть позже наброситься на бутерброды, которые молоденькие девушки разносили в больших корзинах по вагонам. - А сколько можно взять? - Смотря по аппетиту. В запас брать не стоит. На следующей станции вам дадут свежих. Принесли горячий кофе в кружках. Прошла санитарка, спрашивая: - Больные, раненые есть? Рожки с сосками для малышей были наготове, в конце перрона стояла машина "скорой помощи". На соседнем пути поезд с фламандцами готовился к отправке. Они уже подкрепились и с любопытством следили, как мы поедаем бутерброды. Семья Ван Стетенов - фламандского происхождения. Они обосновались в Фюме три поколения назад и уже не говорят на родном языке. Правда, на шахте моего тестя до сих пор называют Фламандцем. - Внимание! По вагонам! К этому времени нас задержали уже на два часа на всяческих станциях и запасных путях. Теперь же старались отправить как можно скорее, словно спешили от нас избавиться. На перроне толпилось слишком много народу, и я не смог прочесть заголовки газет в киосках. Знаю только, что они были набраны жирным шрифтом и в них присутствовало слово "войска". Поезд двинулся; молоденькая девушка бежала по перрону и раздавала остатки шоколада. Она бросила несколько плиток в нашу сторону. Мне удалось поймать одну для Анны. Впоследствии нас встречали так же и в Реймсе, и в других местах. Барышник снова сел к нам в вагон; ему дали возможность умыться в привокзальном туалете, и он чувствовал себя героем. Я слышал, как Жюли назвала его Жефом. Он держал в руке бутылку "Куэнтро" и два апельсина, купленные в буфете; их запах наполнял весь вагон. Где-то между Ретелем и Реймсом, ближе к вечеру, когда поезд шел довольно медленно, какая-то крестьянка встала и проворчала: - Ладно! Болеть я не собираюсь. Подойдя к открытой двери, она поставила на пол картонную коробку, присела над нею и сходила по нужде, все время что-то ворча сквозь зубы. Это явилось своего рода сигналом. Приличия отошли в сторону, во всяком случае, те, что соблюдались еще накануне. Сегодня никто уже не протестовал, когда сонный барышник положил голову на солидный живот Жюли. - У вас не найдется сигареты? - спросила Анна. - Я не курю. Курить мне запретили в санатории, а потом и желания такого никогда не возникало. Мой сосед протянул ей сигарету. Спичек у меня тоже не было; из-за соломы на полу курение Анны беспокоило меня, хотя среди тех, кто не спал, иные тоже курили. Быть может, с моей стороны это было нечто вроде ревности, какая-то необъяснимая досада. Мы долго стояли в предместьях Реймса, глядя на дома вокруг; на вокзале нам объявили, что наш поезд отправится через полчаса. Все устремились в буфет, туалеты и справочное бюро, но там никто понятия не имел о женщинах, детях и больных из поезда, который прибыл из Фюме. В обоих направлениях непрерывно шли эшелоны с войсками, снаряжением, беженцами, и мне было непонятно, почему не происходит аварий. - Может быть, ваша жена оставила вам записку? - предположила Анна. - Где? - Почему бы не спросить у этих дам? Она указала на медсестер- девушек, встречавших беженцев. - Как, говорите, ее зовут? Старшая достала из кармана блокнот, где было записано множество имен - разными почерками, некоторые неумело. - Ферон? Нет. Она бельгийка? - Она из Фюме, с нею четырехлетняя девочка, у которой в руках кукла в голубом платьице. Я был уверен, что Софи свою куклу не бросит. - Она беременна - на восьмом месяце, - настаивал я. - Посмотрите в медпункте, в таком состоянии она может неважно себя чувствовать. Медпункт помещался в бывшей канцелярии, которая успела пропахнуть дезинфекцией. Нет. Туда поступило несколько беременных женщин. Одну из них пришлось срочно отправить в родильный дом, но звали ее не Ферон, и с нею была мать. - Вы обеспокоены? - Не очень. Я заранее был уверен, что Жанна никакой записки не оставила. Это было не в ее характере. Ей никогда не пришло бы в голову побеспокоить одну из этих изящных дам, попросить записать свою фамилию, привлечь к себе внимание. - Почему вы почти не вынимаете руку из левого кармана? - Там у меня запасные очки. Боюсь их потерять или раздавить. Нам снова раздали бутерброды и по апельсину на брата, принесли кофе, причем сахару можно было брать сколько угодно. Кое-кто сунул кусочек-другой в карман. Заметив в одном углу груду подушек, я спросил, нельзя ли взять две, но мне ответили, что, мол, не знают, а нужной женщины нет, она вернется не раньше чем через два часа. Немного неловко я взял две подушки, и, когда залез с ними в вагон, мои спутники отправились добывать подушки и себе. Когда я теперь об этом думаю, меня поражает, что за весь долгий день мы перемолвились с Анной лишь несколькими словами, хотя, словно сговорившись, не отходили друг от друга. Даже когда в Реймсе мы с Анной разошлись в разные стороны, чтобы сходить в туалет, я обнаружил, выйдя, что она ждет меня у двери. - Я купила мыло, - по-детски радостно объявила она. От нее пахло туалетным мылом, волосы, которые она смочила, чтобы причесаться, были еще влажны. Не помню, сколько раз до этого я ездил на поезде. Первый раз - в четырнадцать лет: я отправлялся в Сен-Жерве и мне вручили карточку с моим именем, пунктом назначения и следующей записью: "В случае аварии или каких-либо затруднений просьба обращаться к г-же Жак Дельмот, Арденны, Фюме". Четыре года спустя, когда я возвращался домой, мне было восемнадцать и в такой бумажке я уже не нуждался. Потом я лишь время от времени ездил в Мезьер - показаться специалисту и пройти рентген. Люди говорили, что г-жа Дельмот - моя благодетельница, и в конце концов я тоже стал ее так называть. Не помню, как получилось, что она занялась мною. Это произошло вскоре после окончания войны 1914 года, мне не было тогда и одиннадцати. Ей, должно быть, рассказали о бегстве моей матери, о поведении отца, короче, о том, что я, в сущности, брошенный ребенок. В то время я часто бывал в патронате, и однажды в воскресенье наш викарий аббат Дюбуа сообщил мне, что некая дама приглашает меня к себе на полдник в следующий четверг. Как и все в Фюме, я знал фамилию Дельмотов, поскольку они были главными владельцами сланцевых шахт, и, соответственно, каждый в городе так или иначе от них зависел. Про себя я называл их Дельмотами- хозяевами. А вот пятидесятилетняя г-жа Жак Дельмот была Дельмот - благодетельницей. Все они находились между собою в родстве или свойстве, состояние у них первоначально было общее, но тем не менее они разделялись на два клана. Кое-кто утверждал, что г-жа Дельмот стыдится жестокости своей семьи. Рано овдовев, она заставила сына выучиться на врача, но его убили на фронте. С тех пор она жила с двумя слугами в большом каменном доме и всю вторую половину дня проводила р лоджии. С улицы было видно, как она вяжет очередное черное платье для приютских старух, украшенное узким воротом из белых кружев. Маленькая и розовая, она распространяла вокруг себя какой-то сладковатый запах. В этой лоджии она меня и приняла: угостила чашкой шоколада с пирожными и принялась расспрашивать о школе, товарищах, о том, кем я хотел бы стать, и так далее. Избегая говорить о моих родителях, она поинтересовалась, не хочу ли я принимать участие в церковной службе, и в результате я два года был певчим. Она приглашала меня к себе почти каждый четверг; иногда какой- нибудь мальчик или девочка разделяли со мной угощение. Нам всегда подавали сухие домашние пирожные - светло-желтые лимонные или коричневые с пряностями и миндалем. Я до сих пор помню запах этой лоджии, ее тепло зимой, не такое, как в других местах: оно казалось мне более неуловимым и обволакивающим. Г-жа Дельмот навестила меня, когда я болел тем, что сначала приняли за сухой плеврит; в экипаже, которым правил Дезире, она отвезла меня в Мезьер показать специалисту. Через три недели благодаря ей меня взяли в санаторий, куда без ее вмешательства ни за что бы не поместили. Когда я женился, она подарила нам серебряную вазу, которая теперь стоит на буфете в кухне. Она лучше смотрелась бы в столовой, но столовой у нас нет. Я думаю, что косвенно г-жа Дельмот сыграла важную роль в моей жизни, а в моем отъезде из Фюме приняла и непосредственное участие. Самой ей уезжать не было необходимости: под старость она проводила это время в Ницце и теперь была уже там. Почему я думал о г-же Дельмот? Сидя в том вагоне для скота, где снова стало темно, я размышлял о ней и в то же время спрашивал себя, могу ли я взять за руку Анну, которая сидела плечом к плечу со мной. Г-жа Дельмот сделала из меня певчего, а Анна вышла из тюрьмы. Меня не интересовало, за что ее осудили. Внезапно я вспомнил, что у нее нет с собою вещей, даже сумочки, потому что из тюрьмы их выпустили, а вещи вернуть не успели. Вполне вероятно, что у нее не было и денег. А между тем недавно она сказала, что купила мыло. Жеф и Жюли, лежа рядом, целовались взасос, и до меня доносился запах их слюны. - Спать хотите? - А вы? - Может быть, нам удастся прилечь? - Может быть. Нам обоим пришлось потревожить соседей, повсюду мы натыкались на чьи-то ноги. - Вам удобно? - Да. - Не холодно? - Нет. За моей спиною тот, кого я принял за лошадиного барышника, незаметно вполз на свою соседку. Мы находились так близко друг от друга, внимание мое было так обострено, что я даже ощутил миг, когда он проник в нее. Могу поклясться: Анна - тоже. Она лежала, уткнувшись полуоткрытыми губами мне в щеку, ее волосы касались моего лица, но она меня не поцеловала, а сам я не осмеливался. Не спавшие, по-видимому, все это видели. Мы все качались в такт движению поезда, стук колес на рельсах через некоторое время превратился в музыку. Быть может, я оброню несколько грубых слов, но оброню именно потому, что всегда был человеком стыдливым, даже в мыслях. Я никогда не бунтовал против своего образа жизни. Я сам его выбрал. Я терпеливо шел к своему идеалу, который до вчерашнего дня - говорю это совершенно искренне - меня удовлетворял. Теперь же я был здесь, в темноте, поезд пел свою песню, мимо проносились зеленые и красные огни, телеграфные провода, люди лежали на соломе, а рядом, на расстоянии вытянутой руки, совершалось то, что аббат Дюбуа называл актом плоти. К моему телу прижалось напрягшееся тело женщины, ее дрожащая рука задрала черное платье, спустила трусики, и она забавным движением ступней отбросила их. Мы все еще ни разу не поцеловались. Анна привлекла меня к себе, заставила перекатиться на нее; мы двигались молча, словно змеи. Когда я с помощью Анны проник в нее, дыхание Жюли стало более прерывистым. Я не вскрикнул. Чуть было не вскрикнул. Я чуть было не заговорил, произнося слова благодарности, радости, чуть было не принялся жаловаться, потому что от этой радости мне было плохо. Плохо из-за того, что я стремился достичь невозможного. Мне хотелось выплеснуть свою нежность к этой женщине, еще накануне мне незнакомой, к этому человеческому существу, которым она стала в моих глазах. Не отдавая себе отчета, я делал ей больно, мои руки ожесточенно старались обнять ее всю. - Анна! - Тс-с! - Я тебя люблю. - Тс-с! Впервые в жизни я произносил слово "люблю" вот так, из глубины души. Быть может, я любил не ее, а самое жизнь? Не знаю, как лучше сказать: я был в ее жизни, мне хотелось оставаться там часами, никогда больше ни о чем другом не думать, превратиться в растение, греющееся в солнечном свете. Наши влажные губы встретились. Мне и в голову не пришло спросить, как, бывало, я спрашивал у женщин в юношеские годы: "Можно?" Сейчас было можно: она не забеспокоилась, не оттолкнула меня, а, напротив, обняла еще крепче. Наши губы разъединились, и в тот же миг наши члены расслабились. - Не двигайся, - выдохнула она. И в полной темноте стала нежно гладить меня, словно ваятель, следуя рукой за каждой выпуклостью моего лица. Так же тихо она спросила: - Тебе было хорошо? Ошибся ли я, подумав, что встретился со своею судьбой? Как обычно, я проснулся с рассветом, около половины шестого. Многие, особенно крестьяне, уже открыли глаза и сидели на полу вагона. Чтобы не будить остальных, они удовольствовались тем, что поздоровались со мной глазами. Хотя одну из дверей на ночь закрыли, в вагон проникла предрассветная свежесть, и я, испугавшись, как бы Анна не замерзла, прикрыл ее плечи и грудь своим пиджаком. Я еще не рассмотрел ее как следует. И теперь я воспользовался тем, что она спит, чтобы изучить ее - серьезно и отчасти беспокоясь о том, что мне откроется. У меня не было опыта. До сих пор я видел спящими только жену и дочь и знал, какое выражение бывает у них под утро. Когда Жанна не была беременна, когда ее не угнетала тяжесть собственного тела, она казалась на рассвете моложе, чем днем. Черты ее лица словно разглаживались, и наружу проступало личико маленькой девочки, невинное и удовлетворенное, похожее на мордашку Софи. Анна была моложе моей жены. Я дал бы ей года двадцать два, от силы - двадцать три, но у нее было лицо зрелой женщины, утром мне это бросилось в глаза. Кроме того, глядя на нее в упор, я сделал открытие, что в ее облике есть нечто иностранное. Иностранное не только потому, что она приехала из другой страны, я не знал из какой, но и потому, что у нее была другая жизнь, другие мысли, другие чувства, чем у обитателей Фюме и у всех моих знакомых. Вместо того чтобы расслабиться, освободиться от своей усталости, она съежилась, готовая к обороне, лоб ее прорезала складка, а углы рта время от времени вздрагивали, словно от боли или от тягостной мысли. Тело ее было также не похоже на тело Жанны. Более подтянутая и плотная, она была в любой момент способна напрячься и, словно кошка, изготовиться к прыжку. Я не знал, где мы. Луга и поля с еще зелеными посевами были обрамлены ивами. Мимо нас, как везде, проплывали рекламные щиты; мы проехали поблизости от почти безлюдной дороги, на которой ничто не напоминало о войне. У меня была вода в бутылках, в чемодане - салфетки, кисточка для бритья и все, что нужно; я воспользовался этим, чтобы побриться, потому что со вчерашнего дня стыдился рыжеватой щетины, покрывающей мои щеки и подбородок. Когда я кончил бриться, Анна, не шевелясь, смотрела на меня, и я так и не понял, давно ли она проснулась. Вероятно, она, как до того я сам, воспользовалась случаем, чтобы внимательно меня рассмотреть. Вытираясь, я улыбнулся ей, и она улыбнулась мне в ответ, но как-то нехотя - казалось, мысли ее где-то витают. Я видел, что лоб ее по-прежнему прорезает складка. Приподнявшись на локте, она обнаружила пиджак, которым была укрыта. - Зачем ты это сделал? Не заговори она первая, я так и не знал бы, как к ней обращаться, на "ты" или на "вы". Я уже об этом думал. Благодаря ей все стало