---------------------------------------------------------------
     © Copyright Виктор Шендерович
     WWW: http://shender.ru
     Date: 4 Oct 2005
---------------------------------------------------------------


     

    Авторский вечер Шендеровича

15 октября в театре "Школа современной пьесы" (Москва) пройдет авторский вечер Виктора Шендеровича. Событие редкое, не пропустите - начало в 19:00. Билеты стоят от 100 до 500 рублей. Телефон билетной кассы 200-07-56, адрес театра: Неглинная ул., д. 29/14, ст. метро "Цветной бульвар".
Однажды в нашу музыкальную, имени Игумнова, школу No5 пришел композитор Кабалевский. Самого этого прихода я не помню, а помню последствия в виде фотографии: сидит, стало быть, Кабалевский в окружении девочек в белых парадных фартучках, а на коленях у Кабалевского сижу я. Эта фотография некоторое время была предметом моей тайной гордости. Шутка ли -- автор всенародно любимой песни "То березка, то рябина..." Добрый высокий седой дедушка с ребенком на коленях... Много лет спустя я узнал, что Кабалевский травил Шостаковича, доносительствовал, чинил расправы в Союзе Композиторов... Потом я услышал скрипичный концерт Сарасате и ясно различил в нем тему "То березка, то рябина..." Нельзя оставлять детей без присмотра. Посадят на колени к кому ни попадя -- вздрагивай потом... Мы снимали веранду в доме у пары старых латышей -- думаю, на двоих им было полтора века. Сыну их, моему тезке, было под пятьдесят. В доме имелся телевизор, но смотреть чемпионат мира по футболу 1966 года мы с дедушкой ходили за тридевять земель, в пожарную часть. Там, под каланчой, я и переживал за Игоря Численко и Ко. Я не понимал, почему нельзя попросить хозяев пустить нас на время матча к ним. Вместе бы и поболели за наших... Но болеть вместе нам было-- не судьба: старики-латыши болели за ФРГ. Это мне, восьмилетнему, было разъяснено однажды без лишних подробностей -- и поразило довольно сильно. Я спросил у дедушки, почему они болеют за немцев, но внятного ответа не получил. Я спросил у бабушки -- бабушка почему-то разозлилась. Это было ужасно и совершенно необъяснимо. Советские люди должны болеть за СССР! И мы с дедом ходили на каланчу. Играли так: вверх бросался мяч, и все бежали врассыпную. Водящий, поймав мяч, диким голосом кричал: -- Штандер И все должны были застыть там, где их заставал этот крик. "Штандер" - "stand hier" - "стой здесь"... Игра-то была немецкая! Но нас это по незнанию не смущало. Выбрав ближайшую жертву, водящий имел право сделать в ее сторону три прыжка -- и с этого места пытался попасть мячом. Причем жертва двигаться с места права не имела, а могла только извиваться. Я был небольших размеров и очень быстренький, что давало преимущество в тактике. Исчезла эта игра и канула в Лету вместе с диафильмами про кукурузу -- царицу полей и подстаканниками со спутником, летящим вокруг Земли. Кукурузы не жаль, подстаканников не жаль -- штандера жаль. Хорошая была игра. Мы живем в одной комнате впятером, мое место -- за шкафом. Шкаф сзади обклеен зажелтевшими обоями. Потом поверх них появилось расписание уроков. А до того -- ничто не отвлекало от жизни. Пока засыпаешь, смотришь на обойный рисунок, и через какое-то время оттуда начинают выглядывать какие-то лица, пейзажи... Из-за шкафа шуршит радиоприемник ВЭФ. У него зеленый изменчивый глаз, а на передней панели написаны лесенкой названия заманчивых городов. Перед радиоприемником до полночи сидит отец и, прижавшись ухом, слушает голос, перекрываемый то шуршанием, то гудением. В Америке убили президента Кеннеди. Вот бы здорово не лежать, а посидеть ночью рядом с папой и послушать про убийство. Но если я встану, убьют уже меня... Непонятно только, почему ночью так плохо слышно? -- утром снова ни гула, ни