овороте Гранд-вью Серкл - весьма впечатляющее строение в колониальном стиле с черными ставнями на окнах. Дома она прошлась по комнатам нижнего этажа, включая везде свет, потом зажгла газовый камин в гостиной. Когда был жив Майкл, он здорово умел разводить огонь, мастерски укладывая растопку и поленья так, что пламя горело долго и равномерно, и аромат древесины наполнял комнату. Как ни старалась Китти, у нее так не получалось, и, мысленно попросив прощения у Майкла, она установила газовую горелку. Она поднялась в спальню, которую обставила в абрикосовых и светло-зеленых тонах, подражая сочетанию, увиденному на гобелене в музее. Стащив с себя серый шерстяной костюм, она уже предвкушала, как залезет после душа в удобную пижаму и халат, но тут же оборвала себя, решив, что это дурная привычка, ведь еще только шесть часов. Вместо этого она вытащила из шкафа синий спортивный костюм и кроссовки. "Сейчас как раз самое время сделать пробежку", - сказала она себе. У Китти был разработан постоянный маршрут - от Гранд-вью до Линкольн Авеню, одна миля в сторону от центра, поворот у автобусной стоянки и - обратно домой. Ощущая приятное напряжение в теле после пробежки, Китти сбросила в ванной одежду в корзину с грязным бельем, приняла душ, скользнула в пижаму и остановилась перед зеркалом. Она всегда была стройной и поддерживала себя в хорошей форме. Морщинки вокруг глаз не слишком глубокие. Волосы выглядели совершенно естественно, парикмахеру удавалось подобрать оттенок краски в точности соответствующий ее природному, рыжеватому. "Неплохо, - кивнула Китти своему отражению. - Но, Боже мой, через два года мне будет уже шестьдесят." Семь часов - время для теленовостей и шерри. Китти прошла через спальню к коридору и вспомнила, что оставила в ванной свет. Хочешь - не хочешь надо экономить электричество. Она вернулась и протянула руку к выключателю, и рука ее замерла на полпути. Она заметила синий рукав своего спортивного костюма, который свешивался из корзины. Горло Китти перехватило от страха, губы мгновенно пересохли, она почти почувствовала, как у нее зашевелились волосы. Этот рукав! А в нем - рука. Вчера, когда ее лошадь споткнулась. Летящий обрывок целлофана, коснувшийся ее лица. Промелькнувшая рука в синем рукаве. Она же не ненормальная, она все это на самом деле видела. Китти не вспомнила о вечерних новостях, она сидела на диване перед камином, подавшись вперед и потягивая шерри. Но ни огонь, ни шерри не могли унять охвативший ее озноб. Надо бы позвонить в полицию, но, может, она ошибается. Тогда она будет выглядеть полной идиоткой. "Я не ошибаюсь, - твердила себе Китти, - но подождем до завтра." Она приняла решение на обратном пути заехать в парк и подняться на холм. "Конечно, я видела руку, но кому бы она ни принадлежала, тому уже вряд ли можно помочь." "Ты говоришь, в квартире Этель хозяйничает племянник?" - спросил Майлс, наполняя ведерко для льда. "Ну, так он взял деньги, а потом положил их обратно. Что же здесь такого?" И снова, слушая убедительные объяснения Майлса, Нив чувствовала себя глупо; такими же нелепыми после разговора с отцом казались Нив все ее соображения по поводу исчезновения Этель, а позже - по поводу ее зимней одежды. Теперь вот - история со стодолларовыми купюрами. Она была рада, что хоть не рассказала Майлсу о том, что встречалась с Джеком Кэмпбеллом. Придя домой, она переоделась в голубые шелковые брюки и такого же цвета блузку с длинными рукавами. Нив ожидала, что Майлс выскажет что-то вроде: "Весьма изысканно. В самый раз для того, чтобы обслуживать гостей во время трапезы". Но вместо этого увидев дочь, входящую на кухню, его глаза потеплели. "Твоей матери всегда очень шел голубой цвет, - сказал он. - Ты с возрастом все больше становишься на нее похожа." Нив заканчивала последние приготовления, тоненько нарезая ветчину с дыней, выкладывая макароны с соусом "песто", палтус, фаршированный креветками, овощи, салат из листьев эндива и аругулы, сыр и пирожные. Она достала кулинарную книгу Ренаты и листала ее, пока не наткнулась на страничку с набросками. Избегая рассматривать рисунки, Нив сосредоточила свое внимание на написанные от руки указания Ренаты по поводу приготовления палтуса. Удостоверившись, что все сделано подобающим образом, Нив достала из холодильника банку с икрой. Майлс наблюдал, как она раскладывает тосты на блюде. "Я все-таки плебей - никогда не понимал изысканности вкуса этой штуки", - сказал он. "Вряд ли это признак плебейства, - Нив вынимала ложечкой икру на кружочки тостов. - Просто ты многого был лишен." Она внимательно взглянула на отца. На Майлсе был темно-синий пиджак, серые брюки, светло-голубая рубашка и красивый красный с синим галстук, который она подарила ему на Рождество. "Интересный мужчина, - подумала Нив. - И ни за что не скажешь, что он так тяжело болел." Она высказала это вслух. Майлс с некоторой опаской протянул руку к тостам и быстро засунул один в рот. "Нет, все равно мне не нравится, - прокомментировал он, а потом добавил, - Я, действительно, прекрасно себя чувствую, и моя бездеятельность начинает меня раздражать. Я зондирую почву относительно места начальника Отдела по борьбе с наркотиками в Вашингтоне. Эта работа будет занимать все мое время. Что ты думаешь по этому поводу?" Нив вздохнула и обняла его: "Это замечательно. Действуй. Это как раз для тебя." Она напевала, неся икру и блюдо с бри в гостиную. Если бы еще объявилась Этель Ламбстон. Она как раз размышляла, как скоро может позвонить ей Джек Кэмпбелл, как раздался звонок в дверь. Оба гостя явились одновременно. Епископ Дэвин Стэнтон относился к числу тех немногих прелатов, которые даже в мирской жизни уютнее чувствуют себя в одежде священника, нежели в спортивном пиджаке. Пряди когда-то медного цвета волос смешались с сединой; добрые синие глаза за стеклами очков в серебряной оправе излучали тепло и ум. Его высокая и тонкая фигура при движении производила впечатление очень гибкой и подвижной. Нив всегда испытывала при нем неловкость, считая, что Дэв может читать мысли, и одновременно удовлетворение, потому что была уверена, что Дэву должно нравится то, что он читает. Она сердечно поцеловала его. Энтони делла Сальва, одетый в свое новое детище, был, как всегда, ослепителен. Элегантный покрой темно-серого из итальянского шелка костюма позволял скрывать излишнюю полноту, которая становилась все более и более внушительной, хотя дядя Сал и так никогда не отличался худобой. Нив вспомнила, как Майлс подметил однажды, что Сал напоминает ему сытого кота. Сравнение и в самом деле было очень точным. Его черные волосы, которых совершенно не коснулась седина, соревновались в блеске с такими же черными мягкими кожаными мокасинами от Гуччи. У Нив появилась профессиональная привычка тут же подсчитывать стоимость наряда; костюм Сала она оценила не меньше, чем в пять сотен долларов. Как обычно, Сал начал с беззлобного подтрунивания. "Дэв, Майлс, Нив! Мои самые близкие люди, не считая, конечно, моей теперешней подружки и всех моих бывших жен. Дэв, как ты думаешь, примет меня наша церковь обратно в свое лоно, когда я стану совсем старым?" "Блудному сыну надлежит вернуться раскаившимся и в рубище," - суховато заметил епископ. Майлс засмеялся и обнял обоих друзей. "Господи, как хорошо, когда мы вместе. Я чувствую себя снова в Бронксе. Ты еще пьешь "Абсолют" или сейчас это уже не в моде?" Вечер начался, как всегда, в прекрасной дружеской обстановке, не требующей никаких условностей. Споры по поводу второго мартини, неопределенное пожимание плечами, "Почему бы и нет, мы не так часто собираемся" - это со стороны епископа; "Да нет, мне, пожалуй, хватит" - Майлс; беспечное "Разумеется" Сала. Потом разговор вдруг резко повернул от сегодняшней политики (победит ли мэр снова на выборах) к проблемам церкви. "Если ты не в состоянии выложить 1600 долларов в год, твой ребенок не может ходить в приходскую школу! Боже мой, а помните, как наши родители платили один доллар в месяц, когда мы ходили в школу Св. Франциска Ксавьера? Приход содержал школу на деньги, вырученные от игры в Бинго." Жалобы Сала по поводу импорта: "Естественно, нам надо было бы везде приклеивать ярлыки, что то-то и то-то сделано таким-то профсоюзом, но мы же получаем вещи, сделанные в Корее или Гон Конге, и платим за них треть цены. Если мы перестанем их брать, мы просто прогорим, а, когда берем - нас обвиняют в подрыве профсоюзов." Рассуждения Майлса: "Я все еще думаю, что мы и половины не знаем, сколько денег отмывается на 7 Авеню." Разговор завертелся вокруг смерти Никки Сепетти. "Умереть в собственной постели - он слишком легко отделался, - высказался Сал, согнав с лица веселость. - После всего, что произошло с твоей красавицей." Нив заметила сжатые губы Майлса. Когда-то давно Сал услышал, как Майлс, поддразнивая Ренату, назвал ее "моя красавица" и, к раздражению Майлса, подхватил это. "Как дела, красавица?" - приветствовал он Ренату. Нив не могла забыть эпизод, который произошел на поминках Ренаты. Сал тогда опустился на колени возле гроба с глазами, полными слез, затем поднялся, обнял Майлса и сказал: "Попытайся думать, что твоя красавица уснула." Майлс тогда ответил ему: "Она не уснула, Сал, она умерла. И ты больше никогда не называй ее так, только я имею на это право." Его голос был лишен какого-либо выражения. До сегодняшнего дня Сал больше не позволял себе этого. Наступила неловкая пауза. Сал одним глотком допил мартини, поднялся, улыбаясь, и бросив: "Я сейчас вернусь", прошел по коридору в туалет для гостей. Дэвин вздохнул: "Может, он и великий дизайнер, но в нем все еще слишком много показушного." "Он дал мне старт, - напомнила ему Нив. - Если бы не он, кем бы я сейчас была? Наверное, заместителем завотдела в "Блумингдейлс." Она посмотрела на выражение лица Майлса и сказала: "Только не говори, что это было бы лучше." "Я такого и в мыслях не держал." Накрывая к обеду, Нив погасила люстру и зажгла свечи. Комната погрузилась в мягкий полумрак. Каждое блюдо сопровождалось комментариями: "Превосходно! Замечательно!" Епископ и Майлс пошли по второму кругу, Сал - по третьему. "Никаких диет, - сказал он. - Это самая вкусная еда во всем Манхэттене." За десертом разговор снова незаметно перескочил на Ренату. "Это один из ее рецептов, - сказала им Нив. - Приготовлено специально для вас. Я только недавно начала заглядывать в ее кулинарную книгу, это ужасно интересно." Майлс перевел разговор на свою будущую возможность возглавить Отдел по борьбе с наркотиками. "Я, может быть, составлю тебе компанию в Вашингтоне, - сказал Дэвин, улыбаясь, - Но это пока строго между нами." Сал настоял на том, чтобы помочь Нив убрать со стола и вызвался сварить эспрессо. Пока он возился с кофеваркой, Нив вытащила на свет изящные кофейные чашечки - зеленые с золотом, переходящие в семье Росетти по наследству. Звук падающего предмета и вскрик заставил всех побежать на кухню. Ручка от кофеварки отвалилась, и кофеварка упала, залив стол и кулинарную книгу Ренаты горячим кофе. Сал приплясывал у крана, держа докрасна обожженную руку под струей холодной воды. Он был бледен, как привидение. "У этой чертовой посудины отломилась ручка, - он пытался придать своему голосу безразличие. - Майлс, я думаю, что ты мне просто решил отомстить за то, что я тебе когда-то в детстве сломал руку." Ожог был достаточно обширным и, конечно, болезненным. Нив схватила листья эвкалипта, которые Майлс всегда держал на случай ожогов, осторожно высушила руку Сала, положила на нее листья и обернула мягкой льняной салфеткой. Епископ тем временем расставил чашечки и начал их протирать. Майлс пытался высушить книгу. Нив не могла не заметить боль в его глазах в то время, как он рассматривал рисунки на намокших, покрытых кофейными пятнами страницах. Сал тоже обратил на это внимание; он выдернул свою руку, над которой хлопотала Нив. "Майлс, ради всего святого, прости." Майлс держал книгу над раковиной, стряхивая последние капельки кофе, потом накрыл полотенцем и бережно положил на холодильник. "Не за что извиняться. Нив, где ты откопала эту чертову кофеварку, я ее раньше не видел." Нив принялась снова варить