ясно. - Перед восходом было довольно прохладно. Она и к этому отнеслась не так, как Жанна. Жанна рассыпалась бы в благодарностях, стала бы лицемерно отказываться, делать вид, что невероятно тронута. А эта просто спросила: - Ты поспал? - Да. Она говорила тихо, потому что многие еще спали, но не сочла себя обязанной взглядом поздороваться с теми, кто проснулся и смотрел на нас. Не знаю, быть может, именно это поразило меня в ней накануне, когда она проскользнула в наш вагон. Она держалась особняком. Ни в чем не принимала участия. Оставалась одинока среди людей. Может показаться смешным, что я говорю это после всего происшедшего накануне вечером. Но я знаю, что имею в виду. Она пошла за мной вдоль путей, хотя я ее не звал. Я дал ей бутылку и ничего не попросил взамен, Я с ней не разговаривал. Я ни о чем ее не спрашивал. Она согласилась присесть на мой чемодан и не сочла нужным поблагодарить - точно так же, как сейчас с пиджаком. А когда тела наши сблизились, она приняла меня и руководила мной. - Пить хочешь? Во второй бутылке оставалась вода, и я налил ей в походоный стаканчик, который жена сунула в чемодан. - Который час? - Десять минут седьмого. - Где мы? - Не знаю. Она запустила пальцы себе в волосы, продолжая задумчиво меня рассматривать. - Ты спокойный, - объявила она наконец, подытоживая свои размышления. - Ты все время остаешься спокоен. Не боишься жизни. У тебя нет проблем, правда? - Помолчите-ка, вы оба! - проворчала толстая Жюли. Мы улыбнулись, сели на чемодан и стали смотреть на проплывающий пейзаж. Я взял ее за руку. Она мне это позволила, хоть, по-моему, и удивилась немного, особенно когда я поднес ее руку к губам и поцеловал кончики пальцев. Много позже, когда мы проезжали какую-то деревушку, при виде выходивших из церкви людей я вспомнил, что сегодня воскресенье, и меня ошеломила мысль, что еще два дня назад я в это время был дома и ломал голову, ехать нам или нет. Я представил себе, как бросаю курам кукурузу, пока греется вода для кофе, вспомнил голову г-на Матре, торчащую над забором, опухшее и вместе с тем осунувшееся лицо жены в окне, а потом встревоженный голосок дочери. Мне казалось, я еще слышу по радио шутовской диалог о бесследно исчезнувшем полковнике - теперь, сам погрузившись в неразбериху, я понимал его лучше. Поезд снова замедлил ход. Новый поворот дороги- и мы обогнули деревушку, раскинувшуюся на холме. Церковь, домики были не такой формы, не такого цвета, как у нас, но верующие на паперти вели себя так же, как наши, по одним и тем же обычаям. Мужчины в черном, сплошь пожилые - другие были на фронте, - стояли кучками перед папертью, и ясно было, что вскоре они отправятся в кабачок. Старухи, одна за другой, торопливо расходились, держась поближе к стенам, девушки в светлых платьях и девочки-подростки с молитвенниками в руках дожидались друг друга, детвора же сразу затеяла беготню. Анна все смотрела на меня, и я гадал, знает ли она, что такое церковная служба в воскресенье. Пока не родилась Софи, мы с Жанной ходили к десятичасовой обедне с певчими. После прогуливались по городу, раскланивались со знакомыми, непременно заглядывали к сестре Жанны за пирогом. За пироги я платил. Я сам на этом настоял, согласившись только на скидку в двадцать процентов. Иногда пирог был еще теплый, и по дороге я чувствовал запах сахара. Когда появилась Софи, Жанна стала отправляться к семичасовой заутрене, оставляя меня сидеть с дочкой, а когда Софи научилась ходить, я начал брать ее с собой к десятичасовой обедне; жена тем временем готовила завтрак. Интересно, была ли сегодня утром в Фюме обедня с певчими? Остались ли еще верующие? Быть может, немцы разбомбили или заняли городок? - О чем ты думаешь? О жене? Нет. Это была правда. Если Жанна и присутствовала в моих мыслях, то как- то смутно. Зато я явственно представлял себе старого г-на Матре и кудрявую девочку учителя. Удалось ли их машине пробить себе дорогу в сумятице, царящей на шоссе? Забрал ли г-н Реверсе наших кур и беднягу Нестора? Я не волновался. Я спрашивал себя обо всем этом вполне хладнокровно, почти для забавы, - просто теперь всего можно ждать, например, наш Фюме, может быть, уже стерт с лица земли, а население расстреляно. Это было не менее правдоподобно, чем смерть нашего машиниста в кабине паровоза или, скажем, то, что я занимался любовью в вагоне, где было еще четыре десятка человек, с вышедшей из тюрьмы женщиной, которую позавчера еще не знал. Наши попутчики постепенно усаживались, глаза у всех были мутные, кое-кто доставал из сумок съестное. Мы подъезжали к какому-то городу. Я читал на щитах незнакомые названия, а когда выяснилось, что мы в Осерре, мне пришлось представить себе карту Франции. Не знаю, почему я вбил себе в голову, что мы непременно проедем через Париж. На самом деле мы объехали его стороной; вероятно, ночью. И вот нам открылся вокзал под большой стеклянной крышей; здесь оказалась совсем другая обстановка, чем на предыдущих станциях. Здесь было настоящее воскресное утро, довоенное утро, без организованной встречи, без медицинских сестер, без девушек с повязками. На зеленых скамейках перрона ждало десятка два человек, и солнце, которое сочилось сквозь грязные стекла, утрачивая яркость из-за пыли, сообщало этой тишине и безлюдью нечто ирреальное. - Эй, шеф, долго будем стоять? Служащий посмотрел на голову состава, потом почему-то на часы и ответил: - Понятия не имею. - Я успею сходить в буфет? - В вашем распоряжении не меньше часа. - Куда нас везут? Он пожал плечами и отошел, давая таким образом понять, что этот вопрос вне его компетенции. Пожалуй, нас возмутило, - я с умыслом говорю "нас", - что никто нас не встречал и мы внезапно оказались предоставлены самим себе. Кто-то, выражая общее чувство, бросил: - Что ж, нас больше не будут кормить? Как будто мы уже имели на это право. Раз уж мы оказались в цивилизованной стране, я предложил Анне: - Пойдем! - Куда? - Чего-нибудь перекусим. Первым нашим побуждением, когда мы вышли на перрон, оказавшийся внезапно слишком просторным, было оглядеть наш состав с головы до хвоста, и тут нас ждало разочарование: оказалось, что это уже совсем другой поезд. Мало того что сменился паровоз - за тендером я насчитал четырнадцать бельгийских пассажирских вагонов, таких чистеньких на вид, какими и положено быть нормальным вагонам. А наших товарных осталось всего три. - Эти сволочи опять переполовинили нас? Впереди открылись двери, и первым вышел огромный священник атлетического сложения; с важным видом он направился к начальнику вокзала. Они заспорили. Железнодорожник, казалось, согласился с ним; тогда священник обратился к тем, кто оставался в вагоне, и помог спуститься на перрон сестре милосердия в белом чепце. Четыре монахини, из них три молоденькие, все с очень простыми лицами, помогли выйти из вагона и построиться, словно школьникам, четырем десяткам стариков. Это эвакуировался дом престарелых. Позже нам стало известно, что, пока мы спали, нас прицепили к поезду, шедшему из Лувена. Все мужчины были глубокие старики, все более или менее немощны. Лица с резкими чертами, словно на старинных картинах, обросли густой седою щетиной. *" Их покорность, читавшееся в глазах безразличие были поразительны. Они послушно направились в буфет второго класса, и там их рассадили, словно в школьной столовой, а священник вполголоса заговорил с администратором. Тут Анна снова на меня посмотрела. Может быть, ей казалось, что этот кюре и монахини - люди из привычного мне мира? Или шеренга стариков напомнила ей тюрьму и тамошнюю дисциплину, о которой я понятия не имел, а она прекрасно знала по собственному опыту? Не берусь судить. Так мы бросали друг на друга короткие испытующие взгляды и сразу же напускали на себя равнодушный вид. "Форты Льежа в руках немцев". Этот заголовок я прочел в газете, выставленной в киоске; ниже более мелким шрифтом было набрано: "Парашютисты форсируют канал Альберта". - Что будете есть? Рогалики любите? Она утвердительно кивнула. - Кофе с молоком? - Черный. Если есть время, мне хотелось бы сперва умыться. Вы не одолжите мне расческу? Поскольку я уже сел за столик, а все остальные столики были переполнены, я не рискнул последовать за ней. Когда она выходила в застекленную дверь, сердце у меня сжалось при мысли, что я, может быть, больше не встречусь с нею. Из окна я видел мирную площадь, такси на стоянке, гостиницу для проезжающих, маленький бар, крашенный синей краской, с террасой, на которой официант вытирал круглые столики. Ничто не мешало Анне уйти. - Ты узнал что-нибудь о жене и дочке? Передо мной с кружкой пива в руках, иронически меня разглядывая, стоял Фернан Леруа. Я ответил, что нет, не узнал, стараясь не покраснеть, потому что понимал: он знает, что произошло между мной и Анной. Я никогда не любил Леруа. Сын кавалерийского вахмистра, он объяснял нам в школе: - В кавалерии вахмистр гораздо важнее, чем лейтенант или даже капитан в других родах войск. Он умел устроиться так, что за его вину наказывали других, и неизменно подкупал учителей своей простодушной миной, что не мешало ему корчить рожи у них за спиной. Позже я узнал, что он дважды провалился на экзамене на степень бакалавра. Отец его умер. Мать работала кассиршей в кино. Он поступил на работу в книжный магазин фирмы Ашетт, а через два-три года женился на дочке богатого подрядчика. Был ли этот брак по расчету? Это меня не касалось. И я без всякой задней мысли спросил: - Ты с женой? - Я думал, ты знаешь. Мы в разводе. Если бы не он, я отправился бы на поиски Анны. Ее уже долго не было. У меня вспотели руки. Я был охвачен небывалым нетерпением, какое можно было сравнить разве что с тем чувством, которое стеснило мне грудь в четверг на вокзале в Фюме, когда я не знал, удастся ли нам уехать. Подошла официантка, и я заказал кофе и рогалики на двоих, что снова вызвало у Леруа гнусную улыбку. "Такие, как он, - думал я, - способны все замарать одним только взглядом". Все время, пока длилось ожидание, я испытывал к нему настоящую ненависть. И только когда Анна отворила дверь, он бросил мне, удаляясь в направлении бара: - Оставляю вас вдвоем. Да, вдвоем! Мы опять были вместе. Наверное, в моих глазах читалась радость, потому что Анна, как только уселась напротив меня, прошептала: - Ты боялся, что я не вернусь? - Да. - Почему? - Не знаю. Я как-то вдруг растерялся и чуть было не побежал за тобой на перрон. - У меня же нет денег. - А если б были? - Я все равно бы не ушла. Она не уточнила - из-за меня или нет, а просто попросила монетку для женщины, прислуживавшей в туалете, и тут же отнесла ее. Старики ели молча, как в доме престарелых. Для них сдвинули столы. На одном конце сел священник, на другом - старшая из монахинь. Было половина одиннадцатого утра. Им всем подали сыр и по крутому яйцу - конечно, в счет следующей трапезы, а может быть, и потому, что неизвестно было, чего нам ждать дальше. Те, у кого не было больше зубов, жевали деснами. У одного так текла слюна, что монахиня повязала ему на шею бумажную салфетку и все время внимательно следила за его движениями. У многих веки были воспаленные, на руках - синие набухшие вены. - А ты не пойдешь освежиться? Я не только пошел освежиться, но и взял в чемодане чистое белье, чтобы переодеться. В туалете мои спутники мылись, голые до пояса, брились, расчесывали мокрые волосы. Сшитое кольцом полотенце на палке почернело и воняло псиной. - Знаешь, сколько типов нынче ночью имело с ней дело? У меня стеснилось дыхание и в груди заныло - оказывается, я был ревнив. - Трое, ни больше ни меньше! Я посчитал - все равно почти не спал. Но только, старина, она берет у них по двадцать франков, как в своей забегаловке. А ты был у нее в забегаловке? - Был однажды, с зятем. - А кто у тебя зять? - Ты его видел, когда женился и когда регистрировал детишек. Он служит в мэрии. - Он здесь? - Они не имеют права уезжать. Да это только так говорится! А я своими глазами видел, как драпал офицер полиции на мотоцикле, и жену позади себя посадил. Почему я испугался? Смешно, тем более что сон у меня чуткий, а Анна всю ночь спала, так сказать, в моих объятиях. Еще я узнал в умывальной комнате, что ночью были и другие любовные встречи - в углу напротив нашего; кое-кто наведался к необъятно толстой крестьянке, которой было уже за пятьдесят. Уверяли даже, что после всех к ней подвалился старый Жюль, и она с трудом его оттолкнула. Любопытно, что никто не попытался пристроиться к Анне. Все видели, что она проникла в вагон одна. Следовательно, знали, что она не со мной, что мы только что встретились. С какой стати этим людям было считать, что у меня есть на нее какое-то исключительное право? Но они довольствовались тем, что наблюдали издали. К тому же ни один человек с ней не заговорил - это поразило меня только теперь. Неужели поняли, что она не их породы? Может быть, опасались ее? Я вернулся к Анне. Начальник вокзала дважды подходил к священнику и болтал с ним. Поэтому, видя, что старики сидят за столом, мы не спешили: поезд не уйдет. - Вы знаете, куда мы едем, шеф? Это спросил внезапно появившийся мужчина с трубкой, свежевыбритый, с карманами, раздувшимися от пакетиков табака, которым он запасся впрок. - У меня распоряжение отправить вас через Кламси в Бурж, но в любой момент все может измениться. >- А потом? - В Бурже распорядятся. - Мы имеем право сойти, где захотим? - А вы желаете сойти с поезда? - Я - нет. Но кто-нибудь может попытаться. - Не вижу, каким образом им помешать, да и с какой стати? - А там, на предыдущей станции, нам запретили выходить из вагонов. Начальник поезда в задумчивости почесал затылок. - Это зависит от того, кем вы числитесь, - эвакуированными или беженцами. - А какая разница? - Вас вывезли принудительно, организованно? - Нет. - Тогда вы, скорее, беженцы. А за билет вы платили? - В кассе никого не было. - В общем... Все это было для него слишком сложно, и, сделав рукой уклончивый жест, он бросился к третьей платформе, куда прибывал настоящий поезд с обычными пассажирами, которые знали, куда едут, и купили билеты. - Все слышали, что он сказал? Я кивнул. - Знать бы только, где мне искать жену с малышами! Там с нами обходились, как с солдатами или военнопленными: делай то, делай се, выходить из вагонов запрещается, соки да бутерброды, женщин вперед, мужчин назад, будто мы скотина какая-то! Без нашего ведома отцепили полпоезда, то нас обстреливают, то нас разлучают, словом, мы уже и не люди. Зато здесь - нате вам, полная свобода. Что хотите, то и делайте. А очень припрет - вообще проваливайте на все четыре стороны. Может быть, назавтра, а то и к вечеру вокзал