хрипов. -- Вы слушаете "Пионерскую зорьку!" Ненавистный, нечеловечески бодрый голос. Надо вставать. В школе я учился хорошо -- думаю, что с испугу: боялся огорчить родителей. Каждая тройка, даже по самым отвратительным предметам вроде химии, была драмой. Одну такую драму помню очень хорошо. Дело было на биологии. Биологичка Прасковья Федоровна вызвала меня к доске отвечать, чем однодольные растения отличаются от двудольных. Ну, я, хорошист заморенный, ей все сразу и доложил: у этих корни стержневые, а у этих -- мочковатые, у тех то, у этих -- то... Когда я закончил перечисление отличий, Прасковья Федоровна спросила: -- А еще? Я сказал: -- Все. -- Нет, не все, -- сказала Прасковья. -- Подумай. Я подумал и сказал: -- Все. -- Ты забыл самое главное отличие! -- торжественно сообщила учительница. -- У однодольных -- одна доля, а у двудольных -- две. И поставила мне тройку. Тупизна -- вещь, видимо, наследственная. Это обнаружилось много лет спустя, когда у меня подросла дочка и жена повела ее на тест в спецшколу. Дочке было шесть лет -- училке, проверявшей дочкино развитие, примерно тридцать. И вот она (в порядке проверки развития) спросила: -- Чем волк отличается от собаки? Дочка рассмеялась простоте вопроса (как-никак ей было целых шесть лет) -- и, отсмеявшись, ответила: -- Ну-у, собаку называют другом человека, а волка другом человека назвать никак нельзя. И снова рассмеялась. -- Понятно, -- сказала училка. И нарисовала в графе оценки минус. Моя бдительная жена это увидела и поинтересовалась, почему, собственно, минус. Тестирующая ответила: -- Потому что ответ неправильный. Жена поинтересовалась правильным ответом -- и была с ним ознакомлена. Ответ был написан на карточке, лежавшей перед училкой: "Собака -- домашнее животное, волк -- дикое". Жена спросила: -- Вам не кажется, что она именно это и сказала? Тестирующая сказала: не кажется. Жена взяла за руку нашу шестилетнюю, отставшую в развитии дочку и повела домой, подальше от этого центра одаренности. Через год в соседнее пристанище для вундеркиндов привели своего сына наши приятели, и специально обученная тетя попросила шестилетнего Андрюшу рассказать ей, чем автобус отличается от троллейбуса. Андрюша ничего скрывать от тети не стал и честно ей сообщил, что автобус работает на двигателе внутреннего сгорания, а троллейбус -- на силе переменного тока. Оказалось: ничего подобного. Просто троллейбус с рогами, а автобус -- без. И не надо морочить тете голову! Первый раз в жизни я услышал слово "жид" классе примерно в четвертом -- от одноклассника Саши Мальцева. В его тоне была брезгливость. Я понял, что во мне есть какой-то природный изъян, мешающий хорошему отношению ко мне нормальных русских людей вроде Саши Мальцева, -- и одновременно понял, что это совершенно непоправимо. А мне хотелось, чтобы меня любили все. Для четвертого класса -- вполне простительное чувство. Полная несбыточность этого желания ранит меня до сих пор. Вздрагивать и холодеть при слове "еврей" я перестал только на четвертом десятке лет. В детстве, в семейном застолье, на этом слове понижали голос. Впрочем, случалось словоупотребление очень редко: тема была не то чтобы запретной, а именно что непристойной. Как упоминание о некоем семейном проклятье, вынесенном из черты оседлости. Только под самый конец советской власти выяснилось, что "еврей" -- это не ругательство, а просто такая национальность. Было еще одно страшное слово. Я прочел его в "Литературке". Дело было летом, на Рижском взморье; я уже перешел в шестой класс и читал все, что попадалось под руку. Но значения одного слова не понял и спросил, что это такое. Вместо ответа мои тетки, сестры отца, подняли страшный крик, выясняя, кто не убрал от ребенка газету с этим страшным словом. Слово было -- "секс". Так до сих пор никто и не объяснил, что это такое. В Рейкьявике идет матч за шахматную корону: Спасский -- Фишер! Иногда мы даже разбираем с отцом партии. Я люблю шахматы, на скучных уроках играю сам с собой на тетрадном листке в клеточку. Делается это так: в тетради в клетку шариковой ручкой рисуется доска (половина клеток закрашивается той же ручкой), а карандашом, тоненько, рисуются фигуры. Ход делается в два приема: фигура стирается ластиком и рисуется на новом месте. Но я отвлекся, а в Рейкьявике Спасский -- Фишер Какое-то время этот матч -- чуть ли не главное событие в прессе: через день публикуются партии с пространными комментариями... Потом комментарии помаленьку скукоживаются, потом исчезают тексты партий. А потом однажды я читаю (петитом в уголке газеты): вчера в Рейкьявике состоялась такая-то партия матча на первенство мира. На 42-м ходу победили черные. А кто играл черными? И кого они победили? И что там вообще происходит, в Рейкьявике?.. Так я впервые был озадачен советской прессой. О, это умение сказать и не сказать! Уже много лет спустя, в андроповские времена, всей стране поставило мозги раком сообщение ТАСС о южнокорейском лайнере, нарушившем наше воздушное пространство: "На подаваемые сигналы и предупреждения советских истребителей не реагировал и продолжал полет в сторону Японского моря". Как это: продолжал полет в сторону Японского моря? По горизонтали или по вертикали? Стреляли по нему или нет? Военный был самолет или все-таки пассажирский? Понимай как хочешь. А еще лучше не понимай. Напрягись вместе со всем советским народом -- и не пойми. Дорога в стройотряд: плацкартное купе, оккупированное молодежью семидесятых с гитарами в руках и либерализмом в башках. Человек, наверное, двадцать набилось. А на нижней полке, свернувшись калачиком, спит бабка -- полметра той бабки, не больше... Ну и бог с ней. Поехали! Взяли чаю, накатили какой-то спиртной ерунды, расчехлили гитары, и началось вперемежку: Высоцкий да Ким, да какой-то самострок, да Визбор с Окуджавой... Допелись до Галича. А что нам, молодым-бесстрашным!.. А бабка спит себе -- глуховатая, слава богу, да и, мягко говоря, не городская. Спели "Облака", дошли до "Памятников". Пока допели, поезд как раз притормозил и остановился. -- И будут бить барабаны! Тра-та-та-та Бабка зашевелилась, приподнялась, мутно поглядела вокруг и сказала: -- А-а... Галич... И снова легла. Тут нам, молодым-бесстрашным, резко похужело. Бабка-то бабка, а в каком чине? Нехорошая настала тишина, подловатая... В этой тишине поезд, лязгнув сочленениями, дернулся, и мимо окна проплыло название станции. Станция называлась - Галич. А моего приятеля Володю Кара-Мурзу в те же годы исключали из комсомола за "аморальное поведение". "Аморалка" состояла в том, что он пел песни Окуджавы. Через пару лет комсорг, исключавший Володю, прославился тем, что развелся с женой, брат которой был арестован по диссидентским делам. В заявлении о разводе этот прекрасный человек прямо написал, что не хочет жить с родственницей врага народа. Это у них, стало быть, "моралка". Сейчас он полковник ГРУ. Но это так, к слову. В конце спектакля "Большевики" по случаю того, что Ленин еще не умер, Совнарком в полном составе вставал и пел "Интернационал". Вставал и зал. А куда было деваться? Впрочем, я, молодой дурак, вставал, помню, совершенно искренне. А отец моего друга Володи Кара-Мурзы не встал. Спустя несколько минут уже на площади Маяковского к нему подошли двое и поинтересовались: а чего это он не встал? Кара-Мурза объяснил -- и его арестовали. Вот такая волшебная сила искусства... В станционном буфете у столика стояла женщина и разглядывала кусочек, оставшийся от съеденной булочки. -- Где же мак-то? -- наконец она спросила. -- Чево? -- не