кофе, уже в старой. "Это подарок, - примирительно сказала она. - Тебе ее прислала Этель Ламбстон после рождественской вечеринки." Дэвин Стэнтон в недоумении взглянул на Майлса, Нив и Сал прыснули от смеха. "Я все объясню, когда мы снова сядем за стол, Ваша милость, - сказала Нив. - Чтобы я ни делала, мне не удается избавиться от Этель. Даже за обедом она ухитряется напомнить о себе." За кофе и самбуком Нив рассказала об исчезновении Этель. "Имеется в виду, что она перестала появляться в поле зрения, " - прокомментировал Майлс. Рука Сала покрылась волдырями. Стараясь не морщиться от боли, он положил себе еще порцию самбука и сказал: "На 7 Авеню нет дизайнера, который не был бы заранее напуган этой статьей. Отвечаю на твой вопрос, Нив: она звонила мне на прошлой неделе и настаивала, чтобы ее со мной соединили. У меня как раз шло собрание, а ей приспичило задать мне пару вопросов типа "Правда ли, что в вашей школьной характеристике есть отметка о том, что вы играли в хоккейной команде за школу Христофора Колумба?" Нив уставилась на него: "Не может быть, ты шутишь?" "Никаких шуток. Я думаю, что статья Этель - это разгром всех небылиц, которые распускают газетчики про нас, модельеров, по нашей же указке. Может, там есть какая-то клубничка, но платить полмиллиона за книгу! Это не укладывается у меня в голове." Нив чуть не ляпнула, что Этель посамовольничала, распустив слухи про аванс, но потом прикусила язык. Джек Кэмпбелл явно не хотел, чтобы это вышло за пределы их с Нив частного разговора. "Между прочим, - добавил Сал, - то, что ты выдала насчет предприятия Стюбера, действительно, всколыхнуло достаточно всякой грязи. Нив, держись от него подальше." "Что все это значит?" - резко спросил Майлс. Нив не рассказывала отцу о том, что из-за нее Гордон Стюбер теперь может попасть под суд. Она укоризненно покачала головой, посмотрев на Сала, и сказала: "Это один дизайнер. Я перестала покупать у него из-за того, что он нечестен в своем бизнесе." Потом она обратилась к Салу: "Я все-таки продолжаю утверждать, что что-то есть странное в том, как вдруг пропала Этель. Ты же знаешь, она всю свою одежду покупала у меня, и мне нетрудно было установить, что все ее зимние вещи остались висеть в шкафу." Сал пожал плечами. "Нив, скажу честно, Этель - большая оригиналка, вполне допустимо, что она сбежала без пальто и даже не заметила этого. Не спеши, вот увидишь, выяснится, что она купила пальто где-нибудь в дешевом магазине готовой одежды." Майлс засмеялся. Нив покачала головой. "Ты меня успокоил." Перед тем, как выйти из-за стола, Дэвин Стэнтон произнес молитву. "Мы благодарим тебя, Боже, за то, что ты подарил нам хорошую дружбу, за то, что ты послал нам прекрасную еду, за очаровательную молодую женщину, которая ее приготовила; и мы просим тебя, Боже, благослови память Ренаты, которую мы все любили." "Спасибо тебе, Дэв." Майлс дотронулся до руки епископа. Потом он засмеялся: "Если бы сейчас с нами была Рената, она бы заставила тебя, Сал, вымыть кухню и убрать весь беспорядок, который ты там наделал." Гости ушли, а Майлс с Нив загрузили посудомоечную машину и вымыли кухонную посуду в дружеском молчании. Нив собрала части от пресловутой кофеварки. "Это все лучше выбросить, пока еще кто-нибудь не обварился," - сказала она. "Не надо, оставь, - ответил Майлс. - По-моему, это дорогая штука, я попытаюсь ее починить как-нибудь, пока смотрю свой сериал "Опасность". Опасность. Нив показалось, что это слово повисло в воздухе. Покачав головой в ответ на собственные мысли, она погасила свет на кухне и поцеловала Майлса перед тем, как отправиться спать. Заходя в спальню, она еще раз огляделась, чтобы убедиться, что все в порядке. Свет из прихожей едва освещал часть гостиной, и Нив вздрогнула, увидев в этом свете уже высохшие и покоробленные страницы кулинарной книги, которую Майлс переложил к себе на письменный стол. 8 В пятницу утром, пока Симус брился, Рут Ламбстон ушла из дома, ничего не сказав мужу. До сих пор у нее перед глазами стояло перекошенное от гнева лицо Симуса, когда он увидел стодолларовую бумажку, вытащенную из кармана его же пиджака. За последние годы все эти лишения из-за алиментов убили в ней какие-либо эмоции по отношению к мужу, кроме одной - постоянной обиды. Сейчас добавилась еще одна - страх. Чего она боялась - его? за него? - она и сама не знала. Работая секретарем, Рут зарабатывала 26 тысяч в год. После вычета налогов, страховок, расходов на машину, одежду и завтраки на работе ее чистый заработок составлял приблизительно как раз ту сумму, которая уходила к Этель. "Я просто рабыня у этой старой ведьмы, " - эту фразу она периодически бросала в лицо Симусу. Обычно Симусу удавалось ублажить жену. Но этой ночью он был в такой ярости, что, когда поднял руку, Рут отступила назад, боясь, что он может ударить. Но он только выхватил купюру и разорвал ее пополам. "Тебе интересно знать, откуда она у меня? - орал он. - Мне дала ее эта сука! Когда я попросил ее об освобождении, она сказала, что будет очень рада мне помочь. И что она была так занята весь месяц, что у нее не было времени шляться по ресторанам. Вот это то, что у нее осталось." "Так она не отказалась от денег?" - зарыдала Рут. Ярость на его лице сменилась ненавистью. "Возможно, мне удалось убедить ее, что человеку не надо так много. Но, может, и тебе тоже стоит об этом поразмыслить." Его ответ вызвал у Рут такой приступ возмущения, что она задохнулась. "Не смей так разговаривать со мной," - заорала она и в ту же минуту с ужасом увидела, как из глаз Симуса брызнули слезы. То и дело всхлипывая, он рассказал ей, как бросил в ящик письмо вместе с чеком и как девчонка, которая живет этажом выше Этель, отозвалась о нем и о его деньгах. "Весь дом считает меня кретином." Всю ночь Рут пролежала без сна в спальне одной из дочерей, она настолько была переполнена презрением к Симусу, что даже не могла себя заставить лечь рядом с ним. К утру она пришла к выводу, что презирает заодно и себя тоже. "Этой женщине удалось превратить меня в настоящую мегеру, - думала она. - Я дошла до точки." Сжав губы, Рут, вместо того, чтобы повернуть к станции метро на Бродвее, шла прямо по Вест-Енд Авеню. Резкий утренний ветер подгонял ее, и она все ускоряла шаг в своих туфлях на низком каблуке. Она была полна решимости начать борьбу с Этель. Это давно следовало бы сделать. Рут достаточно начиталась ее статей, в которых та постоянно становилась в позу ярой феминистки. Но сейчас контракт на книгу, который подписала эта баба, стал поистине ее Ахиллесовой пятой. Как будет интересно, когда на Шестой Странице в "Пост" напечатают, что она ежемесячно сдирает тысячу долларов у человека, имеющего трех дочерей - студенток! Лицо Рут исказилось мстительной ухмылкой. Если Этель не отменит притязания на алименты, она вцепится ей в глотку. Сначала - "Пост", потом - суд. Начальница отдела кадров, где Рут просила ссуду для того, чтобы заплатить за учебу дочери, была в шоке, услышав эту историю про алименты. "Моя подруга - прекрасный адвокат по бракоразводным делам, - сказала она. - Она может себе позволить время от времени общественную работу, ей бы понравилось заняться таким дельцем. Если я правильно понимаю, вы никак не можете изменить решение об алиментах, но, может, это станет поводом пересмотреть закон. Если все будет предано огласке, вполне возможно, что вы выиграете." Рут растерялась. "Мне бы не хотелось ставить в неловкое положение своих девочек. И это означает признать, что бар еле сводит концы с концами. Я должна подумать." Пересекая 73-улица, Рут подумала, что либо Этель отказывается от денег, либо она, Рут, будет просить о встрече с этим адвокатом. Молодая женщина катила коляску прямо на Рут. Та отступила в сторону, чтобы дать женщине дорогу и налетела на худого мужчину в грязном пальто и шапке, почти полностью съехавшей на лицо; от него за версту разило перегаром. В отвращении сморщив нос, она покрепче вцепилась в свою сумочку и отшатнулась к обочине. "Как много народу," - думала она. По прохожей части бежали дети со школьными книжками; пенсионеры вышли на свои ежедневные прогулки к газетным киоскам; опаздывающие на работу пытались поймать такси. Рут так и не смогла забыть один дом, который они уже почти было купили в Вестчестере двадцать лет назад. Тогда он стоил 35 тысяч, а сейчас, наверное, раз в десять больше. Но когда в банке стало известно об алиментах, им было отказано в ссуде. Она повернула на восток 82 улицы - квартал, где жила Этель. Распрямив плечи, поправив свои очки без оправы, она со стороны напоминала боксера, готового к выходу на ринг. Помнится, Симус рассказывал ей, что Этель живет на первом этаже и имеет свой собственный вход. Табличка с именем Э.Ламбстон над звонком подтверждала это. Слышно было, как внутри квартиры играло радио, но никто не откликнулся на звонок. Она покрепче вдавила кнопку - никого. Рут совсем не настроена была отступать и не отнимая руки жала на звонок. Громкая трель длилась не менее минуты, пока Рут не услышала звук отпираемого замка. Дверь распахнули одним рывком. Перед Рут возник молодой человек с растрепанными волосами и в незастегнутой рубашке: "Какого черта?" Но, рассмотрев, кто перед ним, он утих: "Простите, вы, наверное, подруга тети Этель?" "Да, и мне надо с ней поговорить." Рут подалась вперед, отталкивая молодого человека, загородившего ей вход в квартиру. Тот отступил, и она оказалась в гостиной. Рут быстро огляделась по сторонам. Симус всегда твердил о том, какой кавардак в квартире у Этель, но эта комната сияла чистотой. Вокруг, конечно, чересчур много бумаг, но все они сложены в аккуратные стопки. Прекрасная старинная мебель, Симус рассказывал о том, как он покупал для нее кое-какие вещи. "А я живу среди всякой рухляди," - с тоской подумала Рут. "Я Дуглас Браун." У Дуга появилось какое-то неприятное предчувствие. Что-то в самой этой женщине и в том, как она появилась в квартире, заставило его занервничать. "Я племянник Этель, - сказал он. - У вас было условлено о встрече?" "Нет. Но я настаиваю на немедленном разговоре с ней. - Рут решила представиться. - Я жена Симуса Ламбстона и я пришла забрать последний чек, который он ей выписал. Начиная с этого дня, твоя тетя больше не будет получать алименты." На столе лежала целая стопка почты. Почти на самом верху она заметила белый конверт с темно-красными краями. Этот почтовый набор - подарок Симусу от дочерей на день рождения. "Я забираю это, " - сказала она. Прежде, чем Дуг успел остановить ее, конверт уже был в руке Рут. Она раскрыла его, вытащила содержимое, внимательно рассмотрела бумаги и, разорвав в клочки чек, снова вложила письмо в конверт. Пока Дуг Браун остолбенело смотрел на все это, пораженный, она залезла к себе в сумочку и извлекла оттуда две половинки разорванной Симусом стодолларовой банкноты. "Ее, похоже, действительно, нет дома," - сказала она. "Какая потрясающая наглость! - встрепенулся наконец Дуг и выхватил из ее рук деньги. - Я бы мог сейчас вызвать полицию." "На твоем месте я бы не пыталась, - ответила Рут. - Дай сюда." Она забрала разорванную купюру назад. "Скажешь этой паразитке, чтобы она ее склеила и заказала роскошный обед по случаю прощания с моим мужем. И еще скажешь ей, что больше она ни цента от нас не получит, а если попытается протестовать, то ей придется об этом горько сожалеть до конца своих дней." И не оставляя Дугу возможности что-либо ответить, Рут подошла к стене с фотографиями Этель и начала их рассматривать. "Она создала себе прекрасный имидж, занимаясь черт-те чем, что не имеет даже конкретного определения, разъезжает, собирая эти проклятые награды; был единственный человек, котоый пытался относится к ней, как к женщине, как к живому существу, а она сживает этого человека со свету." Рут повернулась лицом к Дугу: "Лично у меня она вызывает жалость. Я знаю, что она думает о тебе. Я, мой муж и мои дети платим за то, что она водит тебя по роскошным ресторанам, так тебе мало - ты еще и крадешь у этой женщины. Этель рассказывала моему мужу про твои проделки. А я одно могу сказать - вы друг друга стоите." С этими словами она ушла. С помертвевшими губами Дуг рухнул