города Осерра уже преобразился. Но самым моим лучшим воспоминанием остался наш с Анной выход в город: у нас ведь было еще время. Как приятно было очутиться на настоящей площади, на настоящей мостовой, среди людей, которые еще не боялись самолетов! Люди неторопливо возвращались из церкви; мы вошли в небольшой бар, выкрашенный в синий цвет, и я выпил лимонаду; Анна, бросив на меня быстрый взгляд, заказала итальянский аперитив. С самого отъезда это был первый вокзал, который мы увидели снаружи с его большими башенными часами, с крышей матового стекла, с сумраком в зале, контрастировавшим с солнечной площадью, и с пестрыми газетами в киоске. - Вы оба откуда? - Из Фюме. - А я думал, это бельгийский поезд. - Тут есть вагоны и бельгийские и французские. - Вчера вечером проезжали голландцы. Их, по-моему, увезли в Тулузу. А вас? - Сами не знаем. Официант поднял голову и недоверчиво посмотрел на меня. Только потом я понял этот взгляд. - То есть как не знаете? Просто едете наудачу, куда повезут? Одни города уже застигнуты войной, другие еще нет. Мы сами видели по дороге мирные деревушки, где каждый был занят своим делом, и видели станции, забитые всевозможными составами. Это зависело не только от близости фронта. Да и где он был, этот фронт? К примеру, в Бурже, куда мы прибыли днем, нам, как на севере, была организована встреча, и перрон кишел семьями, которые чего-то ждали, сидя на узлах и чемоданах. Это опять были бельгийцы. Я не мог понять, как это они ухитрились добраться сюда раньше нас. Наверно, по другой линии, по которой шло меньше поездов, чем по нашей, но неподалеку от границы они угодили в такую же переделку, что и мы. Их обстреляли с нескольких самолетов. Все - мужчины, женщины, дети - выскочили и легли на насыпь. Немцы сделали два захода и сумели вывести из строя паровоз, убить и ранить десяток человек. Нам запретили выходить из поезда, чтобы мы не смешались с бельгийцами, но, пока нам раздавали еду и питье, мы поговорили с людьми на перроне. В Осерре я купил две корзинки с едой. Но мы все равно взяли бутерброды и отложили их про запас, потому что стали предусмотрительней. Бельгийцы на перроне были вялые, отупевшие. Они два часа шли по проселку и по булыжникам до станции, неся на себе все, что могли унести, бросив большую часть вещей. Мужчина с трубкой, как всегда, знал больше всех - во-первых, благодаря своему стратегическому местоположению у двери, а во-вторых, потому, что не боялся задавать вопросы. - Видите эту блондинку, вон там, в платье в синий горошек? Она несла своего мертвого ребенка до самой станции... Говорят, это оказалась совсем маленькая деревушка. Все вышли на них посмотреть, а она отдала младенца мэру, фермеру по профессии, чтобы тот его похоронил. Женщина рассеянно ела, глядя в пустоту, сидя на коричневом чемодане, обвязанном для прочности веревками. - За ними поехал поезд, он доставил других мертвых и раненых на более крупную станцию, а на какую- они не знают. Здесь им велели выйти, потому что их вагоны понадобились, и они ждут уже с восьми часов утра. Эти люди тоже смотрели на нас с завистью, не понимая, что с ними происходит. Свеженькая, миловидная медсестра в отутюженной форме без единого пятнышка кормила из рожка младенца, покуда его мать рылась в своем узле в поисках пеленок. Мы не видели, как пришел их поезд. Поэтому не знаю, когда они уехали и куда их в конце концов повезли. Правда, я не знал и того, где мои жена с дочерью. Я попытался навести справки, спросил женщину, которая, судя по всему, руководила помощью беженцам, и она спокойно ответила: - Ничего не бойтесь. Все предусмотрено. Будут обнародованы списки. - А где я увижу эти списки? - В центре, где вас разместят. Вы бельгиец? - Нет. Я из Фюме. - Тогда как же вы оказались в бельгийском поезде? Я слышал это уже десять, если не двадцать раз. Еще немного - и нас бы начали этим попрекать. Три наших злополучных вагона по причине бог знает чьей ошибки очутились не там, где им надлежало быть, и нас уже чуть ли не обвиняли в этом. - Куда отправляют бельгийцев? - Вообще говоря, в Жиронду и в Шаранту <Западные департаменты Франции.>. - Этот поезд отправляется туда? Как и начальник вокзала в Осерре, она предпочла отделаться неопределенным жестом. Вопреки тому, чего можно было ожидать, я думал о Жанне и о дочке без особой тревоги и даже с какой-то безмятежностью. Был момент, когда у меня сжалось сердце: я услышал историю про обстрел поезда и про убитого ребенка, которого матери пришлось бросить на маленькой станции. Потом я сказал себе, что случилось это на севере, что поезд, в котором ехала Жанна, прошел раньше нашего и, соответственно, пересек опасный участок раньше нас. Я любил жену. Она была такая, как я хотел, и дала мне именно то, чего я ждал от спутницы жизни. Мне не в чем было ее упрекнуть. Я не искал поводов для придирок и вовсе не поэтому так разозлился на Леруа за его двусмысленную ухмылку. То, что сейчас происходило, никак не было связано с Жанной, не больше чем, к примеру, с обедней или с кондитерской, которую держала ее сестра, или с радиоприемниками, дожидавшимися ремонта у меня в мастерской. Я часто говорю "мы", имея в виду обитателей нашего вагона, так как знаю, что ко многим вещам мы с ними относились примерно одинаково. Но в этом случае я говорю именно о себе, хоть и думаю, что был не одинок. Образовалась трещина. Это не означало, что прошлого больше не было или что я отказался от семьи, разлюбил ее. Просто в какой-то момент жизнь моя перешла в иной план, и нынешние ценности не имели ничего общего с теми, что существовали для меня в прошлом. Я мог бы сказать, что жил теперь в двух планах одновременно, и значение для меня имел этот, новый план, с нашим вагоном, пропахшим конюшней, с лицами, которые еще несколько дней назад были мне незнакомы, с корзинками, полными бутербродов, которые разносили девушки с повязками, и, наконец, с Анной. Я убежден, что она меня понимала. Она не пыталась меня утешать - уверять, например, что жене моей и дочке ничего не грозит и что я скоро с ними свижусь. Мне припомнилось ее утреннее замечание: - А ты спокойный! Она принимала меня за сильного человека; подозреваю, что потому она ко мне и привязалась. Тогда я ничего не знал о ее жизни, не считая ее обмолвки о тюрьме в Намюре, да и сейчас знаю не больше. Ясно одно - в жизни у нее нет особых привязанностей, нет настоящей опоры. На самом-то деле она, вероятно, была сильнее меня. На вокзале в Блуа, если не ошибаюсь, где нас опять ждала организованная встреча, она первая спросила: - Поезд из Фюме не проходил? - Фюме? А где это? - В Арденнах, на границе с Бельгией. - Здесь столько бельгийцев проезжает! На шоссейных дорогах мы тоже видели теперь бельгийские автомобили, тянувшиеся в два ряда, один за другим, так что без конца возникали пробки. Были и французские машины, но их было гораздо меньше, особенно из северных департаментов. Я никогда раньше не видел Луары, которая сверкала на солнце; мы заметили несколько исторических замков - я узнал их по открыткам. - Ты здесь уже бывала? - спросил я Анну. Она не без колебания сказала "да", сжимая мне кончики пальцев. Неужели она догадывалась, что мне немного больно, что я предпочел бы, чтобы у нее не было прошлого? Это было глупо. Но разве все остальное не было глупо? И разве не этого я искал? Барышник спал. Толстуха Жюли перепила и прижимала обе руки к груди, глядя на дверь с таким видом, словно ее вот-вот стошнит. По соломе были раскиданы бутылки, остатки пищи; пятнадцатилетний паренек где-то стащил два солдатских одеяла. У каждого было свое привычное место, свой уголок, про который он точно знал, что сможет его снова занять, когда после остановки вернется в вагон. Мне показалось, что нас стало меньше, чем при отъезде, что четырех- пяти человек не хватает, но поскольку я не считал их, то и не был уверен; я видел только, как монахини забрали от нас к себе в вагон девочку, словно мы были какими-то исчадиями ада. Вечером в Туре нам роздали суп в больших мисках, куски отварного мяса и хлеб. Начинало темнеть. Мне не терпелось испытать ту же близость, что минувшей ночью. К тому шло, потому что Анна с нежностью поглядывала на меня. Последние новости гласили, что нас везут в Нант, а там уж окончательно решат, как с нами быть дальше. Кто-то бросил, заворачиваясь в одеяло: - Спокойной ночи, друзья! Еще виднелись огоньки нескольких сигарет; я ждал, не шевелясь, глядя на сигнальные огни, которые подчас с трудом можно было отличить от звезд. Жеф по-прежнему спал. Рядом с Жюли послышалась тем не менее какая- то возня; вдруг в тишине прозвучал ее голос: - Нет, ребятки! Сегодня я буду дрыхнуть. Так и знайте все. Анна засмеялась мне на ухо; мы выждали еще полчаса. Ночью один из приютских стариков умер, который- не знаю: когда утром в Монте тело выносили из вагона, лицо его было покрыто салфеткой. На перроне находился бельгийский консул, священник прошел вместе с ним к дежурному по станции, чтобы все оформить. Прием здесь был организован лучше - не только судя по числу дам с повязками, но и потому, что люди действительно занимались размещением беженцев. Я надеялся наконец увидеть море - впервые в жизни. Однако вскоре я понял, что оно далеко, а мы находимся в устье реки, но тем не менее видел мачты и трубы кораблей, слышал рев сирен; неподалеку от нас из поезда высыпали матросы, которые построились на перроне и удалились походным шагом. Стояла такая же невообразимо солнечная погода, как и в предыдущие дни; прежде чем поезд тронулся, мы успели привести себя в порядок и позавтракать. Несколько секунд я поволновался: дежурный по станции заспорил с каким-то представителем власти, указывая на наши три невзрачных вагона, словно обсуждая, отцеплять их или нет. Мало-помалу мне стало казаться, что, находясь - не по своей воле - в бельгийском составе, мы представляем собой проблему для начальства, однако в конце концов нас отправили. Но больше всего нас удивила толстуха Жюли. За несколько секунд до свистка она появилась на перроне сияющая, свежая, в хлопчатобумажном платье в цветочек, на котором не было ни морщинки. - Что, по-вашему, ребята, делал Жюли, пока вы тут валялись на соломе? Приняла ванну, настоящую горячую ванну, в гостинице напротив, а по дороге еще ухитрилась купить платье! Поезд шел к Вандее, и через полчаса я издали увидел море. В волнении я взял Анну за руку. Я видел море в кино и на цветных снимках, но мне и в голову не приходило, что оно такое светлое, огромное, нематериальное. Вода, отражая лучи, была такого же цвета, как небо, солнце находилось одновременно внизу и наверху, все грани стерлись, и мне на ум пришло слово "бесконечность". Анна поняла, что все это для меня внове, и улыбнулась. На душе у нас обоих было легко. Да и весь вагон находился в веселом настроении. Теперь мы примерно знали, что нас ждет: консул добежал до первых вагонов и успокоил своих соотечественников, а мужчина с трубкой, который был всегда начеку, сообщил нам новости: - Бельгийцев, похоже, повезут в Ла-Рошель. Говорят, у них там сортировочный пункт. Для них уже оборудован целый лагерь с палатками, кроватями и всем необходимым. - А мы? Чем мы хуже бельгийцев? - Для нас тоже что-нибудь придумают. Поезд шел медленно, и я читал названия местностей, напоминавшие мне прочитанные книги: Порник, Сен-Жан-де-Мон, Круа-де-Ви. Мы увидели остров Иё, который в ярком свете солнца можно было принять за лежащее на воде облако. На несколько часов наш состав превратился как бы в экскурсионный поезд для школьников, который сворачивает на второстепенные ветки и останавливается в открытом поле, а потом снова возвращается назад. Мы не боялись больше выходить из вагона, выпрыгивать на ходу, зная, что машинист нас подождет. Я понял, почему мы так много маневрировали и так долго добирались сюда из Арденн. Регулярные поезда с обычными, заплатившими за билет, пассажирами еще ходили, а на крупных линиях, кроме того, уже появилось множество эшелонов с войсками и снаряжением, которым давалась зеленая улица. Почти на всех станциях рядом с железнодорожниками замелькали офицеры, отдававшие им распоряжения. А наш поезд не принадлежал ни к одной из этих категорий, и его время от времени переводили на запасный путь, чтобы дать пройти другим составам. Я присутствовал при одном телефонном разговоре, который состоялся на прелестном вокзальчике, утопавшем в красной герани; на пороге кабинета начальника станции лежала собака. Сам начальник, страдавший от жары, сдвинул фуражку на затылок и поигрывал лежащим на столе флажком. - Это ты, Дамбуа? Позже другой начальник станции объяснил мне, что они говорили не по обыкновенному телефону. Если не ошибаюсь, это называется селекторной связью, по такому телефону можно разговаривать только с соседними станциями. По нему же сообщают о прибытии поездов. - Как там у тебя? За домом виднелась загородка для кур, такая же, как у меня, и аккуратная грядка с овощами. На втором этаже женщина занималась уборкой и время от времени вытряхивала тряпку в окно. - У меня здесь двести тридцать седьмой. Больше держать его не могу, жду сто шестьдесят первый. У тебя запасный путь свободен?.. А Гортензия уже открыла бистро?.. Предупреди, что у нее скоро будет масса посетителей... Ладно... Благодарю... Отправляю. В результате мы провели три часа на крошечном вокзале, рядом с которым помещалась гостиница, выкрашенная в красный цвет. Пассажиры брали столики штурмом. Пили. Подкреплялись. Мы с Анной сидели снаружи, под сосной, и временами, не находя темы для разговора, испытывали неловкость. Если бы мне пришлось описывать местность, где мы находились, я смог бы сказать лишь о пятнах солнца и тени, розовом цвете дня, зелени виноградников и смородинников, о своем оцепенении, о чисто животном блаженстве, и я спрашиваю себя, не был ли я в тот день очень близок к полному счастью. Запахи вокруг напоминали детство, воздух чуть дрожал, слышались неуловимые звуки жизни. Кажется, я об этом уже говорил, но ведь я не пишу серьезное сочинение, а просто нацарапаю несколько строчек здесь, страницу-другую - там, наспех, украдкой, поэтому повторы неизбежны. Приступая к этому рассказу, я очень хотел предварить его предисловием - не столько по необходимости, сколько из сентиментальности. Дело в том, что в библиотеке санатория были преимущественно книги прошлого века, а писатели в те времена имели обыкновение делать предуведомление, предисловие или обращение "к читателю". Бумага в этих книгах, пожелтевшая, тронутая коричневыми пятнами, была более толстой и глянцевитой, чем в теперешних, а сами книги источали приятный запах, который для меня навсегда