поняла буфетчица. -- Я говорю: где же мак-то? Я уж почти всю булочку съела, а мака так и нету... -- Не знаю, -- отрезала буфетчица. -- У меня все булочки с маком! -- Так вот мака-то нету. Я-то ем, ем, все думаю: мак-то будет когда? -- А ты посмотри, может, он в конце там, -- обнадежил кто-то из сочувствующих. -- Да чего ж смотреть, уж ничего не осталось! -- в сердцах крикнула женщина. -- Нету мака-то! Этот диалог дословно записал отец, при сем присутствовавший. Год на дворе стоял семьдесят девятый. Что мака не будет, было уже, в общем, понятно. В театры я проходил по студенческому билету, но шел, разумеется, не на галерку, а, дождавшись темноты, пробирался в партер, где всегда были свободные места из невыкупленной "брони". Таким образом оказался я и в партере театра Моссовета, где армянский театр играл шекспировского "Кориолана" -- на армянском языке, с русским переводом. Я прополз по темному проходу, нащупал высмотренное заранее свободное кресло, сел и стал шарить руками в поисках наушников. -- Держите, -- с акцентом сказал голос рядом. -- А вы? -- шепнул я. -- Мне не надо, -- ответил голос. И я надел наушники. Хорен Абрамян был замечательным Кориоланом -- огромным, страстным... В антракте зажегся свет, и вдруг весь партер, по преимуществу, разумеется, состоявший из московских армян, повернулся в мою сторону и стал кланяться, улыбаться, воздевать руки и слать приветы. Секунд пять я пытался вспомнить, чем бы мог заслужить такую любовь московской армянской общины, прежде чем догадался, что все эти знаки внимания адресованы не мне, а человеку рядом со мной -- тому самому, который отдал мне наушники. Я обернулся. Это был маршал Баграмян. Это со мною случилось году эдак в семьдесят седьмом. Режиссер Колосов снимал телефильм про то, как его жена, народная артистка Касаткина, будучи советским корреспондентом, гибнет в Бейруте от руки израильской военщины. Бейрут нашли в Троицком переулке -- там были такие развалины, что никаких бомбежек не надо. Подожгли несколько дымовых шашек -- вот тебе и Бейрут. Палестинских беженцев подешевле набрали в Институте культуры, и в ясный весенний день я за три рубля несколько раз сбегал туда-сюда из дымящихся развалин на тротуар, а народная артистка Касаткина как раз в это время несколько раз умерла насильственной смертью от руки израильской военщины. Израильской военщиной были несколько здоровенных грузин, найденных ассистентами Колосова там же, в Левобережном очаге культпросветработы... И в целом тоже -- очень правдивое получилось кино. ...А еще до приезда Демичева в "Табакерку", и тоже на "Маугли", к нам в подвал пришли Джессика Тенди и Хьюм Кронин -- знаменитая бродвейская пара. Ромео и Джульетту они играли чуть ли не до войны. А на гастроли в СССР артисты приехали в 1980-м -- и это одно уже выдавало некоторую их оторванность от политических реалий. Пожилым бродвейцам наш спектакль очень понравился. Маленькая Джессика, прослезившись, говорила, что хочет быть молодой и играть вместе с нами; Хьюм, высокий жилистый старикан, оказался человеком несколько более практичным. Он сказал, что все это покупает. При этих словах г-- н Кронин обвел пальцем пространство нашей студии -- вместе со всеми студийцами, педагогами и лично Олегом Табаковым. Далее г-- н Кронин конкретизировал свое предложение: переезд в Америку, гастроли на Бродвее, тур по Европе... А на дворе, напоминаю, восьмидесятый год: Афганистан, бойкот Московской Олимпиады, и наши ВВС уже готовятся сбивать пассажирские авиалайнеры. Олег Табаков, человек, значительно менее оторванный от этих реалий, мягко заметил бродвейскому мечтателю, что предвидит некоторые сложности с выездом такого количества советских студентов на ПМЖ в Соединенные Штаты Америки... На что Хьюм ответил: -- Никаких сложностей. С Госдепартаментом я договорюсь Как было объяснить этому марсианину, что такое "выездная комиссия"? Олег Табаков, как мог, познакомил коллегу с обстановкой на шарике. Опечаленный политинформацией, американец спросил, не может ли он сделать нам какой-нибудь подарок. Табаков честно ответил, что может. Через несколько месяцев Олега Павловича пригласили в американское посольство и вручили роскошный звукооператорский пульт. Этот царский подарок служил студии многие годы. Спустя почти двадцать лет Джессика получила "Оскара" за главную женскую роль в фильме "Шофер мисс Дейзи". Ей было уже за восемьдесят... Весть о ее смерти и смерти Хьюма (он умер совсем недавно, глубоким стариком) неожиданно сильно опечалила меня. Хорошим людям жизнь к лицу... Вместо года на Бродвее советская власть разрешила нам две недели гастролей в Венгрии. И вот в последних числах мая 1980-го года я шагал по Будапешту -- свободный, как перышко в небе. Мне нравился Будапешт, но еще больше нравилось ощущение абсолютной свободы. Я брел, куда глаза глядят, и набрел на лавочку, в витрине которой штабелями лежали джинсы. Настоящие! Не подольский "самострок", сваренный в кастрюле, а натуральные "левайсы" Ровесники поймут мои чувства без слов, а молодежи все равно не объяснить. Я судорожно захлопал себя по карманам -- и понял, что все мои хилые форинты остались в гостинице. Сердце оборвалось, но интеллект работал, как часы. Я подошел к ближайшему углу, записал название улицы, вернулся к лавочке, записал номер дома, идентифицировал место на карте -- и рванул в гостиницу. Уже с форинтами в кармане, выбегая из отеля, я столкнулся с Катариной, нашей переводчицей и гидом. -- О, ВиктОр! -- обрадовалась она. -- Как хорошо, что вы тут! Мы идем в музеум: Эль Греко, Гойя... Какой Эль Греко -- левайсы штабелями! Я, как мог, объяснил Катарине экстремальность ситуации, но не убедил. -- Джинсы -- завтра, -- сказала она. И тут я Катарину напугал: -- Завтра может не быть. -- Почему не быть? -- В глазах мадьярки мелькнула тревога: может быть, я знаю что-- то о планах Варшавского Договора? Почему бы завтра в Будапеште джинсам -- не быть? Но я не был похож на человека из Генштаба, и Катарина успокоилась. -- Быть! -- сказала она. -- Завтра джинсы -- быть! А сейчас -- музеум... Репутация культурного юноши была мне дорога, и я сдался. И пошел я в музеум, и ходил вдоль этого Эль Греко, а на сердце скребли кошки, и все думал: ох, пролечу. Не достанется. Расхватают. Закроют... Но Катарина была права -- джинсы "быть" в Венгрии и назавтра. На каждом углу и сколько хочешь. Я носил их лет пятнадцать. Шел восемьдесят четвертый год. Я торчал, как вкопанный, перед зданием ТАСС на Тверском бульваре. В просторных окнах-витринах светилась официальная фотохроника. На центральной фотографии -- на Соборной площади в Кремле, строго анфас, рядышком -- стояли король Испании Хуан Карлос и товарищ Черненко. Об руку с королем Испании Хуаном Карлосом стояла королева София; возле товарища Черненко имелась супруга. Руки супруги товарища Черненко цепко держали сумочку типа ридикюль. Но бог с нею, с сумочкой -- лица! Меня охватил антропологический ужас. Я не был диссидентом, я был вольнодумец в рамках, но этот контраст поразил меня в самое сердце. Я вдруг ощутил страшный стыд за то, что меня, мою страну представляют в мире и вселенной -- эти, а не те. В одну секунду я стал антисоветчиком -- по эстетическим соображениям. В том же, восемьдесят четвертом, я сдуру увязался за своими приятелями на Кавказ. Горная романтика... Фишт... Пшеха-су... Как я вернулся оттуда живой, до сих пор понять не могу. Зачем-то перешли пешком перевал Кутх, -- а я даже спортом никогда не занимался. Один идиотский энтузиазм... Кутх случился у нас субботу, а ранним