на диван. Кому еще Этель разболтала о том, что он прикладывал руку к алиментам? Не успела Рут ступить на тротуар, как ее окликнула какая-то женщина, стоявшая на крыльце дома. Рут разглядела, что ей едва за сорок, что ее светлые волосы взбиты в модный теперь беспорядок, что ее свитер и прямые брючки смотрятся очень стильно, и что на лице у нее написано неприкрытое любопытство. "Простите за беспокойство, - начала женщина. - Меня зовут Жоржетт Веллс, я соседка Этель, и я за нее беспокоюсь." Худенькая девочка-подросток, открыв дверь, сбежала со ступенек и остановилась рядом с Веллс. Увидев, что Рут стоит перед квартирой Этель, она быстро спросила: "Вы подруга миссис Ламбстон?" Рут была абсолютно уверена, что это та самая девчонка, которая так насмешливо говорила с Симусом. У нее в желудке резко что-то сжалось из-за глубокого страха, смешанного с внезапной острой неприязнью к этим двум. Почему эта женщина беспокоится об Этель? Рут вспомнила выражение дикой ненависти на лице Симуса, когда он рассказывал о том, как Этель всунула ему стодолларовую бумажку; и еще она подумала, как опрятно выглядела комната, а ведь Симус частенько рассказывал, что, когда в ней находится хозяйка, то возникает впечатление, что квартира недавно подверглась бомбежке... Просто Этель некоторое время в квартире не было. "Да, - сказала Рут, стараясь придать любезность своему голосу. - Я удивлена, что не застала Этель, но разве есть какие-то причины для волнений?" "Дана, отправляйся в школу, - приказала мать. - Ты опять опоздаешь." "Я хочу послушать," - надула губы Дана. "Ну, ладно, ладно, - нетерпеливо оборвала ее миссис Веллс и снова повернулась к Рут. - Там происходит что-то необычное. На прошлой неделе явился ее бывший, обычно он посылает алименты по почте или приходит пятого числа. Поэтому, когда я увидала, как он здесь что-то вынюхивал в четверг после обеда, я подумала, что это странно. Было только тридцатое, и я удивилась, чего это он так рано? Ну, я вам скажу, они орали друг на друга так, что слышно было, как будто мы в одной комнате." Рут с трудом овладела своим голосом. "Что же они говорили?" "Да я просто имела в виду, что слышны были крики, а вот слов я разобрать не могла. Я уже было спустилась по лестнице, ну, на тот случай, если Этель понадобится помощь..." "Нет, милочка, тебе просто захотелось послушать." - подумала Этель. "...но в это время зазвонил телефон, это была моя мама из Кливленда, она мне рассказывала про сестру, которая сейчас оформляет развод, - и целый час она говорила без умолку. А потом уже все закончилось. Я позвонила Этель. Вообще-то она смеется над своим бывшим. Как она его копирует - это бесподобно! Но телефон не отвечал, поэтому я решила, что она ушла. Вы же знаете Этель, вечно куда-то спешит. Но обычно она говорит мне, если уезжает больше, чем на пару дней, а тут - ни слова. Теперь в ее квартире обосновался племянник, и это тоже необычно." Жоржетт Веллс сложила на груди руки. "Прохладно; правда, ненормальная погода? Я знаю, что все эти лаки для волос портят атмосферу. Ну, неважно, - продолжала она в то время, как Рут не сводила с нее и Даны глаз, ловя каждое слово. - У меня очень странное ощущение, что что-то произошло с Этель, и что здесь не обошлось без этого слизняка, ее бывшего." "И не забывай, мама, - вмешалась Дана, - что он снова приходил в среду и явно чего-то боялся." "Да, я как раз собиралась сказать, что ты еще видела его в среду. Это было пятое, значит, он мог принести чек. А потом я видела его вчера. Ну скажите, с чего ему было возвращаться? Но никто не видел саму Этель. Я просто начинаю думать, что он что-то с ней сделал, и, может, оставил что-то вроде улики, и это его беспокоит." Закончив свой рассказ, Жоржетт победно улыбнулась и попросила Рут: "Как друг Этель, помогите мне решить, стоит ли звонить в полицию и сказать им, что у меня есть подозрения, что мою соседку убили?" В пятницу утром Китти Конвей позвонили из госпиталя: заболел один из водителей-волонтеров, не может ли она его заменить? Китти вернулась домой лишь во второй половине дня, быстро переоделась в спортивный костюм и кроссовки и поехала в Моррисон-Стэйт парк. Тени уже становились длиннее, и всю дорогу она рассуждала сама с собой, не лучше ли подождать до утра, но в то же время продолжала ехать и наконец добралась до парка. За последние несколько дней солнце подсушило щебеночное покрытие на стоянке и тропинках, но на заросших лесом участках приходилось идти по влажной грязи. Китти обошла вокруг конюшню, стараясь в точности следовать тому маршруту, по которому несла ее лошадь сорок восемь часов назад. Но к собственной досаде, она не могла в точности вспомнить дорогу. "Никакого чувства ориентации," - пробурчала она себе под нос, когда ее по лицу стегнула ветка. Ей пришло на память, как Майкл, оказавшись один в незнакомом месте, всегда тщательно зарисовывал все пересечения дорожек и другие ориентиры. После сорока минут бесполезного блуждания, ее кроссовки совершенно промокли и покрылись налипшей грязью, ноги болели, и Китти остановилась передохнуть и немного почистить обувь на том месте, где обычно останавливались и группировались наездники. Никого не было ни видно, ни слышно; солнце почти совсем зашло. "Я совсем рехнулась, для прогулок в одиночестве это не самое удачное место. Вернусь сюда завтра," - подумала Китти. Она встала и той же дорогой пошла обратно. "Ну-ка, минуточку, это же было как раз где-то здесь, - вдруг заметила она. - На этой развилке мы взяли вправо и начали подниматься по склону. А вот на этом месте чертова кляча решила сорваться в галоп." Теперь Китти была уверена, что не ошибается. Ее сердце бешено забилось от дурного предчувствия и страха, после бессонной ночи оно совсем вышло из-под контроля. "Она видела руку... Она должна позвонить в полицию... Смешно, да и только. Это все ее воображение. Она будет выглядеть круглой идиоткой. А что, если позвонить, не называя своего имени, и не влезать самой в это дело. Нет, не годится, они могут проследить, откуда был сделан звонок." И в конце концов она вернулась к своей первоначальной затее - прежде чем поднимать тревогу, проверить самой. То расстояние, которое лошадь пронеслась за пару минут, Китти прошла за двадцать. "Как раз на этом месте это безмозглое животное начало жевать какие-то сорняки, - припоминала она. - Здесь я натянула поводья, лошадь повернула и помчалась вниз." "Здесь" - это на вершине крутого каменистого склона. В наступающих сумерках Китти начала спускаться. Кроссовки скользили по камням. Один раз она упала, потеряв равновесие, и оцарапала руку. "Я обязана сделать это," - уговаривала она себя. Несмотря на холод, лоб ее покрылся испариной. Она вытерла лицо не замечая, что рука испачкана в грязи. Нигде не было видно ничего похожего на синий рукав. На полдороге она остановилась и присела на большой валун. "У меня просто не все в порядке с головой, - решила она. - Еще слава Богу, что хватило ума не позвонить в полицию. Надо отдышаться и скорее домой под горячий душ." И добавила вслух: "Я не нахожу подобные прогулки чересчур увлекательными." Когда ее дыхание пришло в норму, она вытерла руки о свой светло-серый костюм и собралась вставать. Опершись правой о камень, она что-то почувствовала под рукой. Китти опустила голову, и крик застрял у нее в горле, вместо него вырвался лишь глухой стон. Ее пальцы коснулись других пальцев, наманикюренных, с покрытыми темно-красным лаком ногтями. Ладонь Китти скользнула по камню рядом с другой ладонью, обрамленной синей манжетой, которая так врезалась в ее сознание. Обрывок черного целлофана траурной лентой обвивал тонкое безжизненное запястье. В пятницу в семь часов утра Денни Адлер, переодевшись в пьянчужку, расположился под стеной дома прямо напротив Шваб-Хаус. Было сыро и ветрено, и он подумал, что вполне вероятно, Нив Керни не пойдет сегодня на работу пешком. Но еще давным-давно, выслеживая очередную жертву, он научился быть терпеливым. Большой Чарли говорил, что обычно Керни уходит в магазин рано, где-то между половиной восьмого и восемью. С четверти восьмого началось массовое перемещение. Подошел автобус и забрал детей в одну из престижных закрытых школ. "Я тоже ходил в закрытую школу, - усмехнулся про себя Денни. - В Браунсвиллскую исправительную колонию в Нью-Джерси." Потом наступило время золотой молодежи. Все в одинаковых плащах - "Нет, в "Барберри", - поправил себя Денни. - Запоминай." Дальше потянулись важный чиновный люд: мужчины и женщины, седоволосые, холеные, явно довольные жизнью. Со своего наблюдательного пункта Денни мог отлично все видеть. В двадцать минут девятого он сообразил, что сегодня ему вряд ли уже повезет, а раздражать опозданием менеджера в кафе было бы слишком рискованно. Денни был уверен, что со своей характеристикой он будет подвергнут тщательнейшему допросу, когда подойдет к концу срок его работы. Офицер, под чьим присмотром он находился, должен замолвить за него словечко: "Один из моих лучших людей, - скажет Тухей. - Он чист, даже на работу никогда не опаздывает." В потрепанном пальто, от которого разило дешевым вином, в здоровенной шапке с ушами, которая почти полностью закрывала его лицо, в видавших виды дырявых кроссовках, Денни неохотно поднялся. Со стороны совершенно не было заметно, что под этим маскарадным костюмом он был одет в свою обычную рабочую одежду: вылинявшую, но опрятную хлопчатобумажную куртку на молнии и такие же штаны. В руке он держал пакет с обувью, влажной салфеткой и полотенцем. Нож, чтобы был под рукой, спрятан в правом кармане пальто. Теперь ему предстояло дойти до станции метро на углу 72-ой и Бродвея, дойти до конца платформы, пальто и шапку засунуть в пакет, переобуться и привести в порядок лицо и руки. Если бы только Керни не запрыгнула вчера в эту машину! Денни мог поклясться, что она собиралась пойти домой пешком. А там бы он встретил ее в парке... Терпение Денни подкреплялось совершенной уверенностью, что оно будет вознаграждено. Он сделает свое дело - не утром, так вечером, не сегодня, так завтра. Он шел, стараясь не привлекать к себе внимания, и нес пакет так, как будто тот вообще не имел к нему никакого отношения. На лицах тех нескольких человек, что скользнули по нему взглядом, читались либо брезгливость, либо жалость. На углу 72-улица и Вест-Енд он столкнулся с какой-то старой каргой, которая неслась, опустив голову, вцепившись обеими руками в свою сумочку и зло сжав узкие губы. "Здорово было бы сейчас толкнуть ее и выхватить сумочку," - подумал Денни, но ему пришлось расстаться с этой заманчивой идеей. Он прошел мимо, свернув на 72-ую улицу и направляясь к станции метро. Спустя несколько минут он появился, уже с чистыми руками и лицом, с прилизанными волосами и в застегнутой наглухо куртке. Пальто, шапка, полотенце, салфетка - все лежало в пакете, скрученное в тугой узел. В половине одиннадцатого он уже доставил кофе в кабинет Нив. "Привет, Денни, - сказала она, когда он вошел. - Я проспала сегодня и теперь никак не могу включиться в работу. Чтобы они все ни говорили, но ваш кофе не идет ни в какое сравнение с тем пойлом, которое они себе готовят в кофеварке." "С каждым может случиться проспать, мисс Керни," - произнес Денни, вытаскивая из сумки пластиковую чашечку и предупредительно раскрывая ее для Нив. Проснувшись в пятницу утром, Нив была поражена увидев, что часы показывают без четверти девять. "О, господи, - бормотала она, откидывая одеяло и выпрыгивая из кровати. - Вот что значит полночи провозиться с "детишками из Бронкса". Она накинула халат и выскочила в кухню. Майлс уже варил кофе, налил сок, а английские булочки оставалось только засунуть в тостер. "Ты почему не разбудил меня, Комиссар?" - возмутилась Нив. "Ничего страшного не случится с мировой модой, если она подождет тебя полчасика." Он был целиком погружен в изучение "Дейли Ньюс". Нив заглянула ему через плечо. "Что-нибудь интересное?" "Вся первая полоса целиком посвящена Никки Сепетти. Похороны завтра. Сначала его будут отпевать в Соборе Св. Камиллы, а потом с эскортом препроводят в Калвари." "А ты ожидал, что они вышвырнут его еще до того, как он умрет?" "Нет, но я