связан с персонажами романов. Черные ледериновые переплеты блестели, словно локти старого пиджака; такие же переплеты я обнаружил потом в публичной библиотеке Фюме. От предисловия я отказался из опасения показаться слишком важным. Вполне возможно, я повторяюсь, путаюсь и даже противоречу сам себе - это так, но ведь пишу я главным образом для того, чтобы раскрыть некую правду. Что же касается событий, которые не касаются лично меня, но свидетелем которых я был, я стараюсь как можно отчетливей воскресить их в памяти. Чтобы уточнить кое-какие даты, нужно было бы порыться в газетных подшивках, но я не знаю, где их взять. Но в одной дате - пятница 10 мая, она должна быть теперь в учебниках истории, - я уверен. Уверен я в общих чертах и в маршруте нашего следования, хотя кое-кто из моих попутчиков называл станции, которых мы не видели. В то утро путь еще был свободен, жизнь на нем должна была проснуться примерно через час. Все происходило ужасно быстро и ужасно медленно. Разговоры еще шли о боях в Голландии, о том, что танки стоят под Седаном. В конце концов, память, возможно, меня подводит. Как я уже говорил, рассказывая о последнем утре в Фюме, иные часы я могу восстановить минуту за минутой, в других же случаях помню лишь общую атмосферу. В поезде из-за усталости на нас находило своего рода отупение, голова становилась пуста; это можно объяснить той жизнью, которую мы вели. Мы ни за что больше не отвечали, нам не нужно было проявлять инициативу. От нас ничего не зависело, даже наша судьба. Мне, например, не давала покоя одна подробность, поскольку человек я дотошный и имею обыкновение пережевывать одну и ту же мысль, пока не доберусь до сути дела. Рассказывая про обстрел нашего поезда, я упомянул о кочегаре, стоявшем у паровоза и размахивавшем руками, о мертвом машинисте, но ни слова не сказал о начальнике поезда. Ведь был же там кто-то, кто принимал решения. Я его не видел. Был он? Или нет? Повторяю, не обязательно все всегда происходит по законам логики. Что же касается Вандеи, то я знаю, что моя кожа, глаза, все тело никогда еще не впитывали солнце так жадно, как в тот день; я наслаждался всеми оттенками света, всеми отливами зелени лугов, полей и деревьев. Корова в тени дуба, белая с коричневым, с вечно жующей влажной мордой, перестала быть обычным животным, знакомой картиной, и превратилась... Превратилась во что? Не могу подобрать слов. Мне не хватает умения. При взгляде на корову у меня никогда раньше не навертывались слезы на глаза. А в тот день, сидя на террасе гостиницы, выкрашенной в розовый цвет, я долго и восхищенно разглядывал муху, кружившую над каплей лимонада. Анна заметила это. Увидев, что она улыбнулась, я спросил - чему. - Я только что видела тебя таким, каким ты, наверно, был в пять лет. Мне было даже приятно снова узнавать запахи человеческого тела, в особенности пота. Наконец-то я открыл край, где земля на одном уровне с морем и где видно пять деревенских колоколен сразу. Люди занимались своими делами и, когда наш поезд остановился, глядели на нас издали, не обнаруживая желания подойти к нам, рассмотреть и расспросить. Я обратил внимание, что тут гораздо больше гусей и уток, чем у. нас, а дома такие низкие, что до крыши можно дотянуться рукой; казалось, люди боятся, что их сдует ветер. Я видел Люсон, который напомнил мне о кардинале Ришелье <Первый министр Франции при Людовике XIII, знаменитый государственный деятель, кардинал Ришелье начал свою карьеру как епископ Люсонский.>, потом Фонтене-ле-Конт. Мы должны были приехать в Ла-Рошель вечером, но начальник станции в Фонтене пришел и объяснил, что в темноте нам трудно будет выгружаться и устраиваться в лагере. Не нужно забывать, что из-за налетов авиации стекла газовых и других уличных фонарей были окрашены в синий цвет, а жители обязывались занавешивать окна черными шторами, так что вечером в городах прохожие запасались электрическими фонариками, а машины ехали на малой скорости, с притушенными фарами. - Вам найдут тихий уголок, чтобы вы могли поспать. Похоже, принесут поесть. Так оно и случилось. Сначала мы приблизились к морю, потом снова от него отдалились; наш поезд, который не придерживался расписания и, казалось, искал пристанища, остановился в конце концов среди луга, у какой-то маленькой платформы. Было шесть вечера. Предзакатной свежести еще не чувствовалось. Почти все, кроме стариков, за которыми наблюдали священник и монашенки, высыпали наружу, чтобы размять ноги; я видел, как пожилые женщины с суровыми лицами наклоняются и срывают маргаритки и лютики. Кто-то заявил, что старики в одежде из толстого серого драпа - дефективные. Возможно. В Ла-Рошели их встретили санитары и монахини и усадили в два автобуса. У меня мелькнула одна мысль, и я подошел к Деде, пятнадцатилетнему парню, с намерением купить у него одеяло. Это оказалось труднее, чем я предполагал. Он торговался упорно, словно крестьянин на ярмарке, но я своего добился. Анна наблюдала за нами с улыбкой; мне казалось, что ей нипочем не догадаться о предмете торга. Я забавлялся. Я чувствовал себя молодым. Или, скорее, вообще не чувствовал возраста. - О чем вы так горячо спорили? - У меня появилась одна мысль. - Догадываюсь. - Ни за что не догадаешься. - А вот и догадаюсь! Можно было подумать, что я взрослый, а она - маленькая девочка. - Скажи, что ты думаешь, и я увижу, догадалась или нет. - Ты не собираешься спать в поезде. Так оно и было; я удивился, что она об этом подумала. Мне казалось, что мысль эта - слегка бредовая, и поэтому никто, кроме меня, до нее не додумается. Мне никогда раньше не приходилось спать на открытом воздухе: в детстве не позволяла мать, да в городе это было и сложно, а позже-из-за болезни. Как только начальник станции сказал, что нам найдут уголок за городом, эта мысль сразу пришла мне в голову, а теперь я отвоевал одеяло, которое защитит нас от росы и скроет от посторонних глаз. На желтой машине приехали жизнерадостная медсестра и четверо скаутов лет шестнадцати-семнадцати. Они привезли бутерброды, два бачка горячего кофе и шоколад в плитках. Были у них и одеяла, предназначенные для стариков и детей. Хлопали двери. День медленно угасал. Больше часа стоял беспорядочный шум, в котором особенно выделялись возгласы по- фламандски. Только теперь я узнал, что в бельгийских вагонах есть грудные дети. Благодаря селекторной связи санитарке это было уже известно. Она взяла с собой рожки и большую пачку пеленок. Наш вагон это не интересовало. Не потому, что речь шла о бельгийцах - просто дети не принадлежали к нашей группе. Более того, даже французы, ехавшие в двух других товарных вагонах и севшие вместе с нами в Фюме, были для нас чужими. Среди нас образовались герметичные ячейки, занятые только собой. А каждая ячейка делилась на более мелкие - такие, как, к примеру, картежники или мы с Анной. Заквакали лягушки, в лугах и среди деревьев послышались новые звуки. Мы гуляли, не держась за руки и не касаясь друг друга; Анна курила - в Нанте я купил ей сигареты. Нам и в голову не приходило говорить о любви, и сегодня я спрашиваю себя, действительно ли это была любовь. Я имею в виду слово "любовь" в обычном его понимании, так как, по-моему, у нас было нечто гораздо большее. Анна понятия не имела, чем я занимался в жизни, и не проявляла никакого любопытства. Она знала, что я болел туберкулезом, потому что, говоря о сне, я заметил: - Когда я был в санатории, свет гасили в восемь. Она бросила на меня быстрый взгляд, описать который я затрудняюсь. Казалось, мысль пришла к ней не как результат раздумий, а внезапно, как нечто мимолетное, что ей удалось схватить на лету. - Теперь понимаю, - прошептала она. - Что понимаешь? - Тебя. - И что же ты выяснила? - Что ты провел целые годы взаперти. Больше я не настаивал, но, кажется, тоже понял. Она сама пробыла какое-то время взаперти. Неважно, как называлось место, где она была вынуждена жить в четырех стенах. Не хотела ли она сказать, что это накладывает отпечаток и что она заметила его у меня, еще не зная, чем он вызван? Мы медленно возвращались к темному поезду, где виднелись лишь огоньки сигарет да слышался шепот. Я взял одеяло. Мы принялись искать место, наше место, на мягкой земле, в высокой траве, на пологом склоне. Мы спрятались за купой из трех деревьев; неподалеку "благоухала" коровья лепешка, в которую кто-то наступил. Луна должна была взойти не раньше трех часов ночи. Несколько секунд мы неловко стояли друг против друга; затем, чтобы вернуть себе самообладание, я принялся расстилать одеяло. Затем я увидел, как Анна отбросила сигарету, которая продолжала светиться в траве, сняла незаметным мне движением платье, за ним - белье. Совсем нагая, она приблизилась, вздрагивая от внезапно охватившей ее свежести, и нежно увлекла меня за собой на землю. Я сразу понял: ей хочется, чтобы эта ночь была моей. Она догадалась, что я устраиваю себе праздник, - так же, как угадывала многие мои мысли. Всю инициативу она взяла на себя, она же отодвинула одеяло, чтобы наши тела лежали на голой земле, в аромате земли и зелени. Когда взошла луна, я еще не спал. Анна надела платье, и мы, спасаясь от ночной прохлады, прижались друг к другу и завернулись в одеяло. Я видел ее темные, с рыжинкой волосы, необычный профиль, бледную кожу, какой я ни у кого не видел. Мы обнялись так крепко, что представляли собой одно целое, и даже запах у нас был один. Не знаю, о чем я думал, глядя на нее. Я не был ни весел, ни печален - просто серьезен. Будущее меня не заботило. Я не позволял ему вмешиваться в настоящее. Внезапно мне пришло на ум, что уже целые сутки я ни разу не вспомнил о запасных очках, которые, может, валяются сейчас где-то на лугу или в соломе на полу вагона. Порою по телу у нее пробегала дрожь, а лоб морщился, словно ей снился дурной сон или было больно. Наконец я уснул. Проснулся я, вопреки обыкновению, не сам: меня разбудил звук шагов. Кто-то шел неподалеку; это был мужчина с трубкой, которого я прозвал привратником. До меня долетал запах его табака - совершенно неожиданный в деревне на рассвете. Как и я, он был ранняя пташка и нелюдим, несмотря на жену и детей, встречи с которыми требовал с преувеличенным раздражением. Он шел той же походкой, какой я ходил утром по саду; наши взгляды встретились. Он был в благодушном настроении. Покатые плечи и кривой нос делали его похожим на доброго гнома из детской книжки с картинками. Внезапно проснулась Анна. - Уже пора? - Не думаю. Солнце еще не встало. Над землей поднимался легкий туман, вдалеке мычали в хлеву коровы, сквозь щели хлева виднелся свет. Должно быть, шла дойка. Накануне за кирпичным зданием полустанка мы приметили кран и теперь отправились умываться. Вокруг никого не было. - Подержи одеяло. В мгновение ока Анна разделась и стала брызгать на себя ледяной водой. - Ты не сбегаешь за моим мылом? Оно в соломе, за твоим чемоданом. Вытершись и одевшись, она скомандовала: - Теперь ты! - Люди уже просыпаются, - неуверенно возразил я. - Ну и что? Даже если тебя увидят голым, что из этого? Я последовал ее примеру, губы у меня посинели, и она растерла мне спину и грудь салфеткой. Вернулась желтая машина и привезла ту же медсестру и тех же скаутов, похожих на перезрелых детей или недозревших взрослых. Они опять раздали нам кофе, хлеб с маслом, а детям - рожки. Не знаю, что происходило в поезде этой ночью и верен ли слух, что одна женщина родила. Я ничего не слышал и поэтому удивился. С нами обращались, точно со школьниками на каникулах; медсестра, которой не было и сорока, командовала нами, словно первоклассниками. - Боже милостивый, до чего тут ногами попахивает! В лагере первым делом помоетесь, дети мои. А ты, дедуля, один выпил целую бутылку? На глаза ей попалась Жюли. - Эй, толстуха, чего ты там дожидаешься и не встаешь? Хочешь понежиться в постельке? Поезд сейчас тронется. Через час будете в Ла- Рошели. Здесь море было наконец совсем близко; в порту, примыкавшему к вокзалу, с одной стороны стояли пароходы, с другой - рыболовные суда, их паруса и сети сохли на солнце. Пейзаж сразу же захватил меня, въелся мне в кожу. Быть может, на путях стояло множество составов, но меня они не занимали, я их просто не видел. Тем менее занимали меня различные начальники, которые расхаживали взад-вперед, отдавая распоряжения, а также девушки в белом, военные и скауты. Старикам помогли сойти, и священник пересчитал их, словно боясь забыть или потерять кого-нибудь. - Всем в лагерь, напротив вокзала. Я подхватил свой кофр и чемодан, который Анна все время пыталась отнять у меня, но я позволил ей нести лишь одно одеяло да бутылки, которые могли еще пригодиться. Вооруженные солдаты глазели, как мы шли, оборачивались на мою спутницу, шедшую рядом с потерянным и немного испуганным видом. Причину этого я понял чуть позже. Скауты направляли нас в сторону бараков из свежераспиленных пихт, построенных в парке, в двух шагах от доков. В небольшом бараке, размером чуть больше газетного киоска, размещалось справочное бюро, и мы образовали очередь перед его открытой дверью. Нашу группу раздробили, смешав ее с бельгийцами, которых было больше, чем нас; что нам делать дальше, мы не знали. Издали мы наблюдали за тем, как сажают стариков в автобусы. От вокзала отъехали и две машины "скорой помощи". Вдалеке виднелись башни города; приходили беженцы, уже обосновавшиеся в лагере, и с любопытством нас разглядывали. Многие из них были фламандцами, они с радостью обнаруживали среди нас своих соотечественников. Один, говоривший по-французски, спросил меня с сильным акцентом: - Ты откуда? - Из Фюме. - Тогда ты не должен был сюда приходить, верно? Это бельгийский лагерь. Мы с Анной обменялись тревожными взглядами и продолжали под ярким солнцем ожидать своей очереди. - Приготовьте удостоверения личности. У меня удостоверения не было: в то время во Франции они были не обязательны. Паспорта я тоже не имел, поскольку никогда за границу не ездил. Одни, выходившие из бюро, направлялись к баракам, других просили подождать на улице - чего подождать, не знаю, скорее всего, транспорта, который отвезет их в другое место. Подойдя к дверям, я услышал обрывки разговора. - Кто ты по специальности, Питере? - Слесарь-сборщик, но, когда началась война... - Работать хочешь? - Я, знаешь ли, не лодырь. - Жена, дети есть? - Жена со мной - вон, в зеленом платье, с тремя детишками. - С завтрашнего дня можешь устроиться на завод в Этре, получать будешь наравне с французами. Подожди на улице. Вас отвезут в Этре и там найдут жилье. - В самом деле? - Следующий! Следующим был старик Жюль, который хоть и пришел одним из