утром в воскресенье мы вывалились на трассу Джава-- Цхинвали и сели поперек дороги, потому что шагу больше ступить не могли. Вскоре на горизонте запылил этот грузовик -- торговый люд ехал на рынок. Не взяв ни рубля, нас вместе с рюкзаками втянули под брезент. Войны еще не было, сухого закона тоже; у ближайшего сельпо мужчины выскочили из грузовика и вернулись, держа в пальцах грозди пузырей с огненной водой. А я был совершенно непьющий, о чем немедленно предупредил ближайшего грузина. -- Не пей, просто подержи, -- разрешил он, передавая мне полный до краев стакан. И встав в полный рост в несущемся на Цхинвали грузовике, сказал: -- За русско-грузинскую дружбу И я, не будучи ни русским, ни грузином, все это зачем-то выпил. Чья-- то заботливая рука тут же всунула мне в растопыренную ладонь лаваш, кусок мяса и соленый огурец. Когда ко мне вернулось сознание, стакан в другой руке опять полон. -- Я больше пить не буду! -- запротестовал я. Грузин пожал плечами -- дело хозяйское -- и сказал: -- За наших матерей В Цхинвали меня сгружали вручную -- как разновидность рюкзака. Но сегодня, после всего, что случилось в тех благословенных краях за двадцать лет, я думаю: может быть, я мало выпил тогда за русско-грузинскую дружбу? ...состоялась, пока я был в армии. Вот как это было. Дед, старый троцкист, лежал в больнице для старых большевиков (старым большевиком была бабушка). При переоформлении каких-то больничных бумаг у бабушки и попросили свидетельство о браке, и тут выяснилось, что дедушка -- никакой бабушке не муж, а просто сожитель. В двадцать пятом году они забыли поставить в известность о своей личной жизни государство, отмирание которого все равно ожидалось по причине победы коммунизма. Но коммунизма не случилось, а в 1981-м лечить постороннего старика в бабушкиной партийной больнице отказались наотрез. Делать нечего: мой отец написал за родителей заявления и понес их в ЗАГС. Отец думал вернуться со свидетельством о браке. Фигушки В ЗАГСе бабушке с дедушкой дали два месяца на проверку чувств. За пятьдесят шесть лет совместной жизни бабушка с дедушкой успели проверить довольно разнообразные чувства, но делать нечего -- проверили еще. Потом -- как вступающим в брак в первый раз -- им выдали талоны на дефицитные продукты и скидки на кольца. Отец взял такси и привез стариков на место брачевания. Сотрудница ЗАГСа пожелала им долгих совместных лет жизни. За свадебным столом сидели трое детей предпенсионного возраста. Году эдак в восемьдесят четвертом случилось одно из первых моих выступлений: на окраине Москвы, в парке имени Дзержинского. Дзержинского там как раз не хватало. Придя за кулисы, я обнаружил пьяного в зюзю конферансье -- москонцертовского детинушку в розовой рубахе. Детинушка явно нуждался в расстреле. -- Старик, -- сказал он, когда я втолковал ему, что в числе прочих приглашен выступать. -- Как тебя объявить? Видя состояние товарища по эстраде, я печатными буквами написал в тетрадке свое имя и фамилию, выдрал лист и отдал его в нетрезвые руки. Конферансье прочел и сказал: -- Это мало. -- Нет-нет, -- торопливо заметил я. -- Совсем не мало. Больше ничего не надо! -- Старик! -- ответил детинушка и, приобняв меня, обдал запахом, свойственным этой местности, особенно с утра по выходным. -- Ты не волнуйся, я тебя объявлю. Это моя работа -- подать артиста публике... И он меня подал. -- Выступает! -- торжественно крикнул детинушка, как будто за кулисами ждал выхода как минимум Кобзон. -- Лауреат премии журнала "Крокодил", лауреат "Клуба 12 стульев" "Литературной газеты", лауреат... Минуты за полторы он напророчил мне все звания, которые предстояло получить в ближайшее десятилетие -- и закончил: -- Виталий Шендрякевич! В восемьдесят шестом черт дернул меня подать