надеялся, что его кремируют, и я буду иметь удовольствие представлять, как его гроб уплывает в печь." "Успокойся, Майлс, - Нив поспешила сменить тему. - Хорошо вчера было, правда?" "Было хорошо. - Майлс сделал ударение на прошедшем времени. - Интересно, как рука Сала? Могу поспорить, что вчера ночью он не занимался любовью со своей последней девицей. Кстати, ты слышала, он говорил, что собирается женится снова?" Нив поставила стакан с соком - "все витамины в одном стакане". "Ты шутишь! Кто же эта счастливица?" "Я бы не применял слово "счастье" в данном случае, - изрек Майлс. - У него их было уже такое количество! Сначала он наделает шуму, а потом бегает то от манекенщицы, то от балерины, то от какой-то помешанной на здоровом образе жизни, то от какой-то общественной активистки. Так и кочует от Вестчестера до Нью-Джерси, потом в Коннектикут, оттуда в Айленд. И каждой он покупает роскошный дом. Один Бог знает, в какую копеечку ему все это влетает." "Хотелось бы думать, что он угомонится когда-нибудь?" "Кто знает? Дело в том, что для него не имеет значения, сколько это стоит, просто он так и остался неуверенным в себе ребенком, который все пытается самоутвердиться." Нив засунула булочку в тостер. "Что еще рассказывали, пока я крутилась у духовки?" "Дэва вызывали в Ватикан, но это - по секрету. Он сказал мне пока никого не было, Сал вышел пописать - я извиняюсь, твоя мама запрещала мне так выражаться, - Сал тогда вышел помыть руки." "Я слышала, что он что-то говорил о Балтиморе. Это там ему сулят епархию?" "Он полагает, что, возможно, ему это предложат." "Это означает, что он станет кардиналом?" "Может быть, может быть." "Вас всех нельзя назвать неудачниками, наверное, это витает в воздухе Бронкса." Булочка выскочила из тостера. Нив намазала ее маслом, положила толстый слой повидла и надкусила. Несмотря на пасмурную погоду, на кухне было очень светло благодаря мебели из светлого дуба и керамической плитке на полу в голубых, белых и зеленых тонах; в тон к ней были и подставки для посуды и клетчатые салфетки на столе. Чашки, блюдца, кувшин, молочник и тарелки с классическим английским рисунком - изображением плакучей ивы - сохранились еще со времен детства Майлса. Нив просто не могла себе представить утро без этой привычной ей обстановки. Она внимательно посмотрела на Майлса. Он выглядел сейчас, как когда-то до болезни. Это не только из-за Никки Сепетти. Это было еще и предвкушение работы, дела, в котором он так нуждался. Она знала, как Майлс был озабочен притоком наркотиков в страну и теми кровавыми разборками, которые неизменно сопровождали этот бизнес. И - кто знает? - может, в Вашингтоне он встретит кого-нибудь. Он бы мог еще раз жениться. Он, действительно, еще привлекательный мужчина. Последнее Нив произнесла вслух. "Вчера вечером ты уже это говорила, - заметил Майлс. - Я стал подумывать о том, не начать ли мне позировать для "Плэйгерл" на волонтерских началах. Как ты считаешь, они меня возьмут?" "Если возьмут, то все девицы выстроятся за тобой в очередь," - ответила Нив, забирая кофе к себе в комнату. Пора уже было отправляться на работу. Закончив бритье, Симус вышел из ванной и увидел, что Рут уже ушла. С минуту он поколебался, потом тяжелой походкой прошел через коридор в спальню, даже не завязав пояс от купального халата, который девочки подарили ему на Рождество, и опустился на кровать. Он чувствовал такую дикую усталость, что не мог как следует разлепить глаза. Единственное, чего ему хотелось, это накрыться с головой одеялом и спать, спать, спать... Все эти годы, несмотря на разные проблемы, Рут всегда спала с ним в одной постели. Иногда они неделями, а то и месяцами не прикасались друг к другу - все эти денежные проблемы вытягивали из них последние силы, но все равно, не обсуждая это, они ложились вместе, следуя традиции - жена должна спать вместе со своим мужем. Симус огляделся в комнате, пытаясь увидеть все глазами Рут. Мебель в спальне была куплена его матерью, когда самому Симусу было всего десять лет. Еще не антиквариат - просто старая рухлядь: фанера под красное дерево, идиотское подвижное зеркало над трюмо. Он помнил, как мать полировала мебель, тряслась над ней и очень ею гордилась. Гарнитур - кровать, трюмо и комод - удовлетворяли все ее представления о "красивом доме". Рут вырезала и хранила картинки приглянувшихся ей интерьеров из журнала "Хаус Бьютифул". Современная мебель. Пастельные тона. Много свободного пространства, много воздуха. Постоянные заботы о деньгах стерли с ее лица надежду и свет, сделали ее слишкой строгой к дочерям. Он вспомнил, как она орала на Марси: "Ну, как ты могла порвать платье?! Я же столько копила на него!" И все из-за Этель. Симус опустил голову на руки. Тот телефонный звонок камнем лег на его совесть. Нет выхода. Пару лет назад он смотрел фильм, который так и назывался - "Нет выхода". Прошлым вечером он чуть не поднял руку на Рут. Воспоминание о тех последних нескольких минутах с Этель, тот момент, когда он потерял над собой контроль, когда он... Симус зарылся головой в подушку. Какой смысл тащиться сейчас в бар, делать вид, что все в порядке? Он до сих пор не может поверить в то, что сделал. И менять что-либо поздно. Он это знал. То, что все это не принесет ничего хорошего, он тоже знал. Симус закрыл глаза. Он не заметил, как уснул. Откуда-то внезапно появилась Рут. Бледная от гнева, она сидела на краю кровати, а в глазах была такая затравленность и паника, как будто она выскочила из-под обстрела. "Симус, - сказала она, - Ты должен мне все рассказать. Что ты с ней сделал?" x x x В пятницу в десять часов утра Гордон Стюбер появился в своем офисе на Западе 37-ой улицы. В лифте он поднимался вместе с тремя чопорными мужчинами, в которых тут же узнал государственных ревизоров, вернувшихся, чтобы вновь погрузиться в его бумаги. Подчиненным осталось лишь перехватить сердитый взгляд Гордона из-под сведенных бровей и услышать брошенное на ходу: "Поосторожней!" Он пересек демонстрационный зал, не обращая внимания ни на клиентов, ни на своих работников, быстро прошел мимо стола секретарши Мэй, не удостаивая ответом ее робкое: "Доброе утро, сэр", и скрылся в своем кабинете, хлопнув дверью. Когда он сел за стол и откинулся в изысканном, вызывающим у всех восхищение, кресле, обтянутом сафьяном, сердитое выражение на его лице сменилось тревогой. Он окинул взглядом кабинет, наслаждаясь тем комфортом, которым себя окружил: диваны и кресла тисненой кожи; картины и статуэтки, приобретенные за бешеные деньги, могли бы украсить любой музей... Спасибо Нив Керни, теперь ему придется большую часть времени проводить не у себя в кабинете, а в суде. Или в тюрьме, если он не будет достаточно осторожным. Стюбер встал и подошел к окну. 37-ая улица - неразбериха, суета, уличные торговцы, - она не меняется. Он вспомнил, как ребенком бегал прямо из школы помогать отцу, меховщику. "Дешевые меха". Лиса под соболь. Ровно каждые два года отец объявлял себя банкротом. К тому времени, как Гордону исполнилось пятнадцать, он уже твердо знал, что не станет всю свою жизнь чихать среди кроличьих шкурок, уверяя идиотов, что им удивительно к лицу эти убогие "меха". Подкладка. Это он решил еще до того, как стал взрослым. Это то, что необходимо всегда. Чем бы ты не торговал: куртками - длинными или короткими, меховыми пальто или плащами, везде требуется подкладка. Все оказалось несложно, и, опираясь на неохотно выданные отцом деньги в долг, Гордон открыл "Стюбер Энтерпрайзес". Молодежь, которую он нанимал из школ по дизайну, имела свежее воображение и была оригинальна, в результате чего расцветки его подкладочных тканей получались восхитительными. Но подкладка это не совсем тот бизнес, благодаря которому можно снискать известность. Поэтому он стал ловить молодых людей, знакомых с пошивом костюмов. Он задался целью стать кем-то вроде Шанель. И снова успех. Его костюмы продавались в лучших магазинах. Но он был одним из дюжины, даже из двух дюжин, постоянно сражаясь за состоятельного клиента, что также не приносило достаточных в его представлении доходов. Стюбер взял со стола сигарету и зажигалку, золотую, украшенную рубинчиками и, прикурив, еще долго крутил ее в руках. Да-а, все, что надо было сделать этим молодцам из ФБР, так это подсчитать стоимость обстановки его кабинета, включая и зажигалку, а они все продолжают копать, пока не найдут что-нибудь, чтобы предъявить ему обвинение в уклонении от уплаты налогов. "Все эти проклятые профсоюзы, они ни за что не дадут нормально заработать," - сказал он себе. Все это знают. Каждый раз, когда Стюбер видел по телевизору рекламу одного из женских рабочих профсоюзов, он испытывал желание чем-нибудь запустить в экран. Все, что они хотели - это больше денег. Прекратите ввозить людей, наймите нас. Всего три года назад он начал делать то, что все делали и до него - нанимать иммигрантов без вида на жительство на нелегальную работу. А почему нет? Мексиканцы прекрасные портные. Вот тогда он почувствовал, что такое настоящие деньги. Когда Нив Керни настучала на него, он был готов закрыть свою фабрику. Но тут появилась эта сумасшедшая Этель Ламбстон со своим инстинктом хорошей ищейки... Он вспомнил, как эта сука ворвалась сюда вечером в прошлую среду. За дверью сидела Мэй. Иначе бы прямо тогда... Он выгнал ее; взяв за плечи, толкнул ее так, что, пролетев через весь демонстрационный зал к выходу, она очутилась у лифта. Но это ее совершенно не смутило. Услышав, что он хлопнул дверью, она закричала: "Если ты до сих пор не попался, то они все равно доберутся до твоих налогов, также, как и до твоей фабрики. И это только начало. Я - то знаю, какими деньгами ты набиваешь себе карманы." Он понял, что любой ценой ей надо было не дать залезть в его дела. Ее надо было остановить. Зазвонил телефон - мягкий мурлыкающий звук. Раздраженный, Гордон взял трубку: "Что там, Мэй?" Голос секретарши звучал виновато: "Я знаю, что вы не хотели, чтобы вас тревожили, сэр, но люди из прокуратуры настаивают на встрече с вами." "Впусти их." Стюбер одернул пиджак своего светло-бежевого итальянского шелкового костюма, засунул носовой платок за манжет с квадратной бриллиантовой запонкой и принял комфортную позу в кресле за столом. Вошло три человека, одетые сдержанно и по-деловому, и Стюбер, в десятый раз за последний час помянул недобрым словом Нив Керни, с подачи которой началось это пристальное внимание к его нелегальной фабрике и к его персоне. В пятницу утром в одиннадцать часов Джек Кэмпбелл вернулся с собрания сотрудников и снова взялся за рукопись, которую должен был прочитать накануне. На этот раз он приложил титаническое усилие, чтобы заставить себя сосредоточиться на пикантных похождениях известной тридцатитрехлетней дамы, врача-психиатра, которая влюбилась в своего пациента - теряющего былую популярность киношную звезду. Устроив себе каникулы, они вместе сбегают в Сен-Мартин. Искушенный в делах с женщинами, звезда экрана ломает все барьеры, которые врач-психиатр выстраивает с удивительной изобретательностью , защищая свое женское целомудрие. После трех недель бесконечного совокупления под звездным небом, звезда в отставке снова обретает уверенность в себе. Он возвращается в Лос-Анджелес, согласившись на роль дедушки в новой комедии. Она в свою очередь возвращается к практике, полная надежд на светлое будущее, когда она встретит человека, с которым сможет идти по жизни. Книга заканчивается сценой ее встречи с новым пациентом, привлекательным тридцативосьмилетним биржевым маклером, который говорит ей: "Я слишком богат, слишком напуган и слишком одинок." "О, господи," - подумал Джек, закрыв последнюю страницу. Он как раз отложил рукопись, как в кабинет вошла Джинни, держа в руках пачку писем. "Ну, как?" - она кивнула головой в сторону рукописи. "Кошмар... Но продаваться будет хорошо. Меня умиляют все эти сцены в саду: интересно, как можно заниматься любовью, когда тебя со всех сторон кусают комары? Или я старею?" Джинни сделала гримаску: "Не думаю. Ты помнишь, что у тебя встреча во время ланча?" "Я записал." Джек встал и потянулся. Джинни окинула его оценивающим взглядом. "Ты в курсе, что все