последних, но как-то умудрился втиснуться в очередь. - Удостоверение? - Нету. - Потерял? - Мне его вообще не выдавали. - Ты бельгиец? - Француз. - Тогда что ты тут делаешь? - Жду, что вы мне скажете. Служащий тихонько обменялся несколькими словами с кем-то, кого мне не было видно. - У тебя есть деньги? - Не на что даже бутылку взять. - А родственники в Ла-Рошели есть? - У меня их нигде нет. Я с рождения сирота. - Тобой займутся позже. Иди отдохни. Я чувствовал, как Анна начинает все больше и больше нервничать. Я оказался вторым французом в очереди. - Удостоверение. - Я француз. Служащий раздраженно посмотрел на меня. - В поезде много французов? - Три вагона. - Кто вами занимается? - Никто. - Что вы намерены делать? - Не знаю. Он указал на Анну: - Ваша жена? Прежде чем сказать "да", я секунду помедлил. - Ждите дальнейших распоряжений, а пока размещайтесь в лагере. Больше я ничего не знаю. Это не было предусмотрено. Три барака выглядели новыми, просторными, с рядами тюфяков, разделенных перегородками. Некоторые их обитатели еще спали - вероятно, больные или те, кто прибыл ночью. Чуть дальше стоял старый зеленоватый цирковой шатер, пол в котором был просто застелен соломой. Здесь мы с Анной и положили в уголок свои вещи. Лагерь только начинал заселяться. Места было еще много. Но я понимал, что это долго не продлится, и решил, что нам будет спокойнее в палатке, чем в бараке. В маленькой довольно невзрачной палатке женщины чистили картошку и овощи целыми ведрами. - Благодарю, - прошептала Анна. - За что? - За то, что ты сказал. - Я боялся, что тебя не пустят. - А что бы ты тогда сделал? - Пошел бы с тобой. - Куда? - Неважно. Денег у меня с собой было немного, основные наши сбережения лежали в сумочке у Жанны. Нужно было работать. Мне это вовсе не претило. Но пока мне хотелось оставаться беженцем. Я стремился остаться в лагере, рядом с портом и кораблями, бродить между бараками, где женщины стирали и вешали белье на просушку, а голозадые ребятишки ползали по земле. Я не для того уехал из Фюме, чтобы думать и брать на себя ответственность. - Если бы я призналась, что "и чешка... - Ты чешка? - Из Праги, с еврейской кровью по матери. Она у меня еврейка. Анна говорила в настоящем времени, и это позволяло предполагать, что ее мать еще жива. - У меня нет паспорта, он остался в Намюре. Из-за моего акцента меня могли принять за немку. Признаюсь, мне в голову закралась скверная мыслишка, и я помрачнел. Что, если она меня выбрала почти сразу после отъезда из Фюме? Если не считать парня с одеялами, я был в вагоне единственным мужчиной моложе пятидесяти. Но тут я вспомнил своего бывшего однокашника Леруа и мысленно спросил себя, почему его не призвали в армию. Как бы то ни было, никаких усилий со своей стороны я не прикладывал. Она сама пришла ко мне. Я вспомнил ее точные движения тогда, в первую ночь, рядом с Жюли и ее барышником. У нее не было ни багажа, ни денег; в конце концов, сигарету и ту она выклянчила. - О чем ты думаешь? - О тебе. - Это я знаю. Но что ты думаешь? Мне в голову пришла дурацкая мысль: еще в Фюме она предвидела, что рано или поздно у нее спросят документы, и поэтому заранее запаслась поручителем. Мной! Мы стояли между бараками. В проходе сохранилось еще немного затоптанной травы; на веревках сохло белье. Я увидел, что зрачки у нее остановились, глаза подернулись влагой. Я не думал, что она способна плакать, однако по ее щекам текли настоящие слезы. Одновременно с этим кулаки ее сжались, лицо потемнело, и я решил, что сейчас она, несмотря на слезы, осыплет меня оскорблениями и упреками. Я хотел взять ее за руку, но она не позволила. - Прости, Анна. Она покачала головой, и волосы упали ей на лицо. - На самом деле я так не подумал. Это была просто смутная мысль, какие иногда приходят на ум. - Знаю. - Ты меня понимаешь? Тыльной стороной руки она утерла слезы, без стеснения шмыгнула носом и объявила: - Прошло. - Я сделал тебе очень больно? - Пройдет. - Мне тоже больно. Глупость какая-то. Я сразу же понял, что это не так. - Ты уверен? - Да. - Пошли. Она увела меня на набережную, и мы стали смотреть на качающиеся на воде мачты и на две толстые, вроде крепостных, башни, стоявшие у выхода из порта. - Анна! Я позвал ее вполголоса, не поворачиваясь к ней, полуослепнув от солнца и красок. - Что? - Я тебя люблю. - Молчи. По горлу ее прошло легкое движение, словно она сглотнула слюну. Потом совсем естественным голосом она заговорила о другом: - Ты не боишься, что у тебя стянут твои вещи? Я долго смеялся, потом обнял ее; чайки пролетали в двух метрах от наших голов. Существуют даты, и эти официальные точки отсчета можно отыскать в книгах. Но я думаю, что у каждого в зависимости от того, где он тогда находился, от семейного положения, от собственных забот были свои, личные, точки отсчета. Так вот, все мои связывались с центром для беженцев - мы его называли просто Центром; это могло быть прибытие очередного состава, постройка нового барака или какое-нибудь незначительное внешне событие. Мы, оказывается, поселились там в числе первых, через два дня после того, как прибыли поезда с бельгийскими беженцами, то есть когда порядки в лагере еще не установились. Интересно, а эти новенькие бараки были воздвигнуты несколько недель назад в предвидении именно такого положения дел? Тогда мне не пришло в голову задавать подобный вопрос. Но видимо, да, потому что задолго до немецкого наступления правительство эвакуировало часть населения из Эльзаса. Разумеется, никто не ожидал, что события будут развиваться так стремительно, и было ясно, что властям приходится импровизировать. В день нашего приезда газеты сообщали о боях в Монтерме и на реке Семуа; на следующий день немцы навели понтонные мосты для переправы танков в Динане, а 15 мая, если не ошибаюсь, в тот же день, когда было объявлено о выезде французского правительства из Парижа, в газетах печатались крупным шрифтом названия местностей, расположенных неподалеку от Фюме, - Монмеди, Рокур, Ретель, мимо которых мы с грехом пополам проехали. Разумеется, все это я воспринимал, как и остальные, но происходило оно где-то далеко от меня, в некоем абстрактном мире, с которым я как бы и не был связан. Мне очень хотелось бы описать свое состояние, и не только в первые дни, но и за все время, что я прожил в Центре. Шла война, с каждым днем все более реальная, и реальность ее мы ощутили на практике, когда был обстрелян наш поезд. Сами того не понимая, мы проскочили зону хаоса, где бои еще не шли, но вот-вот должны были начаться. И вот оно произошло. Названия городков и деревень, которые мы читали, проезжая мимо, сейчас были набраны крупными буквами на первых полосах газет. Эта зона, где мы с изумлением видели по-воскресному тихие города и людей, шедших к мессе, с каждым днем расширялась, и нашим путем следовали другие поезда, другие автомобили с матрацами на крышах, с детскими колясками, с куклами, с больными стариками катились по шоссе бампер в бампер. Эта длинная гусеница уже достигла Ла-Рошели и ползла на наших глазах в направлении Бордо. Мужчины, женщины, дети умирали, как наш машинист, уставясь незрячими глазами в лазурное небо. Другие истекали кровью, как старик, который прижимал к лицу покрасневший платок, или стонали, как женщина, раненная в плечо. Наверное, мне должно быть стыдно за признание, что я не участвовал в этой трагедии. Все это происходило вне нас. Не касалось нас. Я мог поклясться, что, уезжая, заранее знал, что найду: узенький круг по моей мерке, который станет моим убежищем и в который мне нужно будет втиснуться. Поскольку Центр был предназначен для бельгийских беженцев, мы с Анной старались бывать там как можно меньше. Поэтому, боясь, что нас заметят, мы первое время старались при раздаче пищи подойти попозже. Сперва под открытым небом стояла одна низкая плита, потом их стало две, три, четыре - с огромными котлами, прямо-таки чанами вроде тех, в которых на фермах готовят пойло для свиней. Позже для кухни смонтировали разборный барак, вкопали там столы, за которыми мы должны были есть. Вместе с Анной, не отстававшей от меня ни на шаг, я наблюдал за лагерной суетней и очень скоро понял принцип организации лагеря, которая, в сущности, была сплошной импровизацией. Всем заправлял бельгиец, тот, что расспрашивал меня в день прибытия; я всеми силами избегал сталкиваться с ним. Около него крутились девушки и скауты, в том числе старшие скауты из Остенде, приехавшие с одним из первых поездов. Беженцев с грехом пополам делили на полезных, то есть тех, кого можно направить работать, и бесполезных- стариков, женщин, детей, которым нужно было дать приют. Теоретически, лагерь - это промежуточный пункт, где положено останавливаться на несколько часов, в крайнем случае, на ночь. Заводы в Этре, Ла-Паллисе и других городках, работающие на оборону, нуждались в рабочих руках; в ближний лес требовались лесорубы, чтобы снабжать дровами пекарни. Туда на автобусах увозили специалистов и их семьи, а уж там размещением их занимались специальные комитеты. Что касается одиноких женщин и вообще "бесполезных", их расселяли в городках, где нет промышленности, вроде Сента или Руайана. Нашей, моей и Анны, целью сразу же стало остаться в лагере, и мы этого добились. Медсестру, которая в первый вечер привезла нам еду на машине, звали г-жа Бош, и в моих глазах она была самой важной персоной, поэтому я сосредоточил на ней все внимание, словно школьник, стремящийся добиться благосклонности учителя. Она была невысокого роста, полная, можно сказать даже, толстая, в возрасте между тридцатью пятью и сорока, и я никогда не встречал человека, обладающего такой энергией и такой же доброжелательностью. Не знаю, была ли она дипломированной медицинской сестрой. Она принадлежала к хорошему ларошельскому обществу, была женой не то врача, не то архитектора, точно не помню, потому что ее всегда сопровождало еще несколько тамошних дам, и я путал, у кого кто был муж. Она первой оказывалась на вокзале, чуть только объявляли о прибытии поезда, но оказывалась не за тем, чтобы, как делало большинство носительниц повязок, говорить утешительные слова и раздавать конфетки, а искала в толпе тех, кто больше всего нуждался в помощи. По мере развития событий таких становилось все больше, и я часто видел, как больные, дети, дряхлые старики плетутся за г-жой Бош в барак, где она в белом халате, стоя на коленях, обмывала стертые до крови ноги, перевязывала раны, провожала женщин, которым требовалась специальная помощь, за импровизированную занавеску из одеяла. В полночь она обычно была еще в лагере и, вооружась карманным фонариком, молча делала обход, утешала плачущих женщин или распекала слишком шумных мужчин. Электричество подвели в лагерь наспех, работало оно с перебоями, и когда я предложил привести его в порядок, г-жа Бош только спросила: - А вы умеете? - Это, можно сказать, моя профессия. Мне только нужна лестница. - Так поищите. Я выбрал строящийся дом в новом квартале напротив вокзала, зашел туда и, поскольку спрашивать позволения было не у кого, самовольно унес лестницу. Она оставалась в лагере все время, пока я там был, и никто не пришел потребовать ее назад. Я также вставлял стекла, чинил краны и водопроводные трубы. Г-жа Бош так и не поинтересовалась моей фамилией, не спросила, откуда я приехал. Она звала меня просто Марсель и всякий раз, когда что-то портилось, посылала за мной. Дня через три-четыре я стал мастером-универсалом. Леруа исчез - уехал с первой партией не то в Бордо, не то в Тулузу. Из нашего вагона остался только старик Жюль; его не выгоняли, потому что он играл роль шута. В городе я встретил человека с трубкой, которого прозвал привратником. Он торопился, сказал мне на ходу, что идет в префектуру узнать, нет ли каких известий о его жене, и больше я его не видел. Это произошло на второй или на третий день. Анна выстирала трусики и бюстгальтер, повесила их сушиться на солнышке, и мы бродили по лагерю, обмениваясь заговорщицкими взглядами: мы-то знали, что под черным платьем она совершенно голая. В конце набережной высилась толстая Часовая башня; она была еще массивнее тех башен, что стоят по бокам у входа в порт; чтобы попасть на главную улицу, надо было пройти под ее аркой. Мы уже совершенно освоились и с нею, и с извилистыми улочками, на которых царило невероятное оживление: кроме местных жителей и беженцев, в городе стояли пехотные части и моряки. Когда я сказал Анне, что хочу купить ей смену белья, она не стала отказываться. Оно ей было необходимо. И я подумал, а не предложить ли ей купить еще и светлое платье, каких полно в витринах. Возможно, она тоже подумала об этом, потому что угадывала каждую мысль, какая приходила мне в голову. - Знаешь, - сказал я ей, - я подарил бы тебе платье... Она не стала отказываться из приличия, как сделало бы на ее месте большинство, потому что это все равно притворство, а с улыбкой посмотрела на меня. - Ну, и?.. Что ты хочешь добавить? - Что я засомневался - из эгоизма. Для меня черное платье-это как бы часть тебя, понимаешь? Я вот все думаю, не разочаровался бы я, увидев тебя одетой по-другому. - Я рада, - ответила она, коснувшись меня кончиками пальцев. И я чувствовал, что это правда. Я тоже был рад. Проходя мимо парфюмерного магазинчика, я остановился. - Слушай, а ты пользуешься пудрой и губной помадой? - Раньше пользовалась. Она имела в виду: не до меня, а до Намюра. - Так, может, купить тебе? - Это зависит от тебя. Если ты предпочитаешь меня накрашенную и напудренную... - Нет. - Тогда я не хочу. Я никогда об этом не задумывался, но не только потому, что гнал такие мысли - мне просто не приходило в голову, что наша с нею совместная жизнь не имеет будущего. Я не знал, когда это случится. Да и кто мог это предсказать? Мы жили как бы в антракте, вне пространства, и я жадно наслаждался этими днями и ночами. Я наслаждался всем - меняющейся картиной порта и моря; вереницей разноцветных рыбачьих суденышек во время прилива; рыбой, которую выгружали в корзинках и ящиках; уличной толпой, видом лагеря и вокзала.  