документы в аспирантуру ГИТИС. Сдавши на пятерки специальность и что-- то еще, я доковылял до экзамена по истории партии. (Другой истории, как и другой партии, у нас не было.) Взявши билет, я расслабился, потому что сразу понял, что сдам на пять. Первым вопросом была дискуссия по нацвопросу на каком-то раннем съезде (сейчас уже, слава богу, не помню, на каком), а вторым -- доклад Андропова к 60-летию образования СССР. Я все это, как назло, знал и, быстренько набросав конспект ответа, принялся слушать, как допрашивают абитуру, идущую по разнарядке из братских республик. У экзаменационного стола мучалась девушка Лена. Работники приемной комиссии тщетно допытывали ее о самых простых вещах. Зоя Космодемьянская рассказала немцам больше, чем Лена в тот вечер -- экзаменаторам. Проблема экзаменаторов состояла в том, что повесить Лену они не могли: это был ценный республиканский кадр, который надо было принять в аспирантуру. -- Ну, хорошо, Лена, -- сказали ей наконец, -- вы только не волнуйтесь. Назовите нам коммунистов, героев гражданской войны! -- Чапаев, -- сказала Лена, выполнив ровно половину условия. -- Так, -- комиссия тяжко вздохнула. -- А еще? -- Фурманов, -- сказала Лена, выполнив вторую половину условия. Требовать от нее большего было совершенно бесполезно. Комиссионные головы переглянулись промеж собой, как опечаленный Змей Горыныч. -- Лена, -- сказала одна голова. -- Вот вы откуда приехали? Из какого города? -- Фрунзе, -- сказала Лена. Змей Горыныч светло заулыбался и закивал всеми головами, давая понять девушке, что в поиске коммуниста-- героя она на верном пути. -- Фрунзе! -- не веря своему счастью, сказала Лена. -- Ну, вот видите, -- сказала комиссия. -- Вы же все знаете, только волнуетесь... Получив "четыре", посланница советской Киргизии освободила место у стола, и я пошел за своей пятеркой с плюсом. Мне не терпелось отблагодарить экзаменаторов за их терпение своей эрудицией. Первым делом я подробно изложил ленинскую позицию по национальному вопросу. Упомянул про сталинскую. Отдельно остановился на дискуссии по позиции группы Рыкова-- Пятакова. Экзаменаторы слушали все это, мрачнея от минуты к минуте. К концу ответа у меня появилось тревожное ощущение, что я рассказал им что-- то лишнее. -- Все? -- сухо поинтересовалась дама, чьей фамилии я, к ее счастью, не запомнил. Я кивнул. -- Переходите ко второму вопросу. Я опять кивнул и начал цитировать доклад Юрия Владимировича Андропова, крупными кусками застрявший в моей несчастной крупноячеистой памяти. Вывалив все это наружу, я посчитал вопрос закрытым. И совершенно напрасно. -- Когда был сделан доклад? -- поинтересовалась дама. Я прибавил к двадцати двум шестьдесят и ответил: -- В восемьдесят втором году. В декабре. -- Какого числа? -- уточнила дама. -- Образован Союз? Двадцать второго. -- Я спрашивала про доклад. -- Не знаю, -- я мог предположить, что доклад случился тоже двадцать второго декабря, но не хотел гадать. Мне казалось, что это не принципиально. -- В декабре, -- сказал я. -- Числа не знаете, -- зафиксировала дама и скорбно переглянулась с другими головами. И вдруг, в долю секунды, я понял, что не поступлю в аспирантуру. И, забегая вперед, скажу, что угадал. В течение следующих двадцати минут я не смог ответить на простейшие вопросы. Самым простым из них была просьба назвать точную дату подписания Парижского договора о прекращении войны во Вьетнаме. Впрочем, если бы я вспомнил дату, меня бы попросили перечислить погибших вьетнамцев поименно. Шансов не было. Как некогда говорил нам, студийцам, Костя Райкин: "Что такое страшный сон артиста? Это когда тебя не надо, а ты есть". Я понял, что меня -- не надо, взял свои два балла и пошел прочь.

Популярность: 14, Last-modified: Wed, 05 Oct 2005 18:19:22 GMT