наши молоденькие редакторши без ума от тебя? Они все выпытывают, есть ли у тебя кто-то." "Скажи им, что у нас с тобой роман." "Я была бы не против, будь я лет на двадцать помоложе." Улыбка на лице Джека сменилась выражением озабоченности. "Джинни, я сейчас подумал, за сколько времени до выхода печатается "Контемпорари Вумен"?" "Я не знаю. А что?" "Могу ли я сделать копию со статьи Этель Ламбстон - той, которая о моде? Я знаю, что Тони обычно не любит ничего показывать, пока журнал не готов, но постарайся, ладно?" "Конечно." Спустя час, когда Джек уже собирался уходить на ланч, ему позвонила Джинни. "Статья включена в выпуск на следующей неделе. Тони сказала, что в виде одолжения даст тебе ее посмотреть. Она еще сказала, что передаст копию записей Этель." "Это очень любезно с ее стороны." "Она сама предложила это, - сказала Джинни. - Она считает, что то, что адвокаты вырезали из статьи Этель гораздо острее и интереснее, чем то, что допустили к печати. Тони тоже начинает волноваться относительно Этель. Она говорит, что с тех пор, как вы взялись за опубликование книги о моде, она чувствствует, что предается огласке что-то очень секретное." Спускаясь в лифте, Джек думал о том, что будет очень и очень любопытно прочитать записи Этель и посмотреть, что же там такого, что даже нельзя напечатать. x x x Ни Симус, ни Рут не пошли в пятницу на работу. Они сидели в квартире, уставившись друг на друга, как люди, которых засасывает болото, и они не в силах сопротивляться неизбежному. В полдень Рут сварила крепкий кофе и сделала горячие бутерброды с сыром. Она заставила Симуса встать и одеться. "Ешь, - приказала она. - И расскажи еще раз подробно, как все произошло." Она слушала мужа, а мысли ее все время крутились вокруг будущего дочерей. На них была вся ее надежда. Учеба в колледжах, ради которой она берегла каждую копейку. Уроки танцев и пения. Одежда, тщательно выискиваемая по распродажам. И что теперь, если их отец окажется в тюрьме? Симус снова выложил всю историю. Его круглое лицо блестело от пота, тонкие руки беспомощно упали на колени. Он опять вспоминал о том, как умолял Этель освободить его, как она забавлялась этим. "Может - да, а может и нет," - повторяла она. Потом она пошарила за подушкой на диване: "Посмотрим, может, я найду что-нибудь, что не успел стащить мой племянничек," - сказала она, смеясь и вытаскивая стодолларовую купюру. Она засунула ему деньги в карман, приговаривая, что в этом месяце у нее совсем не было времени ходить по ресторанам. "Я ударил ее кулаком, - говорил Симус безо всякой интонации. - Я не собирался этого делать. Ее голова дернулась в сторону. Она упала навзничь. Я не знал, убил ли я ее. Но она встала и была очень напугана. Я сказал ей, что, если она попросит еще хотя бы один цент, я уж точно прибью ее. Она почувствовала, что я это сделаю и сказала: "Ладно. Не надо больше присылать алименты." Симус проглотил остатки кофе. Они сидели в столовой. День начал сереть, похолодало, было впечатление, что уже наступает вечер. Серо и холодно. Также, как было в тот четверг в квартире Этель. Потом поднялась буря. Буря поднимется и на этот раз. Симус был в этом уверен. "И потом ты ушел?" - подстегнула его Рут. Симус растерялся. "Потом я ушел." Возникло какое-то чувство недоговоренности. Рут обвела взгядом комнату, дубовую мебель, которую она ненавидела вот уже двадцать лет, вылинявший восточный ковер машинной работы, который она вынуждена была терпеть; она знала, что Симус не сказал ей всей правды. Она опустила голову и посмотрела на свои руки. Слишком маленькие. Квадратной формы. С пальцами - обрубками. У все трех девочек длинные тонкие пальчики. Чьи гены? Симуса? Возможно. Люди из ее семьи, которых она знала по фотографиям были все маленькие и коренастые. Но сильные. А Симус - слабак. Слабый напуганный человек, доведенный до отчаяния. До последней границы отчаяния? "Ты не все мне рассказал,- сказала Рут. - Я хочу знать. Я должна знать. Только так я смогу тебе чем-нибудь помочь." Он закрыл лицо руками... и досказал ей остальное. "О, боже, - закричала она. - О, боже, боже мой." В час дня Денни снова пришел в магазин Нив, в руках он держал поднос с двумя сэндвичами с тунцом и кофе. И снова секретарша махнула ему рукой: мол, проходи прямо в кабинет. Нив была поглощена разговором со своей помощницей - симпатичной черной девицей. Денни не дал им время выставить себя, он открыл сумку, вытащил сэндвичи и спросил: "Вы будете есть здесь?" "Денни, ты нас совсем распустил. Это уже начинает напоминать обслуживание в номере," - сказала ему Нив. Денни замер, осознав свою ошибку. Он чересчур много мелькает перед глазами. Но ему хотелось послушать, может, удастся разузнать про какие-нибудь ее планы. И словно в ответ на его невысказанную просьбу, Нив сказала Юджинии: "В понедельник вечером я задержусь, чтобы сходить на 7 Авеню. В час тридцать приезжает мистер Пот, он хочет, чтобы я помогла ему приобрести несколько вечерних платьев." "О, это оплатит нам помещение месяца на три вперед," - живо откликнулась Юджиния. Денни разложил салфетки. "В понедельник вечером." Очень хорошо. Он огляделся. Кабинет маленький. Окон нет. Это плохо. Если бы было окно, выходящее наружу, можно было бы просто выстрелить в спину. Хотя Большой Чарли говорил, что это не должно выглядеть убийством. Его взгляд скользнул по Нив. Хороша. Классная девочка. Черт бы все побрал, ему, действительно, жалко ее убивать. Он пробормотал слова прощания и убрался. Их "спасибо" все еще звенели у него в голове. Секретарша заплатила ему, не забыв добавить, как всегда, щедрые чаевые. Но понадобится слишком много времени, чтобы по два бакса собрать до двадцати тысяч. Так размышлял Денни, толкая тяжелую стеклянную дверь и выходя на улицу. Откусывая от сэндвича, Нив набрала номер Тони Менделл в "Контемпорари Вумен". Услышав просьбу Нив, Менделл воскликнула: "Да что происходит, в самом деле? Мне звонили от Джека точно с такой же просьбой . Я сказала, что тоже переживаю за Этель. Буду честной: я позволила Джеку посмотреть копии записей Этель, все-таки он ее издатель. Поэтому я не могу дать их тебе, но дам посмотреть статью." Она прервала благодарности Нив: "Только я тебя умоляю, никому ее не показывай. Предостаточно людей будет огорчено, когда она выйдет в номере." Через час Нив и Юджиния склонились над копией статьи Этель. Статья, озаглавленная "Художники и шарлатаны от Моды", была полна сарказма и слишком ядовита даже для Этель. Начиналась она с перечисления трех имен, оказавших заметное влияние на моду за последние пятьдесят лет: "Новый Взгляд" Кристиана Диора в 1947 году, мини-юбки Мэри Квант в начале 60-х и "Рифы Тихого океана" Энтони делла Сальва в 1972. О Диоре Этель пишет: "В 1947 мода находилась в состоянии упадка, не в силах отойти от военных образцов, что предполагало не более, чем необходимое количество материи, квадратные плечи, медные пуговицы. Застенчивый молодой модельер Диор заявил, что люди хотят забыть все, что связано с войной. Укороченные юбки отрицаются, как наследие времени, когда приходилось на всем экономить. Демонстрируя свой гений, он, набравшись мужества, поведал недоверчивому миру, что женское платье будущего удлинится и будет лишь на двенадцать с половиной инчей не доставать до пола. Это далось ему не так-то легко. Неуклюжие калифорнийские девицы спотыкались о длинные юбки, входя в автобус, и чуть не подняли национальное восстание против "Нового Взгляда". Но Диор отвел их ружья (или ножницы), и сезон за сезоном выдавал изящную, прекрасную одежду - декольте опускалось все ниже, облегающие лифы украшались плиссировкой, спускающейся на узкие юбки. И его давнее предсказание было подтверждено позднейшим крахом мини-юбок. Может быть, когда-нибудь все дизайнеры придут к единому мнению, что загадка - очень важный элемент женской моды. К началу шестидесятых времена изменились. Мы не можем винить во всем Вьетнам или Ватикан, но волна перемен носилась в воздухе, и на сцену вышел английский дизайнер - молодой и дерзкий. Это была Мэри Квант, маленькая девочка, которая ни за что не хотела становится взрослой, чтобы никогда-никогда не носить взрослую одежду. Добро пожаловать, Мини-Юбки, свободные платьица, цветные носки, высокие ботинки. Добро пожаловать в страну, где все выглядят юными. Когда Мэри Квант спросили, чем она руководствуется в своей моде, она коротко ответила: "Секс". К 1972 году все было завалено мини-юбками. Но женщины, уставшие испытывать постоянные неудобства, доставляемые полосочкой ткани на своих бедрах, сдали позиции и перешли на мужскую одежду. И вот появляется Энтони делла Сальва со своим "Видом на Тихоокеанские рифы". Жизнь делла Сальвы началась не во дворце на одном из семи холмов Рима, как хотел вас уверить его агент по рекламе, а на ферме на Вильямсбридж-роуд в Бронксе. И имя, данное ему при рождении - Сал Эспозито. Возможно, его чувство цвета зародилось под влиянием созерцания овощей и фруктов, когда он помогал своему отцу укладывать их на грузовичок и развозить по соседям, пытаясь продать. Его мать, Ангелина - вовсе не графиня Ангелина, прославилась своей присказкой, которую она произносила неизменно плаксивым голосом: "Храни Бог твоя мама, храни Бог твоя папа. Не возьмете ли прекрасные грейпфрутов?" Сал был весьма посредственным учеником в школе имени Христофора Колумба (это в Бронксе, не в Италии), и потом, будучи студентом, также не блистал талантами - просто один из толпы. Но, как это иногда случается, судьба решила проявить к нему благосклонность. Он выступил с коллекцией, которая сразу вознесла его на вершину славы: "Виды Рифов Тихого Океана" - его первая и единственная оригинальная идея. Но что за идея! Делла Сальва одним-единственным, но мощным ударом развернул моду и направил ее по совершенно новому пути. Те, кто присутствовал на первом показе в 1972 году запомнили впечатление от этой элегантной одежды, которая, казалось, струилась на девушках-моделях: туники со свободной расширенной линией плеча; вечерние шерстяные платья, просторные и в то же время обрисовывающие фигуру; плиссированные рукава, которые поблескивали и переливались разными оттенками в зависимости от освещения. А расцветки! Он позаимствовал их прямо у тропических обитателей Тихого океана, у коралловых деревьев и водорослей. Он брал рисунки у самой природы, чтобы создать свой собственный экзотический дизайн, то необыкновенно дерзкий, то деликатно-приглушенный, как голубое на серебре. Дизайнер, создавший "Виды Рифов Тихого океана", завоевал все мыслимые в мире моды награды." На этом месте Нив облегченно рассмеялась. "Салу понравится то, что здесь написано о "Тихоокеанских рифах", - сказала она. - Но я не знаю, как насчет всего остального. Он так много врал. Он убедил сам себя, что родился в Риме, а его мама графиня. С другой стороны, судя по тому, что он говорил вчера вечером, он готов к чему-то подобному. Все кичатся своими родителями. Сал наверняка откопает, на каком корабле его предки прибыли на Эллис Айленд и закажет модель корабля." Сделав такой своеобразный обзор огромного периода истории моды, Этель продолжила статью, называя имена известных в свете дизайнеров, которые сами не в состоянии "вдеть нитку в иголку", но которые нанимают талантливых молодых людей, создающих новые направления. Она высмеяла принятую среди дизайнеров манеру не искать привычных путей, а пытаться каждые несколько лет перевернуть моду с ног на голову, даже если для этого потребуется одеть престарелых аристократок наподобие девочек для канкана, откровенно издеваясь над толстухами, которые выкладывали по 3-4 тысячи долларов за костюм, на который едва ли пошло 2 метра габардина. Далее Этель обращает свое жало в сторону Гордона Стюбера: "Пожар на швейной фабрике компании "Триангл Шортвейст" в 1911 году позволил широкой публике узнать о жутких условиях работы на подобных предприятиях. Благодаря профсоюзу "Интернешнл Лэдиз Гармент Воркерс", индустрия моды стала местом, где талантливые люди могут зарабатывать приличные деньги. Но некоторые фабрики нашли путь повысить свои доходы, наживаясь на беспомощных. Новые предприятия, практикующие потогонную систему, существуют