И еще я все время испытывал телесный голод по Анне и впервые в жизни не стыдился своего желания. Да что там! С нею это стало какой-то игрой, исполненной, как мне казалось, необыкновенной чистоты. Мы радостно и как-то невинно говорили с нею об этом, придумав настоящий код, целую систему секретных знаков, которые позволяли нам на людях сообщать друг другу о своих тайных мыслях. Центром этого нового мира был видимый издалека зеленоватый шатер, возвышающийся над бараками, и в этом шатре, нашей конюшне, как мы его называли, на утоптанной соломе, у нас было свое местечко. Мы там разложили свои вещи - те, что я вытащил из чемодана, и те, что купил, вроде солдатских котелков для супа и спиртовки на сухом спирте, на которой мы по утрам варили кофе; варили мы его на улице между двумя бараками напротив пристани. Остальные, особенно те, кто приехал на одну ночь, поглядывали на то, как мы устроились, с удивлением и, убежден, с завистью, с какой я когда-то смотрел на настоящую конюшню, где у лошадей есть теплая подстилка. Я тоже говорил - "наша подстилка" и не слишком часто менял солому, чтобы она пропиталась нашими запахами. Но любили мы друг друга не только там, а в самых разных, порой даже неожиданных, местах. Началось это с катера однажды ночью, когда мы сидели и смотрели на рыбачьи лодки, покачивавшиеся у стенки; блоки поскрипывали, словно кричали чайки. Уверенный, что ни за что не пошел бы в море, я, видимо, как-то по- особенному взглянул на открытый люк одного суденышка, возле которого на палубе стояли корзины для улова. Потом перевел взгляд на Анну, потом снова - на люк, и тут она рассмеялась тем смехом, что был частью нашего тайного языка. - Хочешь? - А ты? - А не боишься, что нас примут за воров и арестуют? Было уже за полночь. На набережной пусто, все фонари закамуфлированы. Только где-то далеко раздаются шаги. Трудней всего оказалось спуститься по железной лесенке, заделанной в каменную облицовку набережной. Последние ступеньки были скользкие. Но мы кое-как все-таки спустились, скользнули в люк и стали шарить в темноте, натыкаясь на корзины, бидоны и какие-то предметы, назначения которых не могли определить. Пахло рыбой, водорослями и бензином. Наконец Анна шепнула: - Сюда... Я нашел ее руку, она потащила меня, и мы оба рухнули на узкий и жесткий диванчик, но сперва сбросили с него клеенку, которая нам мешала. Нас лениво покачивал прилив. Сквозь люк виднелся кусочек неба с несколькими звездами; у вокзала пыхтел локомотив. Нет, это не прибыл новый состав. Просто маневровый паровозик таскал туда-сюда вагоны, словно наводя на путях порядок. Вокруг лагеря еще не было ограды. Мы могли входить и выходить где душе угодно. Никто не дежурил у входа. Достаточно было тихонько пройти, чтобы не разбудить соседей. Позже поставили ограды, но не для того, чтобы изолировать нас, а от воров, чтобы они не могли смешаться с беженцами и что-нибудь украсть. Вечерами мы частенько слонялись по вокзалу и как-то ночью, когда он опустел, воспользовались скамейкой в самом дальнем углу зала ожидания. Нас это страшно забавляло. То был своеобразный вызов, и однажды мы занимались любовью за связками соломы в нескольких шагах от г-жи Бош, ухаживавшей за больными и продолжавшей в это время разговаривать с нами. Ежедневно какое-то время я посвящал розыскам жены и дочери - в меру своих возможностей, разумеется. Нам говорили, что где-то, точно уже не помню, то ли в Осерре, то ли в Сомюре, а может, в Туре, будто бы вывешивают списки беженцев. Вскоре и у нас на дверях управления лагеря каждое утро стали появляться такие же списки, а люди группами стояли возле них и читали. Только это были списки бельгийских беженцев. Очень много народу оказалось в Сенте, Бордо, Коньяке, Ангулеме. Некоторые добрались даже до Тулузы, но большая часть осела в деревушках, названий которых я никогда не слышал. На всякий случай я просматривал списки. Ежедневно заходил также к заместителю начальника станции, который пообещал мне узнать про судьбу нашего поезда. Он воспринял это как дело чести и ужасно раздражался, что не может найти никаких его следов. - Поезд не может вот так взять и исчезнуть даже во время войны, - ворчал он. - Я все-таки разузнаю, куда он делся. С помощью селекторной связи между станциями он включил в поиски своих коллег, и вскоре пошли разговоры о поезде-призраке. Мы с Анной заглядывали и в мэрию. У дверей каждого кабинета стояли толпы; в ту пору всем нужны были кому справка, кому разрешение, кому официальное* удостоверение с печатью. , Здесь тоже висели списки - французские, но жены в них не было. - Если вы кого-то ищете, лучше всего обратиться в префектуру. Мы отправились туда. Двор префектуры светлый, залитые солнцем коридоры и кабинеты, чиновники сидели в рубашках с засученными рукавами, было очень много девушек в светлых летних платьях. Анну я оставил на улице; невозможно было выдавать ее за жену в тот момент, когда наводишь о жене справки. Через окно я увидел, как она, задрав голову, стояла на тротуаре, потом принялась ходить взад-вперед, серьезная, задумчивая. Я тут же упрекнул себя, зачем оставил ее одну, пусть даже ненадолго, и поторопился вернуться к ней. В префектуре выдавали талоны на бензин. Сотни наехавших отовсюду машин заполнили Оружейную площадь, набережные, улицы. Их владельцы стояли в префектуре в бесконечной очереди, чтобы получить эти чертовы талоны, которые дадут им возможность продолжить исход. Вчера в веренице автомобилей, направлявшихся в Рошфор, я заметил похоронный катафалк из Шарле-руа, в котором ехало целое семейство, а вещи, наверно, лежали там, куда ставят гроб. - Вы что-то ищете? - Я хотел бы навести справки о своей жене... Похоже, что таких, как я, тысячи, если не десятки тысяч. С места снялась не только Бельгия и Северная Франция, после отъезда правительства паника охватила и Париж; рассказывали, что дороги забиты не только машинами, но и толпами людей, которые пешком бредут на юг. В деревнях, расположенных рядом с шоссе, булочные берутся приступом, в больницах нет ни одного свободного места. - Заполните этот бланк. Оставьте свою фамилию и адрес. Из осторожности я не стал писать в качестве адреса наш Центр по приему беженцев, а попросил прислать ответ "до востребования". К этому времени единственными французами в лагере были старик Жюль да я. Еще в тот жаркий солнечный день я встречал самый скверный поезд, а в это время по улице девочки-школьницы парами шли на какой-то праздник. Скверными мы, по примеру г-жи Бош, называли поезда, которые особенно сильно пострадали в пути, где были погибшие или женщины, родившие без врачебной помощи. Однажды, например, пришел состав с сумасшедшими, с десятью вагонами сумасшедших, эвакуированных из какой-то психиатрической лечебницы. Несмотря на все предосторожности, двое сбежали, и поймали их только у Часовой башни. А этот поезд, о котором я говорю, прибыл то ли из Дуэ, то ли из Дана - я вечно путаю эти города. В этом поезде раненных в пути оказалось не так уж много, но в глазах всех его пассажиров - мужчин, женщин, детей- застыл ужас. Одну женщину била дрожь; всю ночь напролет она дергалась, сбрасывала одеяло и стучала зубами. Другие безостановочно лепетали и монотонно повторяли бесконечный рассказ о том, что с ними произошло. В этом то ли Дуэ, то ли Лане посадка шла метрах в двухстах от вокзала, откуда все время прибывал народ. Кто-то кого-то ждал, родители, оставив детей, бежали в буфет купить чего-нибудь съестного. И вдруг без объявления воздушной тревоги в небе появились самолеты. - Верите ли, бомбы так и сыпались... Наискось... Я видел, как они падали на вокзал, на дома, и вдруг все вздрогнуло и полетело в воздух - крыши, камни, люди, вагоны, стоявшие недалеко от нас. Я видел, как мимо пролетела человеческая нога, и, хотя мы были далеко, меня швырнуло на землю, прямо на сына... Наконец завыли сирены воздушной тревоги, примчались пожарные машины, но вокруг были только груды камня и кирпича, искореженное железо, трупы, обломки мебели, и лишь кое-где высились чудом уцелевшие домики. Газеты сообщали о сформировании нового кабинета министров, об отступлении из-под Дюнкерка, о том, что почти все железные дороги перерезаны, но мы с Анной продолжали жить своей обособленной жизнью, как будто верили, что так будет всегда. Анна не хуже меня понимала, что это вздор, но ни разу и словом об этом не обмолвилась. До меня у нее кто-то был, с кем-то она уже делила жизнь - не знаю, долго или нет, и я предпочитал не думать о том, что будет после меня. И когда из окна префектуры я увидел ее одну на тротуаре, у меня сжалось сердце, словно мы уже расстались. Меня охватил страх. Спустившись вниз, я так вцепился в ее руку, словно мы на много дней были разлучены. Мне кажется, что все это время ни разу не шел дождь; нет, однажды была гроза: она запомнилась мне, потому что в углублениях нашего шатра скопилась вода. Погода стояла небывалая, это было просто какое-то чудо, и я не могу представить себе Ла-Рошель иначе как залитую жарким солнцем. Рыбаки приносили нам рыбу. Скауты каждое утро ходили на рынок и доставляли полные корзины овощей и фруктов. Они привозили их на ручной тележке вроде той, что я оставил в Фюме на багажном дворе. Я иногда ходил с ними и просто Так, для удовольствия, катил тележку, а Анна шла рядом. Когда радио объявило о капитуляции Бельгии, в лагере и на вокзале чуть было не произошли беспорядки. К тому времени французов в лагере было почти столько же, сколько бельгийцев, и все рабочие места на заводах были заполнены. Я видел, как фламандцы и валлоны плакали, словно дети, а кое-кто уже сцепился, и их пришлось разнимать. Каждый прошедший день уменьшал мой крохотный капитал счастья. Нет, это не слишком точное слово. Но поскольку другого я не нахожу и поскольку люди всегда говорят "счастье", придется довольствоваться им. Рано или поздно, но я получу - в мэрии, в префектуре или на почте "до востребования" - сведения о жене и дочке. Беременность Жанны подходила к концу, и я беспокоился, не вызвали ли переезд и волнения преждевременные роды. Парижские газеты печатали письма читателей, в которых те сообщали своим родным сведения о себе, и одно время я думал, не воспользоваться ли этим способом. Но дело в том, что в Фюме мы не читали парижских газет. Какую выбрать? Нам надо было бы заранее договориться, но мы до этого не додумались. Вряд ли Жанна ежедневно будет покупать все газеты. Немцы продвигались так стремительно, что пошли упорные толки об измене и пятой колонне. У нас в одном бараке вроде бы арестовали мнимого голландца, у которого в вещах оказался портативный радиопередатчик. Не знаю, правда ли это. Я спрашивал г-жу Бош, но она ничего не смогла мне сказать, хотя сообщила, что видела в лагере полицейских в штатском. Все это пугало Анну: ее фамилия Купфер звучала очень уж по-немецки. Мы вспоминали об этом всякий раз, когда смотрели на роскошные герани на насыпи между лагерем и вокзалом. Городской садовник высадил их, уже в цвету, почти сразу же после нашего прибытия. Я сам видел, как рано утром под еще не жарким солнцем он предавался этому мирному занятию, а на вокзал без конца приходили поезда с беженцами, и газеты в киосках были полны сообщениями о катастрофах. Рассказывают, что часа через два, когда садовник еще продолжал работать, немецкая радиостанция, ведущая передачи на французском языке, сообщила что-то вроде: "Любезнейший господин Въейжё украсил в нашу честь окрестности вашего вокзала цветами. На днях ждите нас". Г-н Вьейжё, которого я ни разу не видел, был мэром Ла-Рошели, и немецкое радио продолжало передавать ему иронические послания, доказывавшие, что им известно все, что происходит в городе. Слово "шпион" стало звучать все чаще и чаще, и люди начали с подозрением посматривать друг на друга. - Знаешь, будет лучше, если ты станешь как можно меньше говорить на людях. - Я уже подумала об этом. Но Анна и так была не слишком разговорчива. Я тоже. К тому же у нас имелось столько запретных тем, что мы и без того не слишком легко находили, о чем говорить. У нас не было ни прошлого, ни будущего. Одно только хрупкое настоящее, которым мы вместе наслаждались и которое вместе проматывали. Мы вбирали в себя крохотные радости, отражения ощущений, которые - мы это знали - сохраним на всю жизнь. Мне не стыдно признаться: я был счастлив, но это было не обыденное счастье; это было так, словно, водя по струнам скрипки не той стороной смычка, вдруг извлечешь нормальный звук. Оно было острым, пронзительным и доставляло сладостную боль. Что же до нашей ненасытности в любви, то я почти уверен: мы не составляли исключения. Хоть в шатре не было такой тесноты, как в товарном вагоне, тем не менее там спали около сотни людей, мужчин и женщин. Не проходило ночи, чтобы я не услышал осторожного ритмического движения, прерывистого дыхания, стонов. Я был не единственный, кто чувствовал себя выпавшим из будничной жизни и ее условностей. В любой момент в небе могли появиться самолеты и сбросить на нас бомбы. Недели через две-три сюда придут немецкие войска, и никто даже представить себе не мог, что будет тогда. Во время первой воздушной тревоги нам велели лечь на землю рядом с доком: до подземного бомбоубежища, устроенного недалеко от товарной станции, бежать было далеко. Зенитки открыли огонь. Очереди пронизывали небо над вокзалом. Потом нам сказали, что произошла ошибка: это был французский аэроплан, который не подал установленных сигналов. Зато в Ла-Паллисе над рейдом пикировали немецкие самолеты: ставили мины вокруг военного корабля "Шанплен". Утром он затонул. Мы услышали взрывы, но не знали, в чем дело. Позже километрах в трех-четырех от города загорелись резервуары с бензином, несколько дней к небу поднимался черный дым. Я уже говорил, но все равно повторю: дни проходили быстро и вместе с тем медлительно. Понятие времени изменилось. Немцы вошли в Париж, но в нашу с Анной жизнь это не внесло никаких перемен. Только атмосфера на вокзале преобразилась, становясь с каждым днем все тревожней и суматошней. Как и в Фюме, я вставал первым и шел на улицу готовить кофе, а заодно и брился перед зеркальцем, которое крепил на парусине нашего шатра. В конце концов часть одного из бараков отвели под туалет для женщин, и Анна шла туда спозаранку, прежде чем набегала толпа. Мы шли на вокзал, где с нами уже свыклись и приветливо здоровались. - Много поездов? - Ждем рабочих с Рено. Мы уже изучили подземные переходы, пути, скамейки. Не без нежности поглядывали мы на вагоны для скота, где еще валялась солома. Интересно, где теперь наш вагон, в котором, наверное, еще сохранился наш запах. Ну а чуть позже меня почти всегда требовала г-жа Бош - что-нибудь сделать: отремонтировать дверь или окно, установить новые шкафчики для медикаментов или продуктов. А потом мы шли за едой. Время от времени шиковали. Заходили в укромный бар, и я, зная вкус Анны, заказывал ей аперитив, а себе за компанию - лимонад. Во второй половине дня мы отправлялись в город, и я, прежде чем зайти на почту, просматривал списки. Наш ребенок вот-вот должен был родиться, и я часто задумывался, кто присмотрит за Софи, когда жена окажется в родильном доме. Странно, но мне так ни разу и не удалось мысленно представить их лица. Черты были какие-то смазанные, нечеткие. Впрочем, я не особенно тревожился за судьбу Софи: в лагере у нас целую неделю прожили двое детей, потерявших в пути мать, и ничуть не страдали. Они беззаботно играли с другими детьми; и когда мать наконец приехала за ними, на миг смущенно замерли перед ней, словно напроказничали. 