в Южном Бронксе и Лонг-Айленд Сити. Незаконные иммигранты, многие из которых практически еще дети, работают за смехотворную плату, так как не имеют Грин-карт и боятся протестовать. Королем этих фабрик является Гордон Стюбер. Намного больше о Стюбере будет в следующей статье, а пока запомните это имя. Каждый раз, натягивая на себя костюм, подумайте о ребенке, который его шил. Возможно, он даже не наедается досыта ." А заканчивалась статья хвалебной одой в честь Нив Керни, хозяйке магазина "Нив Плейс", которая открыла всем глаза на Гордона Стюбера и которая вышвырнула из своего магазина всю его одежду. Нив пробежала глазами слова о себе и отложила газету. "Она держит под прицелом всех дизайнеров! Я начинаю думать, что, может, она испугалась сама себя и поспешила скрыться, пока улягутся страсти." "А не может ли Стюбер сейчас возбудить дело против нее и журнала?" - спросила Юджиния. "Правда - лучшая защита. Они, очевидно, хорошо все продумали. Что, действительно, убивает меня, так это то, что невзирая на все, в последний свой приход сюда Этель купила один из его костюмов. Один, который мы забыли вернуть." Зазвонил телефон. Через пару секунд секретарша передала: "Нив, тебя мистер Кэмпбелл." Юджиния закатила глаза: "Посмотри на выражение своего лица." Она смела остатки бутербродов, бумагу и чашки из-под кофе в корзину для мусора. Нив подождала, пока за Юджинией закроется дверь и взяла трубку. Она попыталась придать своему голосу непринужденность, но получилось, что она пролепетала, едва дыша: "Нив Керни." Джек сразу перешел к делу: "Нив, ты не могла бы со мной сегодня поужинать?" Он не стал ждать, пока девушка ответит и продолжал: "Я хотел поделиться с тобой кое-чем, что я узнал из записей Этель Ламбстон и, может, мы смогли бы это обсудить, но если честно, я просто хочу тебя видеть." Нив растерялась, она почувствовала, как быстро забилось ее сердце. Они договорились встретиться в "Карлайл" в семь часов. Конец дня получился неожиданно очень занятым. В четыре Нив вышла в торговый зал, чтобы помочь продавщицам. В зале были все новые лица. Одна молодая девушка, не старше девятнадцати, купила вечернее платье за четыреста долларов и за девятьсот долларов платье для коктейля. Она настояла на том, чтобы именно Нив помогла ей сделать выбор. "Вы знаете, - сказала она доверительно, - одна из моих подружек работает в "Контемпорари Вумен" и она видела статью, которая выйдет на следующей неделе. В ней говорится, что вы чувствуете моду лучше, чем большинство дизайнеров на 7 Авеню, и что вы никогда не дадите людям неправильный совет. Когда я рассказала об этом своей маме, она послала меня сюда." Два других новых покупателя рассказали примерно такую же историю. Кто-то был знаком с кем-то, который знал кого-то, кто слышал о статье. В половине седьмого Нив, испытывая несказанное облегчение, повесила на дверь табличку "Закрыто". "Я склоняюсь к мысли, что нам надо перестать клевать несчастную Этель, - сказала она. - Она так нас разрекламировала, что я бы не добилась подобного, подавай я объявления хоть на каждой странице газеты." После работы по дороге к Этель Дуг Браун зашел в ближайший супермаркет. Была половина седьмого, когда он, поворачивая ключ в замке, услышал настойчивый звонок телефона. Сначала он решил не обращать на это внимание, как и делал до сих пор. Но телефон звонил, не переставая, и Дуг заколебался. С одной стороны, Этель не любит, чтобы подходили к телефону в ее отсутствие, но с другой стороны, ее нет уже неделю. Может, это именно она пытается ему дозвониться. Он отнес купленные продукты на кухню, и в конце концов поднял трубку. "Алло?" Голос был невнятный и резкий. "Могу я поговорить с Этель Ламбстон?" "Ее нет. Я ее племянник, если хотите, можете передать ей через меня." "Да, хочу. Скажи Этель, что ее бывший назанимал кучу денег у не очень хороших людей, и не отдает долг, потому что платит ей. Если она не оставит Симуса в покое, они будут вынуждены ей кое-что объяснить. И еще скажи своей тете, что ей будет не до смеха, если придется печатать свои книжонки с переломанными пальцами." Послышался щелчок и линия разъединилась. Дуг бросил трубку на рычаг и упал на диван. Он почувствовал, как у него взмок лоб и подмышки. Он сжал руки, чтобы сдержать дрожь. Что бы это все значило? Что это за звонок - угроза или розыгрыш? Он не мог не обращать на него внимания. Но не звонить же в полицию, они начнут задавать вопросы. Нив Керни! Она единственная, кто волнуется об Этель. Вот кому он может рассказать про звонок. Он просто испуганный родственник, который переживает и ищет совета. Да, неважно, это кто-то пошутил или сказал всеръез, он должен защитить себя. *** Юджиния запирала витрины с ювелирными изделиями, когда внутри магазина зазвонил телефон. Девушка взяла трубку. "Это тебя, Нив. Чей-то ужасно расстроенный голос." Майлс! Новый сердечный приступ! Нив подскочила к телефону: "Да?" Это был Дуглас Браун, племянник Этель Ламбстон. В голосе не было и следа прежнего сарказма. "Мисс Керни, вы имеете представление, где может находиться моя тетушка? Я только вернулся с работы, как зазвонил телефон. Какой-то мужчина велел мне предупредить ее, что Симус, ее бывший муж, задолжал кучу денег и не может отдать долг, потому что платит ей. И, если она не оставит Симуса в покое, то они ее проучат. Он сказал, что ей придется худо, когда ей надо будет печатать с поломанными пальцами!" Дуглас Браун едва не плакал. "Мисс Керни, мы должны предупредить Этель." Когда Дуг повесил трубку, он уже был уверен, что сделал все правильно. По совету дочери бывшего комиссара он может теперь позвонить в полицию и заявить, что подвергся угрозам. В глазах копов он теперь друг семьи Керни. Он собрался набрать номер полиции, но в это время телефон зазвонил снова. На этот раз он поднял трубку без колебаний. Это звонили ему. Из полиции. x x x Майлс Керни размышлял, куда бы ему уйти в пятницу, чтобы не путаться под ногами Луп, женщины, которая много лет приходила к ним убирать квартиру. Она мыла и натирала, чистила и пылесосила весь день. Когда та вошла, захватив снизу почту, Майлс ретировался в гостиную. В одном из писем его поторапливали с решением относительно должности начальника Отдела по борьбе с наркотиками. Майлс почувствовал, как его всего встряхнуло от возбуждения. Шестьдесят восемь, еще не такой старый. И есть возможность с головой уйти в работу, которой ему так не хватает. Нив. "Я перекормил ее рассказами о любви с первого взгляда, - рассуждал он про себя. - У большинства людей этого не бывает. Когда я не буду постоянно у нее под боком, она быстрее приспособится к реальному миру." Он откинулся в кресле, старом удобном кожаном кресле, простоявшем в его в рабочем кабинете шестнадцать лет - все то время, которое он прослужил в должности комиссара. "Как раз по моей заднице, - подумал он. - Если уеду в Вашингтон, заберу его с собой." В прихожей было слышно, как жужжит пылесос. "Не хочу целый день слушать это." Не раздумывая долго, он набрал свой старый рабочий номер, кабинет комиссара полиции, назвал себя секретарю Херба Шварца и в следующую секунду услышал его самого. "Майлс! Какими судьбами?" "Мой первый вопрос, - отозвался Майлс, - Как Тони Витале?" Он говорил и мысленно представлял себе Херба: невысокого роста, узкий в кости, с умными проницательными глазами. Херб обладал огромным интеллектом и способностью охватить мысленно всю картину целиком и увидеть самую суть. Но что являлось самым главным для Майлса, он был по-настоящему преданным другом. "До сих пор нет никакой уверенности. Они бросили его умирать и, поверь мне, они знали, что делали. Но парень потрясающий. Вопреки всему доктор говорит, что есть шансы. Я собираюсь его навестить попозже. Хочешь, пойдем вместе?" Они договорились встретиться во время ланча. Поедая бутерброды с холодной индюшатиной в баре неподалеку от госпиталя Св. Винсента, Херб вкратце рассказал Майлсу, как прошли похороны Никки Сепетти. "Там были мы. Там было ФБР. Там были люди из прокуратуры. Но я не знаю, Майлс, я думаю, что, даже если бы Никки и не призвали туда, наверх, он все равно уже был вчерашний день. Семнадцать лет - это слишком много, нельзя так долго оставаться за пределами событий. Весь мир переменился за это время. Разве раньше гангстеры прикасались к наркотикам? А сейчас они просто купаются в них. Мир Никки перестал существовать. И если бы он не умер, они все равно не допустили бы его к делам." После ланча они зашли в реанимационное отделение госпиталя. Детектив Энтони Витале лежал, весь запеленатый бинтами. По трубочкам струился внутривенный раствор, аппараты фиксировали его кровяное давление и сердцебиение. Родители Энтони сидели в комнате отдыха. "Они пускают нас к нему на несколько минут каждый час, - сказал отец. - Он выживет." В его голосе была спокойная уверенность. "Нельзя убить такого крепкого копа," - Майлс пожал ему руку. Тут заговорила мать Тони. "Комиссар," - она обращалась к Майлсу. Тот указал было на Херба, но Херб едва заметно качнул рукой. "Комиссар, мне кажется, Тони пытается нам что-то сказать." "Он уже сказал то, что нам необходимо было услышать. Что Никки Сепетти не собирался убивать мою дочь." Роза Витале покачала головой. "Комиссар, я заходила к Тони каждый час эти два дня. Это не все, он пытается сказать еще что-то." Тони круглосуточно охранялся. Херб Шварц поманил рукой молодого полицейского, который сидел за столом медсестры. "Слушай," - приказал ему Херб. "Ну, что ты думаешь?" - спросил комиссар, пока они с Майлсом спускались в лифте. Майлс пожал плечами. "Чему я научился доверять, так это материнскому чутью." Он подумал о том далеком дне, когда его собственная мама посоветовала съездить проведать семью, которая спрятала ее сына во время войны. "В тот вечер Тони много чего мог узнать. Они наверняка обсуждали все, чтобы ввести Никки в курс дела." Вдруг он вспомнил: "Кстати, Херб, Нив все время пристает ко мне, потому что одна писательница, с которой она знакома, куда-то исчезла. Попроси ребят посмотреть, хорошо? Пять и пять с половиной или шесть. Около шестидесяти. Крашеная светлая блондинка. Весит около 135. Зовут Этель Ламбстон. Скорее всего, что в данный момент она кого-то терроризирует, требуя интервью для своего журнала, но..." Лифт остановился. Они вышли вестибюль, Шварц достал блокнот. "Я встречался с Ламбстон во Дворце Граси. Она делает мэру шумную рекламу и он теперь постоянно должен иметь ее под рукой. Что-то наподобие тяжелой артиллерии, да?" "Точно." Оба засмеялись. "А почему Нив волнуется за нее?" "Потому что она совершенно точно уверена, что в прошлую пятницу или четверг Ламбстон куда-то делась из дому, не взяв зимнего пальто. Вся одежда у нее из магазина Нив." "Ну, а если она подалась во Флориду или на Карибы, зачем ей себя нагружать?" - предложил Херб. "Я уже предлагал это Нив в качестве одной из версий, но она продолжает утверждать, что вся остальная одежда, которую она взяла, предназначена для зимы. Нив-то знает." Херб нахмурился. "Может, Нив и права. Дай-ка мне еще раз ее приметы." Вернувшись, Майлс застал сверкающую чистотой тихую квартиру. Нив позвонила в половине седьмого, и ее звонок и огорчил, и обрадовал его. "Тебя пригласили поужинать? Хорошо, надеюсь, ты приятно проведешь время." Она рассказала ему о телефонном разговоре с племянником Этель. "Ты совершенно правильно посоветовала ему заявить об этом в полицию. Может, она перепугалась и решила ретироваться. Я сегодня виделся с Хербом и тоже поставил его в известность обо все этом." Майлс положил себе на тарелку сухого печенья, фрукты, налил бокал "Перье" и раскрыл перед собой "Тайм", пытаясь сосредоточиться на чтении. Но мысли его возвращались к разговору с Нив, и он подумал, что слишком несеръезно относится к тому, что ей подсказывает интуиция, а именно, что Этель Ламбстон и в самом деле могла попасть в какую-нибудь неприятную историю. Он налил себе еще один бокал вина и тут до него дошло, что же все это время не дает ему покоя - тот телефонный звонок с угрозами в том виде, как рассказал про него племянник, не мог быть правдой. x x x Нив и Джек Кэмпбелл сидели в зале "Карлайл". Перед выходом Нив в спешке все же успела сменить свое шерстяное платье, в котором она пришла на работу, на цветное, светлых тонов. Джек заказал напитки - мартини с водкой для себя и бокал шампанского для Нив. "Ты напоминаешь мне песенку "Красивая девушка подобна музыке", - сказал он. - Или сейчас не принято говорить о девушке, что она красива? Сейчас бы сказали - привлекательная личность." "Я предпочитаю, как в песне." "Это одно из тех платьев, в которое одеты манекены на витрине?" "Ты очень наблюдателен. Когда ты успел их увидеть?" "Вчера вечером. Я специально сходил посмотреть, мне было ужасно интересно." Похоже, Джека Кэмпбелла совсем не смущало такое признание. Нив внимательно на него посмотрела. Темно-синий костюм в едва заметную белую полососку, в тон ему галстук от "Гермес", рубашка, сшитая по заказу, неброские золотые запонки - все это очень гармонировало друг с другом. Нив про себя одобрила выбранную им одежду. "Ну, как, я прошел экзамен?" - спросил он. Нив улыбнулась. "Немногим мужчинам удается подобрать галстук, который, действительно, идет к костюму. Своему отцу я уже много лет подбираю галстуки сама." Официантка принесла напитки. Джек подождал, пока она уйдет, прежде, чем снова заговорил. "Расскажи мне немного о себе. Прежде всего, откуда такое имя?" "Это кельтское имя. На самом деле оно пишется, как Н-И-И-В и произносится с двойной И. Раньше я пыталась всем объяснять, а потом, когда открыла магазин, стала использовать более привычное звучание, так и пишу - НИВ. Ты не поверишь, как часто мне приходилось сдерживать себя, когда меня как только не называли, например, НИМ." "А откуда вообще появилось имя Ниив?" "Это богиня, в прямом переводе - "утренняя звезда". В моей самой любимой легенде о ней рассказывается, как она спустилась с неба, чтобы забрать к себе юношу, который ей понравился. Они долгое время были счастливы, а потом он собрался навестить землю. Но было одно условие: как только его ноги коснуться земли, он обретет свой настоящий возраст. А дальше уже понятно - он упал с лошади и несчастная Ниив подобрала лишь мешок с костями. И снова вернулась на небо." "Так вот как ты поступаешь со своими воздыхателями." Оба засмеялись. Нив показалось, что они как бы молча заключили соглашение не говорить об Этель. Она рассказала о телефонном звонке Юджинии, но, странно, та нашла его как раз успокаивающим. "Раз Этель звонят и угрожают, значит, она и вправду решила исчезнуть с глаз долой, пока все не успокоится. Ты же посоветовала этому племяннику позвонить в полицию, и твой отец навел справки - ты сделала все, что было в твоих силах. Могу поспорить, что наша старушка сейчас отсиживается на каком-нибудь курорте." Нив хотела бы думать, что это так. Она постаралась выбросить мысли об Этель из головы и улыбалась через стол Джеку, потягивая шампанское. Когда им подали сельдерей в майонезном соусе, разговор зашел о детстве. Джек вырос в пригороде Омахи, его отец был детским врачом и у него есть старшая сестра, которая живет рядом с родителями. "У Тины пятеро детей. В Небраске холодные ночи." Пока он учился в последних классах школы, все летние месяцы работал в книжном магазине, тогда-то его и увлекло издательское дело. "А после университета, я работал в Чикаго, продавал учебники для колледжей. Эта работа весьма закалила меня. В мои обязанности входило быть внимательным и не приближаться со своими книгами к профессорам, которые пишут сами. Одна из них буквально преследовала меня со своей автобиографией. В конце концов я не выдержал и сказал ей: "Буду с вами честным, мадам, вы прожили такую скучную жизнь." Она пожаловалась моему боссу. "Ты остался без работы?" - спросила Нив. "Напротив. Меня перевели в редакторы." Нив обвела глазами зал: элегантная обстановка, изящная посуда, дорогое столовое серебро и камчатные скатерти, красиво подобранные букеты, приглушенные голоса за столиками - она вдруг почувствовала себя до глупости счастливой. За следующим блюдом - седлом барашка - она рассказала Джеку о себе. "Мой отец все сделал для того, чтобы отправить меня в колледж, но мне хотелось остаться дома. Я ходила в Маунт Сент-Винсент и один семестр провела в Англии в Оксфорде, а потом еще один год в университете в Перуджи. А летом и после школы я работала в магазине одежды. Я всегда знала, чем хочу заниматься. Самым лучшим времяпрепровождением для меня было сходить на показ мод. Дядя Сал был очень добр ко мне; с тех пор, как умерла мама, он всегда посылал машину, чтобы забрать меня на очередное шоу." "А чем ты увлекаешься?" - спросил Джек. Вопрос был задан как бы вскольз . Нив улыбнулась, понимая, что он имеет в виду. "Четыре или пять лет подряд я в какой-нибудь из летних месяцев снимала домик в Хэмптоне, -сказала она. - Это было замечательно. В прошлом году я не смогла уехать, потому что Майлс слишком серъезно болел. В феврале я ездила кататься на лыжах в Вейл, не больше, чем на пару недель." "С кем ты ездишь?" "Обычно со своей лучшей подругой Джулией. А остальные лица меняются." Тогда он спросил напрямую: "А мужчины?" Нив засмеялась. "Ты в точности, как Майлс. Он не будет счастлив, пока не сыграет роль отца невесты. Конечно, у меня были мужчины. С одним парнем я встречалась все время, пока училась в колледже." "И что же случилось?" "Он уехал в Гарвард, а у меня появился мой магазин. Мы просто замкнулись каждый в своем мире. Его звали Джефф. Потом был Ричард. Славный парень. Но он получил работу в Висконсине, а я не представляю себе жизни где-нибудь, кроме Нью-Йорка. Это уже были бы ненормальные отношения. " Она снова засмеялась. "Последний раз я уж чуть было не вышла замуж пару лет назад. Звали его Джин. Мы расстались на благотворительном вечере, который устраивали на "Интрепид". "В смысле, на корабле?" "Ага. Он стоял на Гудзоне на западе 56-ой улицы. В общем, вечер был организован по случаю Дня труда. Масса людей, все в строгих костюмах. Уверена, что девяносто процентов там составляли завсегдатаи подобных сборищ. В толпе мы с Джином потеряли друг друга. Я не переживала, в конце концов мы бы встретились. Но он пришел в ярость. Оказывается, я его плохо искала. Я посмотрела на него со стороны и подумала, что не смогу с ним жить. - Нив пожала плечами. - Все дело в том, что я просто еще не нашла того, кто мне подходит." "Теперь, - улыбнулся Джек. - я начинаю думать, что ты и есть та легендарная Нив, которая, уносясь, оставляет своих поклонников позади. Хоть меня ты не закидываешь вопросами, но я все равно расскажу. Я тоже неплохой лыжник. Последние два года на Рождественские каникулы я ездил в Арозу. Еще я собираюсь подыскать летний домик, где бы мог держать яхту. Может быть, ты мне посоветуешь Хэмптонс? Также как и ты, я пару раз чуть не женился. По крайней мере, четыре года назад я даже обручился." "Теперь моя очередь спросить: что же стряслось?" Джек пожал плечами. "Как только колечко оказалось на пальчике, у моей избранницы сразу стал проявляться собственнический инстинкт. Я подумал, что, если дальше так пойдет, то мне очень скоро захочется отдохнуть. В этом смысле мне очень нравится совет по поводу брака Жибрана Кали." "Что-то насчет "колонн, поддерживающих одну башню, но стоящих порознь?" - спросила Нив. На удивленном лице Джека явно читалось уважение. "Именно так." Они ели малину, пили эспрессо и лишь после этого заговорили об Этель. Нив рассказала Джеку о телефонном звонке племяннику и о том, что Этель, возможно, просто где-то скрывается. "Мой отец поддерживает связь со своим отделением. Он просил ребят пресечь эти угрозы. Но, откровенно говоря, я тоже думаю, что Этель должна отказаться брать деньги у этого бедолаги. Противно, что она делала это столько лет. Ведь ей его алименты нужны, как прошлогодний снег." Джек вытащил из кармана копию статьи Этель. Нив сказала, что уже читала ее. "Ну, и ты можешь назвать ее скандальной?" - спросил он. "Нет, я бы сказала, что статья саркастичная, даже стервозная и оскорбительная, но интересная и хорошо написана. И там нет ничего такого, что не было бы уже известно. Мне трудно предугадать реакцию дяди Сала, но уверена, что он постарается обернуть себе в пользу то, что его мама торговала фруктами. Вот Гордон Стюбер, я чувствую, обозлится еще больше. А как другие дизайнеры, которые на мушке у Этель? Что ты думаешь по этому поводу? Ни для кого не секрет, что за малым исключением, дизайнерам сложно подняться, идя абсолютно напрямик, в такой работе неизменно присутствует элемент игры." Джек кивнул. "Тогда следующий вопрос. Как ты думаешь, в этой статье есть что-нибудь, что могло бы вырасти в сенсационную книгу?" "Нет, Этель вряд ли бы это удалось." "У меня есть все записи , включая те отрывки, которые были выброшены из статьи, но я не успел их еще просмотреть." Джек дал знак, чтобы ему принесли счет. Денни поджидал, пристроившись через дорогу от "Карлайл". Он знал, это было довольно рискованно. Он следовал за Нив, пока та шла по Мэдисон Авеню к отелю, но у него не было возможности приблизиться к ней, слишком много народу. Всякие важные шишки возвращались с работы. Даже если бы ему удалось убить ее, то нет никакой уверенности, что его тут же не заловят. Единственное, на что он надеялся, это то, что она выйдет одна и направится к автобусу, а может, и пойдет домой пешком . Но, когда Нив Керни появилась, она была с каким-то мужчиной, и они взяли такси. На лице Денни отразилось такое разочарование, что оно стало просто отвратительным под слоем грязи. Он снова был в "костюме", что позволяло ему смешаться вместе с другими пьянчужками, которые околачивались в этом районе. Если такая погода продержится, она все время будет брать такси. А на выходные он работает, и обращать на себя внимание на работе, ему никак не годится. Итак, ему остается лишь кружить вокруг ее дома рано утром, на тот случай, если она выйдет в магазин или на пробежку, или же стеречь ее после шести часов вечера. Еще остается понедельник. И Гармент. Шестое чувство подсказывало Денни, что именно тогда все и закончится. Он скользнул в какой-то подъезд, стащил потертое пальто, вытер лицо и руки грязным полотенцем, сунул все это в мешок и направился в бар на 3 Авеню. Его брюхо настоятельно требовало виски с пивом. В десять часов такси остановилось перед Шваб-Хаус. "Хочешь зайти? - спросила Нив. - У моего папы будет повод выпить перед сном стаканчик вина." Спустя десять минут они уже сидели в кабинете, потягивая бренди. Майлс непринужденно болтал с Джеком, но взглянув в лицо отцу, Нив сразу увидела, что что-то стряслось. Он явно хотел что-то сообщить, но не находил подходящего момента. Джек рассказывал Майлсу об их с Нив встрече в самолете. "Она сказала, что опаздывает на следующий рейс и убежала так стремительно, что я не успел даже спросить номер ее телефона." "О, я могу это подтвердить, я тогда прождал ее в аэропорту четыре часа," - сказал Майлс. "Не буду скрывать, я обрадовался, когда Нив подошла ко мне на коктейле, чтобы узнать об Этель Ламбстон. Из того, что мне говорила ваша дочь, я догадался, что Этель не входит в число симпатичных вам людей, мистер Керни." Нив поразилось тому, как изменилось лицо Майлса. "Джек, - сказал он, - когда-нибудь я научусь доверять интуиции Нив." Он повернулся к дочери. "Пару часов назад звонил Херб. В Моррисон-Стэйт парке в Роклэнде было обнаружено тело, по описанию очень похожее на Этель Ламбстон. Они вызвали племянника, и тот ее опознал." "Что с ней случилось?" - прошептала Нив. "Ей перерезали горло." Нив закрыла глаза. "Я знала, что произошло что-то. Я знала." "Ты была права. И у них уже есть подозреваемый. Когда соседка сверху увидела полицейскую машину, она спустилась вниз рассказать, что бывший муж Этель устроил ей колоссальный скандал в прошлый четверг. И после этого никто уже ее не видел. В пятницу она не пришла к тебе и не встретилась со своим племянником." Майлс допил бренди и собрался снова налить себе еще. "Обычно я не пью два бренди... Завтра утром парни из двадцатого отделения хотят поговорить с тобой. И наши ребята спрашивали, не сможешь ли ты приехать, посмотреть на одежду, что была на Этель. Дело в том, что после убийства тело было перевезено. Я говорил Хербу, что ты обратила внимание на то, что