16 июня - одна из немногих дат, запомнившихся мне. Петен в Орлеане запросил перемирия, и солдаты, побросав оружие и не слушая офицеров, стали разбегаться с вокзала. Через три дня немцы были в Нанте. Мы понимали, что их механизированные части передвигаются быстро, и ждали их у себя на следующий день. Но только в субботу, 22-го, из проезжающих машин нам крикнули: - Они в Ла-Рош-сюр-Йон! - Вы их видели? Водители кивали и мчались к Рошфору. Следующая ночь была чудовищно жаркая. Анна легла первой, а я стоял, смотрел, как она устраивает себе в соломе лежбище, и чувствовал, что на глаза мне наворачиваются слезы. Я сказал ей: - Нет! Пошли. Анна никогда не спрашивала - куда, зачем. Можно подумать, что всю жизнь она только и следовала за мужчиной, что она рождена для этого. Мы шли, вслушиваясь в шум моря, в скрип снастей. Может, она решила, что я ищу приют на каком-нибудь корабле? Я довел ее до конца порта, туда, где находятся всякие склады, а потом мы свернули на дорогу, ведущую прямиком на пляж. Не слышалось ни звука. В городе не было ни огонька, кроме темно- зеленого сигнального фонаря на конце мола. Мы легли на песок почти у самой кромки несильного прибоя и долго лежали молча, не шевелясь, вслушиваясь в стук наших сердец. - Анна! Я хотел бы, чтобы ты всегда помнила... - Тс-с! Слова ей были не нужны. Она их не любила. Думаю, даже боялась. Я неловко стал входить в нее, и меня постепенно охватывало нетерпение, чем-то смахивающее на злость. На этот раз она не помогала мне, лежала неподвижно, уставясь мне в лицо, и глаза ее ничего не выражали. На миг мне почудилось, будто она уже ушла, и я подумал, что она опять одна, словно потерявшаяся собака. - Анна! - крикнул я ей таким голосом, словно звал на помощь. - Да пойми же ты! Она сжала мою голову обеими руками и, сдерживая рыдания, прошептала: - Как было хорошо! Но она имела в виду не этот раз, а все, что было с нами за эти недолгие дни. Она плакала, и я, лежа на ней, тоже плакал и продолжал обладать ею. А волны уже лизали наши ноги. Мне хотелось что-то сделать, все равно что. Я сорвал с нее платье, сам разделся. И снова сказал ей: - Пошли! Небо было достаточно светлое, и тело Анны вырисовывалось в темноте, но лица я не видел. Может быть, она и вправду испугалась? Решила, что я хочу ее утопить, а то и утопиться вместе с нею? Все ее тело, охваченное животным страхом, сжалось. - Пошли, дурочка! Я побежал в воду, и она последовала за мной. Анна умела плавать. Я- нет. Она уплыла далеко в море, а потом вернулась и стала кружить около меня. Сейчас я думаю, так ли уж напрасно она испугалась. В ту пору всякое могло быть. Мы попробовали играть в воде, словно школьники на каникулах, но у нас почему-то ничего не получилось. - Замерз? - Нет. - Давай побегаем, согреемся. Мы бегали по песку, и он липнул к ногам. Затея моя оказалась довольно опасной. При возвращении в лагерь нам пришлось с четверть часа прятаться от патруля. Наш шатер показался нам нагретым теплом человеческих тел, но мы все-таки улеглись у себя в углу, хотя я всю ночь не сомкнул глаз. Следующий день был воскресеньем. Беженцы, собираясь к мессе, оделись по-праздничному. В городе нам всюду встречались девушки в светлых платьях и нарядные дети, шедшие впереди родителей. Кондитерские были открыты, и я купил еще теплое пирожное - как в Фюме. Получив еду, мы пошли к доку и съели ее там, сидя на камне и свесив ноги над водой. А в пять часов немецкие машины остановились у мэрии, и офицер потребовал проводить его к г-ну Вьейжё. В понедельник утром я чувствовал себя опустошенным и подавленным. Анна спала неспокойно, вздрагивала - этого за ней я раньше не замечал - и бормотала что-то на своем языке. Я встал в тот же час, что и всегда, но, выйдя наружу, чтобы умыться и побриться, увидел, что я не один: всюду кучками стояли заспанные беженцы и смотрели, как идут немецкие мотоциклы. Мне показалось, что я заметил в глазах у людей унылую покорность, и сам я, должно быть, выглядел так же - это было всеобщее чувство, длившееся несколько дней, даже несколько недель. Страница была перевернута. Одна эпоха минула, в этом никто не сомневался, но что придет за ней, никто не знал. Речь шла не только о нашей судьбе, но и о судьбе всего мира, частицей которого мы были. Мы все заранее составили себе довольно страшное представление о войне, о вторжении, и вот теперь, когда она настигла нас, мы увидели, что все идет не так, как мы предполагали. Но это было лишь начало. Вот пример: пока на стоявшей на земле плитке грелась вода для бритья и мимо, не обращая на нас внимания, шли немцы, очень молодые, розовые и свежие, словно на параде, я заметил вдалеке двух французских солдат с винтовками "на ремень", которые стояли на часах у дверей вокзала. С позавчерашнего дня поезда не ходили. Набережные были безлюдны, как и залы ожидания, буфет, военная комендатура. Двое солдат в ожидании приказа не знали, что делать, и только около девяти они приставили винтовки к стене и ушли. Намыливая кисточкой щеки, я услышал в порту характерный стук дизелей - рыболовные суда ушли в море. Их было лишь несколько. Враг занимал город, но тем не менее рыбаки, как обычно, вышли в море забрасывать сети. Никто их не задержал. Когда мы с Анной дошли до города, кафе, бары и магазины были открыты, торговцы прибирались в своих лавках. Мне запомнилась цветочница, расставлявшая гвоздики в ведре перед витриной. Значит, находились люди, которые и в такой день покупали цветы? По тротуарам шли прохожие - чуть тревожные и сбитые с толку, как и я сам; в толпе попадались люди во французской военной форме. Один из них посреди Дворцовой улицы спросил у полицейского, что ему делать, и по жестам того я понял, что он и сам понятия не имеет. Около мэрии немцев я не видел. Честно говоря, я вообще не помню, чтобы на улицах, среди жителей, мне попадались пешие немцы. Как и прежде, я отправился посмотреть списки, потом на почту, где занял очередь к окошку "до востребования"; Анна задумчиво стояла у окна. За все утро мы не сказали друг другу и двух слов. Оба мы были одинаково подавлены, и, когда мне выдали письмо на мое имя, я даже не удивился, а просто подумал, что это неизбежно должно было случиться именно этим утром. Кровь отлила у меня от ног, и они стали ватными; я с трудом сделал несколько первых шагов. Я уже знал. Бланк был отпечатан на скверной бумаге, пустые места кто-то заполнил фиолетовым карандашом. Имя разыскиваемого: Жанна Мари Клементина Ван Стетен, в замужестве Ферон. Профессия: нет. Место рождения: Фюме (Арденны). Уехала (дата): ... Средство транспорта: железная дорога. В сопровождении: дочери 4 лет. Место эвакуации: ... Сердце у меня застучало, и я стал искать глазами Анну. Она неподвижно стояла у окна, против света, и смотрела на меня. Место эвакуации: Брессюир, родильный дом. Я подошел к ней и молча протянул листок. Потом, плохо понимая, что делаю, направился к окошку междугородного телефона. - Можно еще позвонить в Брессюир? Я ждал, что мне ответят отрицательно. Однако, как мне показалось, вопреки всякой логике, телефон работал исправно. - Какой номер вам нужен? - Родильный дом. - Номера вы не знаете? Названия улицы тоже? - Думаю, в городе только один родильный дом. Со школьных времен я помнил, что Брессюир расположен в каком-то захолустье, где-то между Ньором и Пуатье, но чуть западнее, в сторону Вандеи. - Ждать придется десять минут. Анна вернула мне листок, и я сунул его в карман. Потом проговорил, хотя это было лишним - ведь она уже знала: - Жду, когда соединят. Она закурила. Я купил ей дешевую сумочку и чемоданчик из искусственной кожи, чтобы было куда прятать белье и туалетные принадлежности. На полу почты еще виднелись капли воды, которой его обрызгали, когда подметали. Напротив, по ту сторону крошечной площади, двое солидных мужчин сидели на террасе кафе и пили белое вино, а хозяин в рубашке и голубом фартуке стоял перед ними с салфеткой в руке. - Кто заказывал Брессюир? Вторая кабина. На том конце линии чей-то голос нетерпеливо кричал: - Алло! Ла-Рошель! Говорите! - Это Брессюир? - Ну да. Соединяю. - Алло! Родильный дом? - Кто у телефона? - Марсель Ферон. Я хотел бы узнать, у вас ли еще моя жена. - Какую вы назвали фамилию? - Ферон. Фамилию пришлось сказать по буквам: Фернан, Евгений... - Она роженица? - Наверное. Она была беременна, когда... - Она в платной или общей палате? - Не знаю. Мы беженцы из Фюме, я потерял ее по пути вместе с дочкой. - Не вешайте трубку. Пойду посмотрю. Через стекло кабины я взглянул на Анну: отвернувшись, она облокотилась о подоконник, и я удивленно глядел на ее черное платье, плечи, бедра, которые показались мне незнакомыми. - Да, она здесь. Позавчера родила. - Можно с ней поговорить? - В палатах нет телефона, но я могу ей передать что надо. - Скажите ей... Судорожно ища слова, я услышал потрескивание в трубке. - Алло! Алло! Не разъединяйте, мадемуазель! - Говорите же! Быстрее! - Передайте ей, что ее муж в Ла-Рошели, что все хорошо, что он приедет в Брессюир, как только сможет. Я еще не знаю, найду ли, на чем доехать, но... Связь прервалась, и я не уверен, что в Брессюире слышали конец фразы. Мне и в голову не пришло поинтересоваться, кто родился - дочь или сын, все ли прошло удачно. Я подошел к окошечку и расплатился. Потом автоматически произнес слово, которое так часто говорил в последние недели: - Пошли. Это было ни к чему: Анна и так всегда ходила за мною следом. На улице она спросила: - Как ты рассчитываешь туда добраться? - Не знаю. - По-видимому, поезда еще долго не будут ходить. Вопросов я себе не задавал. Если было бы нужно, я отправился бы в Брессюир пешком. Раз я знаю, где Жанна, я должен быть вместе с ней. Речь шла вовсе не о долге. Это было настолько естественно, что я не колебался ни секунды. Видимо, я выглядел очень спокойным, потому что Анна смотрела на меня с некоторым удивлением. На набережной я зашел в магазин, где когда-то купил плитку на сухом спирте. Там продавались мешки из толстой морской парусины; мне такой как раз был нужен вместо чемодана: тот был слишком тяжел, чтобы таскать его по дорогам. Среди прохожих все еще не было видно немецких солдат. Одна группа, расположившаяся вокруг походной кухни на окраине города, на бывших крепостных валах, ушла чуть свет. В последний раз я вошел в лагерь, в наш зеленоватый цирковой шатер, и стал перекладывать содержимое чемодана в мешок. Увидев плитку, я протянул ее Анне. - Оставляю ее тебе. Мне она не понадобится, да и места нет. Она без возражений взяла плитку и положила в свой чемоданчик. Меня заботило, где и как мы будем прощаться. Одни женщины еще спали, другие, занимавшиеся детьми, смотрели на нас с любопытством. - Я тебе помогу. Анна забросила мешок мне на плечо, я наклонился за чемоданом. Со своим чемоданчиком в руке она двинулась вслед за мной. Снаружи между бараками я неловко начал: - На всю жизнь я... У нее на лице появилась улыбка, и я опешил. - Я с тобой. - В Брессюир? - встревожился я. - Хочу побыть с тобой как можно дольше. Не бойся, там я исчезну. Я успокоился, поняв, что сцена прощания откладывается. Г-жу Бош мы по дороге не встретили и ушли, как многие другие, не попрощавшись и не поблагодарив. Ведь из старожилов в лагере остались мы одни - старика Жюля увезли в больницу с приступом белой горячки. Мы пошли в сторону площади Плас д'Арм по все более и более неровным улочкам. Терраса "Кафе де ла Пэ" была полна. Проезжали гражданские машины; в глубине площади, у парка, пестрели маскировочной окраской немецкие автофургоны. Я не рассчитывал найти автобус. Однако он стоял перед автобусным парком, поскольку никто не приказал прекратить движение. Я спросил, нет ли автобуса на Брессюир или Ньор. Мне ответили, что нет; дорога на Ньор забита машинами и беженцами, и даже немцы с трудом пробились сквозь пробку. - Есть автобус на Фонтене-ле-Конт. - Это по дороге в Брессюир? - В ту сторону. - Когда он отходит? - Когда заправится. Мы влезли в стоявший на открытом солнце автобус; поначалу мы были одни среди пустых сидений. Потом вошел французский солдат лет сорока, из деревенских, с курткой на руке; немного позже - еще человек шесть, которые расселись вокруг нас. Мы с Анной сидели рядом и, покачиваясь от толчков автобуса, неотрывно смотрели в окно. - Есть не хочешь? - Нет. А ты? - Я тоже. Сидевшая перед нами крестьянка с красными заплаканными глазами жевала вкусно пахнувший кусок пирога. Мы ехали по дороге, которая вела из деревни в деревню, вначале недалеко от моря - через Ньёль, Мар-сильи, Энандр, Шаррон; немцы встречались редко: лишь небольшая кучка на площади каждого городка, перед церковью или мэрией; жители смотрели на них издали. Мы находились в стороне от маршрутов следования беженцев и основных сил армии. В какой-то миг мне показалось, что я узнаю луг и полустанок, где мы спали в последнюю ночь переезда. Правда, я не уверен: с шоссейной дороги пейзаж выглядит не так, как с железнодорожных путей. Мы проехали мимо большого молочного завода, где на солнце сверкали дюжины ящиков с молоком, затем переехали мост через канал неподалеку от гостиницы с беседками по бокам. На столах виднелись скатерти в голубую клетку и цветы, на краю дороги стоял повар, держа в руке несколько экземпляров меню. В Фонтене-ле-Конт немцев было больше, машин, считая и грузовики, - тоже, но только на главной улице, которая вела к вокзалу. На автобусной станции, помещавшейся на площади, нам ответили, что автобуса на Брессюир нет. Мысль взять такси мне не пришла в голову: во-первых, потому, что раньше нанимать такси мне не приходилось; во-вторых, я просто не надеялся, что это еще возможно. Чтобы перекусить, мы зашли в кафе на площади. - Вы беженцы? - Да. Из Арденн. - Тут у нас есть лесорубы из Арденн, работают в Мерванском лесу. На вид диковаты, на самом деле отличные, смелые ребята. Вам далеко? ' - В Брессюир. - У вас машина? Мы были единственными посетителями; старик в войлочных туфлях смотрел на нас из дверей кухни. - Нет. Если нужно, пойдем пешком. - Вы что - считаете, что сможете дойти до Брессюира пешком? Да еще с этой изящной дамой? Подождите, я узнаю, уехал ли грузовик Мартена. У нас появился шанс. В доме Мартена, стоявшем за деревьями, находилась оптовая торговля скобяными