все ее зимние пальто остались дома, поскольку свои вещи она покупает только у тебя. Бирки с костюма, в котором она была, срезаны. Они хотят, чтобы ты установила, твой ли это костюм. Черт бы побрал все это, Нив, - воскликнул Майлс, - мне совсем не хочется, чтобы ты выступала свидетелем в деле об убийстве." Джек Кэмпбелл протянул свой стакан для бренди. "Мне тоже," - тихо сказал он. 9 Ночью то и дело срывался ветер и гнал низкие облака в сторону Атлантики. В субботу утром проглянуло солнце, но воздух был не по-сезону холодным, и ведущий по телевизору предупреждал, что облака вернутся и не исключено, что еще пойдет снег. Нив вскочила с постели. Она договорилась с Джеком вместе совершить утреннюю пробежку в половине восьмого. Она натянула спортивный костюм, кроссовки, стянула волосы на затылке и вышла на кухню, где уже крутился Майлс. Увидев дочь, он нахмурился. "Мне бы не хотелось, чтобы ты бегала одна так рано ." "Не одна." Майлс поднял глаза. "О, я вижу, дело движется быстро. Он мне нравится, Нив." Она налила себе апельсиновый сок. "Только не строй планы. Брокер тебе тоже нравился." "Я не говорил этого, я говорил только, что у него респектабельный вид. Это разные вещи." Майлс отставил шутливый тон. "Нив, я вот что подумал: было бы лучше сначала поехать в Роклэнд и поговорить с местными следователями, а уж потом с нашими ребятами. Если ты права, то одежда на Этель Ламбстон из твоего магазина. Это первое, что надо установить. Потом, как я думаю, надо съездить к Этель домой и пересмотреть всю одежду в шкафу самым тщательным образом, чтобы убедиться, что именно пропало. Понятно, что в убийстве сейчас подозревают ее мужа, но мы все равно не должны сидеть сложа руки." Раздался звонок внутридомовой связи. Нив взяла трубку. Это был Джек. "Я уже спускаюсь," - сказала она. "В котором часу ты собираешься в Роклэнд? - спросила она Майлса. - Мне надо ненадолго заглянуть на работу." "Где-то в середине дня было бы отлично." И заметив удивление на лице дочери, Майлс добавил: "По одиннадцатому каналу будут показывать похороны Сепетти. Я не могу отказать себе в удовольствии присутствовать в первом ряду." x x x Денни занял свой наблюдательный пост в семь часов. В семь двадцать девять он увидел высокого парня в тренировочном костюме, который направлялся в Шваб-Хаус. Через несколько минут к нему присоединилась Нив Керни и они бегом скрылись в парке. Денни чертыхнулся про себя. Ну, почему она сейчас не одна! Возвращаясь, он тоже свернул в почти безлюдный в это время парк. Как бы там ни было, он должен сделать свое дело. Он нащупал пистолет в кармане. Прошлой ночью возле своего дома Денни увидел машину Большого Чарли, припаркованную через дорогу. Тот поджидал Денни. Чарли опустил стекло и протянул ему коричневый бумажный пакет. Принимая пакет, Денни на ощупь определип, что там лежит пистолет. "Керни начинает доставлять серъезные неприятности, - сказал ему Большой Чарли. - Уже неважно, как это будет выглядеть, убери ее, как сможешь." Очень соблазнительно для Денни было бы сейчас убрать их обоих, но вряд ли Чарли придется это по вкусу. Он свернул в противоположную сторону. Сегодня его костюм состоял из огромного свитера, достающего ему почти до колен, рваных летних брюк и кожаных сандалий. На голову он нахлобучил седой парик и сверху вязаную шапочку. Грязные серые космы прилипли ко лбу Денни. Он был похож на обкурившегося наркомана. В том, другом костюме его принимали за пьянчужку. Главное, что потом никто не сможет заявить, что возле дома Нив Керни все время околачивался один и тот же человек. Опуская монету в автомат на станции метро, он подумал, что неплохо бы предъявить большому Чарли счет за все эти маскарадные костюмы. Нив и Джек зашли в парк с 79-ой улицы и побежали сначала в восточном, а потом в северном направлении. Как только показалось здание музея, Нив инстинктивно резко свернула на запад. Она не могла приблизиться к тому месту, где погибла мама. Но Джек взглянул на нее так недоумевающе, что она сказала: "Извини, беги впереди." Нив старалась смотреть только перед собой, но не удержалась и бросила взгляд в сторону; там стояли еще голые деревья. День, когда мама не пришла за ней в школу. Директрисса, сестра Мария, предложила Нив посидеть в ее кабинете и начать делать уроки. Когда Майлс пришел за дочерью, было уже почти пять часов вечера. К тому времени Нив уже была уверена, что произошло что-то страшное, мама никогда не опаздывала. Она все поняла, когда подняла глаза и увидела Майлса, стоявшего у нее за спиной с покрасневшими глазами, его лицо было искажено страданием. Ребенок протянул к нему руки: "Мама умерла?" "Бедная моя маленькая девочка," - сказал он, поднял ее и крепко прижал к себе. "Бедная моя девочка." Нив почувствовала на глазах слезы. Увеличив скорость, она пробежала по безлюдной дорожке, миновала пристройку к музею, где содержалась Египетская коллекция и только у хранилища замедлила бег. Джек не отставал от нее. Он взял ее за руку: "Нив?" Это был вопрос. Повернув на запад, потом на юг, постепенно переходя с бега на быструю ходьбу, она рассказала ему о Ренате. Они снова оказались на 79-ой улице и несколько кварталов до Шваб-Хаус шли рядом, взявшись за руки. x x x В субботу, включив радио в семь часов утра, в выпуске новостей Рут услышала о смерти Этель Ламбстон. Накануне в полночь она приняла снотворное и после него забылась на несколько часов тяжелым нездоровым сном, полным кошмаров. Ей снилось, что Симуса арестовали, что его судят, что эта чертовка Этель дает против него показания. Как-то давно Рут работала в адвокатской конторе и ей было хорошо известно, какие обвинения могут быть выдвинуты против Симуса. Но слушая новости, она поняла, что ко всем этим обвинениям может прибавится еще одно: убийство. У нее задрожали руки, она поставила чашку с чаем. Отодвинув кресло, она встала из-за стола и прошла в спальню. Симус уже проснулся. Он покачал головой и провел рукой по лицу - его обычный жест, который всегда действовал Рут на нервы. "Ты убил ее! - закричала она. - Как же я могу тебе помочь, если ты не говоришь мне правды!" "Ты о чем?" Рут включила радио. Диктор рассказывал подробности о том, как и где было найдено тело Этель. "Ты столько лет брал девочек на пикник в Моррисон-Стэйт парк, - кричала она. - Ты знаешь эти места, как свои пять пальцев. Может теперь ты мне все выложишь? Это ты ее зарезал?" Через час, обессилев от скандала, Симус отправился в бар. Итак, тело Этель найдено. Он знал, что полиция придет за ним. Вчера Брайен, бармен дневной смены, работал и вечером. Чтобы продемонстрировать Симусу свое неудовольствие по этому поводу, он оставил барную стойку грязной и липкой. Парень-вьетнамец, нанятый для работы на кухне, уже старался вовсю. Он был прилежным работником. "Вы уверены, что вам следовало сегодня приходить? - спросил он Симуса. - Вы неважно выглядите." Симус вспомнил наставления Рут: "Скажи, что у тебя грипп. Ты всегда на работе. Они поверят, что ты болел вчера и на выходные. Они должны думать, что субботу и воскресение ты вообще безвылазно просидел дома. Ты разговаривал с кем-нибудь? Кто-нибудь тебя заметил? Та соседка сверху непременно выложит, что видела тебя пару раз на той неделе." "Проклятая инфекция все не отпускает, - промямлил он. - Вчера было плохо, и все выходные проболел." Рут позвонила в десять часов. Он, как ребенок, выслушал ее и повторил слово в слово все, что она ему сказала. Он открыл бар в одиннадцать. В полдень начали заглядывать те немногие старые клиенты, которые еще не оставили его. "Симус, - прокричал один из них, и его веселое лицо расплылось в улыбке. - Печальные новости об Этель, но это ж просто подарок для тебя: ты теперь свободен от алиментов. С тебя причитается!" В два часа, сразу после довольно оживленного ланча, когда бар почти опустел, появились двое. Один - лет пятидесяти с небольшим, плотный, румяный, у которого на лбу большими буквами было написано коп, и его спутник, стройный латиноамериканец лет около тридцати. Они представились, как детективы О'Брайен и Гомес с двадцатого участка. "Мистер Ламбстон, - тихо начал О'Брайен, - Вы в курсе, что ваша бывшая жена Этель Ламбстон стала жертвой убийства и была найдена в Моррисон-Стэйт парке?" Симус впился руками в край барной стойки так, что у него побелели костяшки пальцев. Не будучи в состоянии говорить, он только кивнул головой. "Не угодно ли вам пройти с нами в участок? - спросил детектив О'Брайен. Он прокашлялся, прочищая горло. - Нам с вами надо бы кое-что прояснить." После того, как Симус покинул бар, Рут набрала номер квартиры Этель. Трубку подняли, но никто не отвечал. Наконец она сказала: "Я бы хотела поговорить с племянником Этель Ламбстон Дугласом Брауном. Это Рут Ламбстон." "Что вам надо?" - это был голос племянника, Рут узнала его. "Мы должны увидеться. Я сейчас подъеду." Через десять минут такси остановилось у квартиры Этель. Выйдя из машины и сунув водителю деньги, Рут подняла голову и взглянула наверх. Штора на четвертом этаже шевельнулась. Соседка не теряла бдительности. Дуглас Браун ждал ее. Он открыл дверь и отступил, впуская Рут в квартиру. Там по-прежнему было на удивление чисто, хотя Рут и заметила тонкий слой пыли на столе. В Нью-Йорке приходится вытирать пыль каждый день. Мысли одна за другой проносились в голове Рут, но она стояла посреди комнаты, не соображая, с чего начать в такой ситуации. От ее взгляда не укрылось, что на племяннике был дорогой махровый халат, из-под которого выглядывала шелковая пижама. Он выглядел, как человек, который здорово перебрал накануне. Его лицо можно было бы назвать красивым, будь в нем побольше мужественности. Но у Рут он вызывал ассоциацию с человечком, которых дети лепят из песка, человечком, лицо которого размыли ветер и прибой. "Что вы хотите?" - резко спросил он. "Я не буду тратить твое и свое время на соболезнования. Я хочу только, чтобы ты мне отдал письмо Симуса, а это положил на место." Она протянула ему незаклеенный конверт. Дуглас открыл его. В нем лежал чек, датированный пятым апреля. "На что вы хотите меня толкнуть?" "Я ни на что тебя не толкаю. Просто хочу поменять. Ты мне возвращаешь письмо, которое Симус написал Этель, и все становится на свои места. В среду Симус приходил сюда для того, чтобы принести алименты, но Этель не было дома, и он вернулся в четверг. Он переживал, что письмо может потеряться, ведь он не засунул его как следует в почтовый ящик. Твоя тетя постоянно пугала его судом в случае задержки денег." "А почему я должен это делать?" "Почему? Потому что, когда в прошлом году Симус спрашивал у Этель, кому она собирается оставить все деньги в случае смерти, она ответила, что у нее нет выбора - ты ее единственный родственник. Но на прошлой неделе Этель рассказала Симусу, как ты ее обкрадываешь и о том, что она собирается изменить завещание. Вот почему." Рут увидела, как сильно побледнел Дуглас. "Вы лжете." "Я? - переспросила Рут. - Да я даю тебе шанс. А ты дашь шанс Симусу. Мы помалкиваем о том, что ты - воришка, а ты помалкиваешь о письме." Дуглас испытал невольное восхищение к женщине с тонким волевым ртом, стоящей перед ним, прижав к себе сумочку, в просторном демисезонном пальто, практичных туфлях и в очках без оправы, которые увеличивали ее водянисто-голубые глаза. Он понял, что она не блефует. Племянник указал глазами на потолок. "Вы забыли, что эта сорока сверху рассказывает всем и каждому, кому не лень ее слушать, про ту ссору Симуса и Этель, которая была за день до того, как тетушка не явилась на все свои встречи." "Я говорила с этой женщиной. Она не могла расслышать ни единого слова. А что касается криков, то Симус вообще имеет привычку говорить громко, а Этель вопит все время, как только открывает рот." "Похоже, что вы все продумали, - сказал ей Дуг. - Я отдам вам письмо." Он направился в спальню. Рут, стараясь ступать бесшумно, подошла к столу. Кроме стопки почты она заметила еще красную с золотым рукоятку ножа, о котором говорил Симус. В мгновение ока нож уже был в ее сумочке. Он был липким, или ей только это показалось? Дуглас Браун вышел из спальни, держа в руке письмо Симуса. Рут взглянула на него и засу