товарами. Хозяину нужно было доставить заказы в Пузож и Шоле. Мы ждали, попивая кофе перед пустой площадью. Потом мы втиснулись в кабину рядом с шофером и, поднявшись по довольно крутому склону, поехали бесконечным лесом. - Арденнцы в той стороне, - сказал наш водитель, указывая на вырубку и несколько лачуг, вокруг которых резвились полуголые детишки. - Немцев здесь много? - Вчера вечером и ночью ездило много. Скоро все это начнется сызнова, точно заверяю. Кроме того, уже появились мотоциклисты и полевые кухни. Думаю, за ними пойдут танки. Он остановился и отдал ящик кузнецу; лошадь-тяжеловоз повернулась к нам и заржала. День казался мне очень долгим, и, несмотря на наше везение, дорога все никак не кончалась. Теперь я немного злился на Анну за то, что она поехала со мной. Для нас обоих было бы лучше распрощаться в Ла-Рошели, когда я стоял с мешком на плече и чемоданом в руке. Чувствуя мое недовольство, она совсем съежилась между мной и шофером. Я внезапно подумал, что своим горячим бедром она касается бедра шофера, и почувствовал укол ревности. До Пузожа мы ехали больше двух часов, встретив лишь мотоколонну длиной в километр. Солдаты смотрели на нас, главным образом на Анну, некоторые махали ей рукой. - Теперь до Брессюира не больше двадцати километров. Пойдемте в кафе вместе, может, я найду кого-нибудь, кто вас подбросит. Несколько хмурых мужчин играли в карты. Двое других в глубине зала спорили над разложенными между стаканами бумагами. - Скажите, никто не едет в сторону Брессюира? Это беженцы, им нужно добраться туда до ночи. Один из спорщиков, по виду похожий на торговца недвижимостью, оглядел Анну с ног до головы и заявил: - Могу взять их до Серизе. Где расположено Серизе, я не знал. Мне объяснили, что это на полдороге до Брессюира. Добираясь до жены, я был готов преодолевать трудности, даже проявить известный героизм - идти много дней по дорогам и терпеть неприятности от немцев. Теперь я испытывал чуть ли не разочарование оттого, что все так хорошо складывалось. Мы ждали почти час, пока они кончат разговаривать. Несколько раз спорщики вставали и протягивали друг другу руки, после чего садились снова и заказывали еще по одной. Лицо у нашего будущего водителя было багровым. С важным видом он усадил Анну рядом с собой, я устроился на заднем сиденье. От бессонной ночи я внезапно почувствовал усталость: веки налились тяжестью, губы горели, словно начиналась лихорадка. Может, у меня солнечный удар? Через некоторое время я перестал различать, о чем говорят сидевшие на переднем сиденье. Словно сквозь пелену, я видел луга, леса, одну- две замершие деревушки. Мы проехали по мосту над почти пересохшей речкой и наконец оказались на месте. Я поблагодарил, Анна тоже. Мы прошли несколько сот метров, как вдруг перед булочной увидели грузовик с мукою, на котором было написано имя мельника из Брессюира. Таким образом нам с Анной опять не пришлось идти пешком. Целый день мы были не одни. ...Вечер еще не наступил. Мы стояли на тротуаре у террасы кафе, мешок и чемодан я поставил у ног. Отвернувшись, я вынул из бумажника несколько банкнот. Анна все поняла, и когда я сунул их ей в сумочку, возражать не стала. Вокруг было пустынно. Никогда еще у меня не было ощущения такой пустоты. Я остановил проходившего мимо мальчишку. - Скажи-ка, малыш, где родильный дом? - Вторая улица налево и в гору. Не ошибетесь. Анна, догадавшись, что я хочу распрощаться с ней здесь, прошептала: - Разреши проводить тебя до дверей. Она выглядела такой обездоленной, что у меня не хватило духу ей отказать. На площади, стояло около дюжины тяжелых танков, крутились немцы, офицеры выкрикивали приказания. Нужная мне улица шла по склону холма, на ней стояли частные домовладения. В конце возвышалось высокое кирпичное здание. Я снова поставил мешок и чемодан на землю. На спутницу я не осмеливался поднять глаза. Из окна, облокотившись на подоконник, выглядывала женщина, рядом сидел ребенок, а заходящее солнце освещало лишь крыши домов. - Ну... - начал я. Слова застряли у меня в горле, и я схватил Анну за руки. В конце концов мне пришлось бросить на нее последний взгляд: лицо ее стало совершенно бесцветным. - Прощай! - Будь счастлив, Марсель. Я сжал ее руки, потом отпустил. Потом взял свои вещи и, чуть пошатываясь, пошел к дверям. Когда я был почти у порога, она подбежала сзади и шепнула: - Я была счастлива с тобой. Через стеклянные двери я увидел медсестер в холле, свернутые носилки, администраторшу, говорившую по телефону. Я вошел и обернулся. Анна стояла на тротуаре. - Я хотел бы видеть госпожу Ферон. Желание разложить все внутри себя по полочкам, надежда, что я пойму кое-какие всегда тревожившие меня вещи, - вот что заставило меня втайне от жены и всего света взяться за воспоминания, тетрадь с которыми я всякий раз запираю на ключ, когда кто-нибудь входит ко мне в кабинет. Да, это, но не только это. Да, у меня теперь есть кабинет, магазин с двумя витринами на Замковой улице, я нанимаю больше рабочих, чем сын моего бывшего хозяина, г-на Поншо, который не смог приспособиться к новым условиям: дом его остался таким же мрачным и торжественным, каким был, когда я у него работал. У меня растет трое детей - две дочери и сын. Именно он, Жан Франсуа, и родился в Брессюире; Софи в те дни была на попечении фермеров из соседней деревни, у которых моя жена нашла убежище, когда они отстали от поезда. Софи, казалось, была рада меня видеть, но не удивилась, а когда через месяц мы все садились в поезд, идущий в Фюме, даже огорчилась. Роды прошли нормально. Из всех моих детей Жан Франсуа самый крепкий. А вот его младшая сестра доставила нам немало хлопот. Правда, когда я появился снова, Жанна была более нервной, чем обычно, пугалась всякой безделицы и была убеждена, что ее ждет несчастье. Наша третья, Изабелла, родилась в самый драматический момент войны, когда все ожидали высадки десанта. Кое-кто утверждал, что при этом начнутся те же несчастья и беспорядки, что и при вторжении немцев. Предполагали, что всех трудоспособных мужчин отправят в Германию; повсюду висели запреты загромождать военные дороги. В то время мы очень нуждались. Со снабжением было плохо, черным рынком я мог пользоваться лишь изредка. К тому же Жанна родила раньше срока, ребенка пришлось выкармливать искусственно, а она так до конца и не оправилась. Я имею в виду, скорее, не физическое, а моральное состояние. Она осталась робкой, видела все в мрачном свете, и, когда позднее мы обосновались на Замковой улице, долгое время была убеждена, что мы идем к разорению и скоро вконец обеднеем. Я продолжал жить так же, как прежде: это был мой долг, моя судьба - я мог жить только так и никогда не считал, что может быть иначе. Я много работал. Когда подошел срок, я определил детей в лучшие школы. Кем они станут, не знаю. Пока они похожи на других детей из нашей среды и соглашаются с мыслями, которые им вкладывают в голову. Но когда я смотрю, как растет мой сын, слышу вопросы, которые он задает, ловлю взгляды, которые он на меня бросает, у меня появляется некая задняя мысль. Быть может, Жан Франсуа и дальше будет относиться ко всему так же, как его мать; во всяком случае, этому его учат учителя и я сам - более или менее искренне. Однако, возможно, в один прекрасный день он взбунтуется против наших мыслей, нашего образа жизни и попробует стать самим собой. К девочкам это тоже относится, но, когда я пытаюсь представить Жана Франсуа молодым человеком, меня охватывает тревога. Я облысел. Очки мне нужны все более сильные. Я человек довольно преуспевающий, неприметный, даже бесцветный. С определенной точки зрения, мы с Жанной - карикатура на супружескую пару. И вот мне совершенно случайно пришло в голову дать сыну другое представление о себе. Я подумал: а не пойдет ли ему на пользу, если он однажды узнает, что отец его не всегда был таким, какой ему хорошо знаком: торговец и робкий супруг, единственная забота которого - как можно лучше обеспечить своих близких и помочь им взобраться на еще одну маленькую ступеньку общественной лестницы? Мой сын, а быть может, и дочери узнают, что во мне есть и другой человек и что в течение нескольких недель я оказался способен на настоящую страсть. Пока - не знаю. Я еще не решил, кому предназначена эта тетрадь, и, надеюсь, у меня есть еще время все обдумать. Во всяком случае, мне нужно рассказать здесь об этой задней мысли, чтобы быть честным перед собой и другими, я должен идти до конца. К зиме 1940 года жизнь почти возвратилась в свою колею, если не считать присутствия немцев да трудностей с продовольствием. Я снова принялся за работу. Иметь радиоприемники запрещено не было, их покупали даже больше, чем прежде. Петух Нестор и все, кроме одной, куры вернулись на свое место в глубине сада; против ожидания, из дома ничего не было украдено - ни приемника, ни одного инструмента, мастерская находилась точно в том состоянии, в каком я ее оставил, только пыли стало больше. Весна и осень 1941 года прошли тихо, о них у меня даже не сохранилось воспоминаний; вот только доктор Вилемс стал приходить к нам чаще. Его заботило здоровье Жанны, и позже он мне сказал, что опасался неврастении. Хотя между женой и мной никогда и речи не заходило об Анне, могу поклясться, что она знала. Возможно, до нее дошли какие-то слухи, источником которых могли быть беженцы, вернувшиеся, как и мы, домой. Не помню, чтобы мне в те дни встретился кто-нибудь из них, но все может быть. В любом случае это никак не повлияло на ее здоровье и не было причиной ее страхов. Она никогда не обнаруживала ни страсти, ни ревности и так же, как ее сестра Берта, чей муж, кондитер, бегал за каждой юбкой, допускала, что у меня могут быть приключения, но при условии, что они не выйдут наружу и не станут угрожать нашему семейному очагу. Я не пытаюсь снять с себя ответственность. Я честно говорю то, что думаю. Если в Брессюире она поняла, что я некоторое время был другим человеком, то мое последующее поведение разубедило ее. Может, она думала, что едва меня не потеряла? Но это не так. Наш брак серьезной опасности не подвергался- я говорю это, рискуя упасть в собственных глазах. Особенный страх вызывали у нее немцы - страх физический, неосознанный, она боялась их шагов на улице, их музыки, их объявлений, которые вывешивались на стенах и сообщали лишь плохое. Что же касается моей работы, то могу сказать, что немцы дважды обыскивали мастерскую и дом и даже перекопали сад в поисках укрытого передатчика. В то время мы еще жили на той же улице близ набережной, между домами старика Матре и учителя с маленькой кудрявой девочкой. Эти соседи вернулись только после Освобождения, так как всю войну прожили в Каркасоонне, где учитель участвовал в Сопротивлении. Насколько я помню, зима 1941/42 года выдалась очень холодной. Незадолго до Рождества, когда уже выпал снег, однажды утром к нам пришел доктор Вилемс, чтобы осмотреть Жанну, поправлявшуюся после гриппа. Мы все им переболели, но она выздоравливала плохо и была более нервной, чем обычно. Уже уходя, в коридоре, он попросил: - Не будете ли вы добры взглянуть на мой приемник? Боюсь, лампа сгорела. В четыре часа дня уже смеркалось, фонари были замазаны синей краской, витрины темны. Окончив работу, я вдруг вспомнил о докторе Вилемсе и решил, что успею сбегать к нему до обеда. Я предупредил жену и надел меховую куртку. С инструментальным ящиком в руке я вышел из теплого дома на холодную и темную улицу. Я прошел всего несколько метров, как от стены отделилась чья-то фигура и кто-то назвал меня по имени: - Марсель. Я сразу узнал Анну. Она была в темном пальто и берете. Ее лицо показалось мне бледнее, чем обычно. Она пошла рядом со мной, как когда-то, когда я говорил ей: "Пошли". Она выглядела продрогшей и взволнованной, я же был спокоен и невозмутим. - Мне нужно с тобой поговорить, Марсель. Это моя последняя надежда. Я здесь с английским летчиком, которого нужно переправить в свободную зону. Я обернулся, и мне показалось, что у порога дома Матре притаилась какая-то тень. - Нас кто-то выдал, гестапо идет за нами по пятам. Нам нужно на несколько дней спрятаться в надежном месте, пока про нас не забудут. Она запыхалась от ходьбы, чего с ней раньше никогда не случалось. Под глазами у нее были круги, лицо казалось поблекшим. Я продолжал идти широким шагом. Прежде чем завернуть на набережную, я заговорил: - Послушай... - Я поняла. Она всегда понимала, что я хочу сказать, еще до того, как я открывал рот. Тем не менее я попытался объяснить. - Немцы за мной следят. Они дважды... - Я поняла, Марсель, - повторила она. - Я не сержусь. Извини. Я не успел ее задержать. Она повернулась и побежала к человеку, ждавшему ее в тени. Об этом случае я никому не говорил. Починив доктору приемник, я вернулся домой; Жанна накрывала в кухне на стол, а Жан Франсуа уже ел, сидя на высоком стульчике. - Ты не простыл? - посмотрев на меня, спросила жена. Все было на своих местах - мебель, вещи, все, как мы оставили, уезжая из Фюме; в доме прибавился лишь ребенок. Месяц спустя на стене мэрии я увидел свежее объявление. Там были перечислены пять человек, и среди них Анна Купфер. Два дня назад все пятеро были расстреляны как шпионы на тюремном дворе в Мезьере. В Ла-Рошель я больше не ездил. И никогда не поеду. У меня есть жена, трое детей и торговля на Замковой улице. 1961 г. ====================================================================== С37 СОДЕРЖАНИЕ Гнев Мегрэ. Роман. Перевод К. Северовой . 3 Поезд. Роман Перевод Э. Шрайбер . . . . 131 г Составители: доктор филологических наук, профессор В. Е. Балахонов, кандидат филологических наук, доцент Э.Л. Шрайбер ЖОРЖ СИМЕНОН Сочинения в двадцати томах ТОМ ВОСЕМНАДЦАТЫЙ Редактор Т. КОСТИНА. Художник Д. АНИКЕЕВ. Технический редактор М. ПЛЕ-ШАКОВА. Корректор Н. ЯКОВЛЕВА Сдано в набор 13.03.91. Подписано в печать 10.05.91. Формат 70 х 100'/зг- Бумага офсетная ? 1 Гарнитура "Тайме". Печать офсетная. Усл. печ.л. 10,37. Усл. кр. - отг. 10,69. Уч. - изд. л. 12,09. Заказ N° 2629. Тираж 250 000 экз. Цена 10 р. 125319, Москва, ул. Черняховского, д. 3. ТПО "Истоки". Набрано на Можайском полиграфкомбинате В/О "Союзполиграфпрома" при Государственном комитете СССР по печати. 143200, Можайск, ул. Мира, 93. Ордена Трудового Красного Знамени Тверской полиграфкомбинат. Государственная ассоциация предприятий, объединений и организаций полиграфической промышленности "АСПОЛ". 170024, г. Тверь, проспект Ленина, 5. (c) ТПО "Истоки", 1991. (c) Оформление. Д. Аникеев, 1991. (c) Составление. В. Е. Балахонов, Э.Л. Шрайбер, 1991.

Популярность: 26, Last-modified: Thu, 17 Jul 2003 16:14:18 GMT